XV
Много было телефонных звонков, много речей в защиту преступника, потом от его матери пришло длинное письмо с прощением, и, наконец, порешили, что Дилл останется. Неделю мы прожили спокойно. После этого мы, кажется, уже не знали покоя. Всё стало как в страшном сне.
Это началось однажды вечером после ужина. Дилл ещё был у нас; тетя Александра сидела в своём кресле в углу, Аттикус - в своём; мы с Джимом растянулись на полу и читали. Неделя прошла мирно: я слушалась тетю; Джим, хоть и стал уже слишком большой для нашего домика на платане, помогал нам с Диллом мастерить для него новую верёвочную лестницу; Дилл придумал новый верный способ выманить Страшилу Рэдли из дому и самим остаться целыми и невредимыми: надо просто насыпать лимонных леденцов по дорожке от чёрного хода Рэдли до калитки, и он сам пойдёт по ней, как муравей. В дверь постучали. Джим пошёл открывать, потом вернулся и сказал, что это мистер Гек Тейт.
– Так пригласи его войти, - сказал Аттикус.
– Я уже приглашал. Там во дворе ещё какие-то люди, они хотят, чтоб ты вышел к ним.
В Мейкомбе взрослые остаются за дверью только в двух случаях: если в доме покойник и если замешана политика.
Я подумала, кто же это умер? Мы с Джимом пошли было к дверям, но Аттикус крикнул:
– Сидите дома!
Джим погасил свет в гостиной и прижался носом к стеклу. Тетя Александра запротестовала.
– Одну секунду, тетя, - сказал он, - я только посмотрю, кто там пришёл.
Мы с Диллом стали смотреть в другое окно. Аттикуса окружили какие-то люди. Кажется, они говорили все разом.
– ...завтра переведём его в окружную тюрьму, - говорил мистер Тейт. - Я вовсе не хочу никаких неприятностей, но не могу поручиться, что их не будет... – Не глупите, Гек, - сказал Аттикус. - Мы не где-нибудь, а в Мейкомбе.
– ...говорю, мне просто неспокойно.
– Гек, мы для того и получили отсрочку, чтобы не надо было ни о чём беспокоиться, -сказал Аттикус. - Сегодня суббота. Суд, вероятно, состоится в понедельник. Неужели вы не можете подержать его здесь одну ночь? Навряд ли кто-нибудь в Мейкомбе поставит мне в вину, что я не отказываюсь от клиента, все знают - времена сейчас тяжёлые.
Все вдруг развеселились, но сейчас же затихли, потому что мистер Линк Диз сказал:
– Из здешних-то никто ничего не затевает, меня беспокоит эта шатия из Старого Сарэма... А вы не можете добиться... как это называется, Гек?
– Передачи дела в другой округ, - подсказал мистер Тейт. - Сейчас от этого, кажется, толку не будет.
Аттикус что-то сказал, я не расслышала. Обернулась к Джиму, но он только отмахнулся -молчи, мол.
– ...и потом, - продолжал Аттикус погромче, - вы ведь не боитесь этой публики, верно?
– ...знаете, каковы они, когда налакаются.
– По воскресеньям они обычно не пьют, они полдня проводят в церкви, - сказал Аттикус.
– Ну, это случай особый, - сказал кто-то.
Они все гудели и переговаривались, и, наконец, тетя сказала - если Джим не зажжёт свет в гостиной, это будет позор для всей семьи. Но Джим не слышал.
– ...не пойму, во-первых, чего ради вы за это взялись, Аттикус, - говорил мистер Линк Диз.
- Вы на этом деле можете всё потерять. Всё как есть.
– Вы серьёзно так думаете?
Когда Аттикус задаёт этот вопрос - берегись! «Ты серьёзно думаешь сделать этот ход, Глазастик?» Хлоп, хлоп, хлоп - и на доске не остаётся ни одной моей шашки. «Ты серьёзно так думаешь, сын? Тогда почитай-ка вот это». И целый вечер Джим мается, одолевая речи Генри В.
Грейди.
– Послушайте, Линк, может быть, этот малый и сядет на электрический стул, но сначала все узнают правду, - ровным голосом сказал Аттикус. -
А вы её знаете.
Поднялся ропот. Аттикус шагнул назад к крыльцу, но все подступили ближе, и шум стал каким-то зловещим.
– Аттикус! - вдруг крикнул Джим. - Телефон звонит!
Все вздрогнули от неожиданности и отодвинулись; этих людей мы видели каждый день: тут были лавочники, кое-кто из мейкомбских фермеров; тут были и доктор Рейнолдс и мистер Эйвери.
– Так ты подойди к телефону, - отозвался Аттикус.
Все засмеялись и разошлись. Аттикус вошёл в гостиную, щёлкнул выключателем и увидел, что Джим сидит у окна весь бледный, только кончик носа красный, потому что он был прижат к стеклу.
– Что это вы тут сидите в темноте? - удивился Аттикус.
Джим смотрел, как он сел в кресло и взялся за вечернюю газету. Иногда мне кажется, Аттикус все самые важные события своей жизни обдумывает на досуге, укрывшись за страницами «Мобил реджистер», «Бирмингем ньюс» и «Монтгомери эдвертайзер».
Джим подошёл к Аттикусу.
– Они приходили за тобой, да? Они хотели с тобой расправиться?
Аттикус опустил газету и поглядел на Джима.
– Чего это ты начитался? - спросил он. Потом прибавил добрым голосом: - Нет, сын, это наши друзья.
– Это не... не шайка? - Джим смотрел исподлобья.
Аттикус хотел сдержать улыбку, но не сумел.
– Нет, у нас в Мейкомбе не бывает разъярённой толпы и прочих глупостей. Я никогда не слыхал, чтобы у нас свирепствовали банды.
– Одно время ку-клукс-клан охотился на католиков.
– Я и про католиков в Мейкомбе никогда не слыхал, - сказал Аттикус. - Ты что-то путаешь.
Давно уже, примерно в девятьсот двадцатом году, тут существовал ку-клукс-клан, но это была по преимуществу организация политическая. И никого они тогда не могли испугать. Как-то они устроили демонстрацию у дома мистера Сэма Ливи, по Сэм вышел на крыльцо и сказал, что, видно, плохи их дела, раз они ходят вокруг него в балахонах, которые из его же полотна и шили.
До того их застыдил, что они ушли.
Семейство Ливи отвечало всем требованиям, которые предъявлялись в Мейкомбе к людям благородным: Ливи употребляли с пользой свой ум и способности, и уже пять поколений жили в нашем городе на одном и том же месте.
– Ку-клукс-клан умер и никогда не воскреснет, - сказал Аттикус.
Я пошла проводить Дилла, потом вернулась и из-за двери услышала, как Аттикус говорит тете:
– ...наравне со всеми готов отдать дань уважения женщинам Юга, но отнюдь не жертвовать человеческой жизнью в угоду мифу, защищая их от опасности, которая им не грозит.
Голос у него был такой... я подумала - опять они ссорятся.
Я пошла искать Джима, он был у себя - лежал на кровати и о чём-то думал.
– Они поругались? - спросила я.
– Вроде того. Она всё донимает его из-за Тома Робинсона. Она почти что сказала Аттикусу, что он позорит всю семью. Я... я боюсь, Глазастик.
– Чего боишься?
– Боюсь за Аттикуса. Вдруг с ним что-нибудь случится?
Я стала его расспрашивать, но Джим напустил на себя таинственность и только и отвечал -отвяжись да не приставай.
Назавтра было воскресенье. В перерыве между воскресной школой и службой все вышли немножко размяться, и я увидела во дворе Аттикуса, его окружили какие-то люди. Тут был и мистер Гек Тейт, и я подумала, может, он прозрел и поверил в бога. Раньше он никогда не ходил в церковь. Тут был даже мистер Андервуд. Мистер Андервуд никогда нигде не бывал и ничем не занимался, кроме «Мейкомб трибюн» - он один был и владельцем газеты, и редактором, и наборщиком. С утра до ночи он не отходил от своего линотипа и только, чтобы подкрепиться, отпивал по глотку вишнёвки - у него тут же всегда стоял целый кувшин. Он редко выходил узнавать новости, люди сами к нему приходили и рассказывали. Говорили, он весь номер газеты сам сочиняет и сам печатает на своём линотипе. И это было очень похоже на правду. Уж, наверно, случилось что-то необыкновенное, раз мистер Андервуд вылез на свет божий.
Я перехватила Аттикуса на пороге, и он сказал - Тома Робинсона перевели в мейкомбскую тюрьму. И сказал ещё, пожалуй, не мне, а себе - если б его с самого начала тут держали, ничего бы и не было, всё сошло бы спокойно. Он сел на своё место в третьем ряду и запел «Приближусь я к тебе, господь», он немного отставал от всех, и его густой голос звучал совсем отдельно. Он никогда не садился вместе с нами. В церкви он любил быть сам по себе.
По воскресеньям все в доме делают вид, что всё хорошо, а с тех пор, как у нас поселилась тетя Александра, стало ещё противнее. Сразу после обеда Аттикус удирал к себе в кабинет, иногда мы заглянем к нему, а он сидит, откинувшись в вертящемся кресле, и читает. Тетя Александра укладывалась на два часа вздремнуть и грозилась - пусть только мы попробуем шуметь во дворе, когда все соседи отдыхают. Джим тоже дожил до такого возраста, что уходил к себе с целой кипой футбольных журналов. Нам с Диллом только и оставалось в воскресенье втихомолку играть на Оленьем лугу.
Стрелять из духового ружья по воскресеньям не разрешалось, и мы с Диллом погоняли немного по лугу футбольный мяч Джима, но это было скучно. Дилл сказал - пойдём поглядим, может, удастся увидеть Страшилу Рэдли. Я сказала - пожалуй, нехорошо к нему приставать, и начала рассказывать Диллу про всё, что случилось за эту
зиму. Он слушал и удивлялся.
К ужину мы разошлись по домам, а после ужина мы с Джимом собирались, как всегда, весь вечер читать, но тут Аттикус нас удивил: он вышел в гостиную, и в руках у него был длинный электрический провод. И на одном конце - лампочка.
– Я ненадолго уйду, - сказал он. - Когда вернусь, вы все будете уже в постели, так что пожелаю вам спокойной ночи.
Надел шляпу и вышел из дому с чёрного хода.
– Он берёт машину, - сказал Джим.
У нашего отца были свои странности: во-первых, он никогда не ел сладкого, во-вторых, любил ходить пешком. Сколько я себя помню, в гараже всегда стоял чистенький, аккуратный «шевроле», и Аттикус всегда разъезжал на нём по делам, но в самом Мейкомбе в свою контору и обратно он по два раза в день ходил пешком, а это означало около двух миль. Он говорил: ходьба - это его единственный спорт. А в Мейкомбе считают: если человек идёт пройтись просто так, без определённой цели, значит, он и вообще такой - ни к чему не стремится и ничего никогда не достигнет.
Потом я пожелала тете и брату спокойной ночи и давно уже лежала и читала, и тут в комнате Джима начался какой-то непонятный шум. Ко сну он обычно готовился не так, я каждый звук знала наизусть, и я постучалась к нему.
– Ты почему не ложишься?
– Сбегаю ненадолго в город. - Он натягивал штаны.
– А зачем? Уже почти десять часов.
Это он знал, по всё равно собрался уходить.
– Тогда и я с тобой. И если ты скажешь не ходить, я всё равно пойду, слышишь?
Джим понял, что так просто я дома не останусь, придётся со мной драться, а значит, злить тетю, и нехотя сдался.
Я быстро оделась. Мы подождали, пока у тети погас свет, и тихо вышли с заднего крыльца.
Ночь была тёмная, безлунная.
– Дилл тоже захотел бы пойти, - прошептала я.
– Пускай идёт, - хмуро ответил Джим.
Мы перескочили через низенькую ограду, перешли двор мисс Рейчел и стали под окном Дилла. Джим крикнул перепелом.
За стеклом появилось лицо Дилла, сразу исчезло, а через пять минут он отворил окно и вылез к нам.
Как человек бывалый, он не стал ни о чём спрашивать, пока мы не вышли на улицу.
– Что случилось?
– У Джима бродячий приступ.
Кэлпурния говорила - у всех мальчишек в его годы бывает бродячая болезнь.
– Просто так захотелось, - сказал Джим. - Просто так.
Миновали дом миссис Дюбоз, он стоял пустой, с закрытыми ставнями, камелии чуть виднелись среди разросшейся крапивы и полыни. До угла - до почты - оставалось пройти ещё восемь домов.
Южная сторона площади была пустынна. На каждом углу щетинились огромные араукарии, между ними, в свете уличных фонарей поблескивала железная коновязь. Свет горел ещё в общественной уборной, а больше с этой стороны здания суда не было ни огонька.
Площадь перед судом была квадратная, со всех сторон магазины, в них, где-то в глубине, тоже виднелся слабый свет.
Когда Аттикус только начал работать адвокатом, его контора помещалась в самом здании суда, по через несколько лет он перебрался в здание городского банка, там было тише и спокойнее. Мы завернули за угол и увидели перед банком машину «шевроле».
– Он здесь, - сказал Джим.
Но Аттикуса здесь не было. К его конторе вёл длинный коридор. Будь за его дверью свет, мы бы увидели табличку с небольшими чёткими буквами: АТТИКУС ФИНЧ, АДВОКАТ. Сейчас тут было темно.
Джим ещё раз всмотрелся в темноту за стеклянной дверью банка. Нажал ручку двери.
Заперто.
– Пройдём-ка по улице. Может, он зашёл к мистеру Андервуду.
Мистер Андервуд не только выпускал газету «Мейкомб триб юн», он и жил в редакции.
Вернее, над ней. О том, что происходит в суде и в тюрьме, он узнавал, просто-напросто глядя из окна второго этажа. Его дом стоял на северо-западном углу площади, идти к нему надо было мимо тюрьмы.
Тюрьма была самым почтенным и самым безобразным зданием во всём Мейкомбе. Аттикус говорил, такое мог бы придумать кузен Джошуа Сент-Клер. И правда - это было как в бреду. Все дома в городе простые и обыкновенные, с прямыми широкими фасадами и покатыми крышами, и вдруг ни с того ни с сего торчит крохотный готический храмик - одна камера в ширину, две в высоту, и всё это дополняется контрфорсами и зубчатыми башенками. А оттого, что фасад тюрьмы был из красного кирпича и в окнах, какие бывают только в церкви, виднелись толстые стальные решётки, всё это выглядело совсем уж неправдоподобно. И добро бы ещё эта нелепость стояла на каком-нибудь одиноком холме, но она была втиснута между «Скобяными изделиями» Тиндела и редакцией «Мейкомб трибюн». Тюрьма у нас в Мейкомбе вызывала постоянные споры - хулители говорили - это точь-в-точь уборная времён королевы Виктории; а их противники уверяли - такое здание придаёт городу почтенный, благородный вид, и заезжему человеку нипочём не догадаться, что там внутри полно черномазых.
Мы шли по тротуару и вдруг увидели поодаль одинокий огонек.
– Странно, - сказал Джим, - у тюрьмы снаружи фонаря нет.
– Вроде это лампочка над дверью, - сказал Дилл.
Сквозь прутья решётки из окна второго этажа свисал длинный провод. В свете голой, без колпака, лампочки сидел у входа Аттикус. Он, видно, принёс из своей конторы стул, приставил его к двери и теперь читал, не обращая никакого внимания на мотыльков и всякую ночную мошкару, которая вилась у него над головой.
Я хотела побежать, но Джим схватил меня за руку.
– Не ходи к нему, - сказал он, - ещё рассердится. Он здесь - и всё в порядке, пошли домой. Я только хотел посмотреть, где он.
Мы стали наискосок переходить площадь, и тут по Меридианскому шоссе медленно, одна за другой, подъехали четыре запыленные машины. Они обогнули площадь, миновали банк и остановились напротив тюрьмы.
Из машин никто не вышел. Аттикус поднял голову от газеты. Аккуратно её сложил, опустил на колени и сдвинул шляпу на затылок. Похоже, он ждал, что они приедут.
– Пошли, - прошептал Джим.
Мы кинулись через площадь, потом по улице и спрятались за киоском. Джим осторожно выглянул.
– Можно ещё поближе, - сказал он.
Мы побежали к магазину Тиндела - отсюда было совсем близко, нам всё видно, а нас никто не заметит.
Приезжие по одному, по двое вылезали из машин. Сначала они были как тени, потом двинулись к тюрьме, и при свете стало видно, что все они большие, плотные. Аттикус не двинулся с места. Широкие спины заслонили его от нас.
– Он здесь, мистер Финч? - спросил кто-то.
– Здесь, - отозвался Аттикус. - Он спит, не разбудите его.
Много позже я поняла, как жутко и смешно это было при тех далеко не забавных обстоятельствах, но отца послушались: люди стали говорить вполголоса.
– Вы знаете, зачем мы пришли, - сказал кто-то другой. - Отойдите от двери, мистер Финч.
– Поезжайте домой, Уолтер, - вежливо сказал Аттикус. - Гек Тейт где-то поблизости.
– Чёрта с два! - сказал ещё кто-то. - Гек со своими подручными рыщет по лесу, до утра оттуда не вылезет.
– Вот как? С чего бы это?
– Ищет ветра в поле, - был краткий ответ. - Вы про это не думали, мистер Финч?
– Думал, но не верил. - Голос моего отца звучал всё так же спокойно. - Что ж, это меняет дело, не так ли?
– Ну, ясно, - сказал ещё чей-то бас. Говорившего было не разглядеть.
– Вы серьёзно так думаете?
Второй раз за два дня я слышала от Аттикуса этот вопрос - значит, сейчас кому-то достанется на орехи. На это стоит поглядеть! Я вывернулась из-под руки Джима и во весь дух побежала к Аттикусу.
Джим вскрикнул и бросился за мной, но они с Диллом меня не догнали. Я протолкалась среди тёмных фигур, от которых шёл тяжёлый запах, и
выбежала в круг света.
– Аттикус, привет!
Я думала - вот он обрадуется! - но лицо у него сделалось такое, что всё моё веселье пропало. Глаза у него стали просто-напросто испуганные, но это сразу прошло, как только сквозь толпу пробрались Джим и Дилл.
Пахло спиртным перегаром и хлевом, я огляделась - все кругом были чужие. Не те, которые приходили вчера вечером. Меня бросило в жар от смущения: я так победоносно выскочила, а на меня смотрят совсем незнакомые люди!
Аттикус поднялся со стула, он двигался медленно, как старик. Он аккуратно разгладил газету по складкам и бережно отложил. Пальцы его слегка дрожали.
– Иди домой, Джим, - сказал он. - Отведи сестру и Дилла домой.
Мы привыкли, когда Аттикус что-нибудь велит, слушаться - может, и не всегда охотно, но быстро, - а тут Джим стоял с таким видом, будто и не собирался тронуться с места.
– Иди домой, я сказал.
Джим покачал головой. Аттикус уперся кулаками в бока - и Джим тоже, и так они стояли друг против друга, очень разные: у Джима мягкие каштановые волосы, карие глаза, продолговатое лицо, уши плотно прилегают к голове - он весь в маму, а у Аттикуса волосы чёрные с проседью, черты лица прямые, резкие, и всё-таки мне показалось, они похожи. Это потому, что оба смотрели вызывающе.
– Сын, я сказал: иди домой.
Джим только головой помотал.
– Вот я его отправлю домой, - сказал какой-то верзила, сгреб Джима за шиворот и так отшвырнул, что Джим едва удержался на ногах.
– Не тронь его!
И я наподдала этому дядьке ногой. Я была босиком и очень удивилась, что он весь сморщился, охнул и отступил. Я хотела стукнуть его по коленке, но попала слишком высоко.
– Хватит, Глазастик, - Аттикус взял меня за плечо. - Не лягайся и не брыкайся. Тише, -прервал он, когда я хотела что-то сказать в своё оправдание.
– А пускай они не трогают Джима, - сказала я.
– Ладно, мистер Финч, заберите их отсюда, - проворчал кто-то. - Даём вам на это дело пятнадцать секунд.
Аттикус стоял среди этих непонятных людей и старался заставить Джима послушаться. Он грозил, убеждал, наконец даже сказал:
– Я тебя прошу, Джим, уведи их.
А Джим в ответ упрямо твердил одно:
– Не пойду.
Мне всё это стало надоедать, но я чувствовала - Джим не зря упрямится, ведь он знает, как ему Аттикус задаст, когда уж мы все придём домой. Я стала осматриваться. Была тёплая летняя ночь, но почти на всех этих людях комбинезоны и грубые бумажные рубашки были застегнуты наглухо, до самого подбородка. Наверно, все они боятся простуды, подумала я, вот и рукава у них не засучены, и даже манжеты застегнуты. Те, кто был в шляпах, нахлобучили их на самые брови. И все они были какие-то мрачные, смотрели сонно, как будто им непривычно в такой поздний час оказаться на ногах. Я ещё раз поискала, нет ли тут хоть одного знакомого лица, они стояли полукругом, и того, что стоял посередине, я вдруг узнала.
– Привет, мистер Канингем!
Он меня словно и не слышал.
– Привет, мистер Канингем! Как у вас с ущемлением прав?
Положение дел Уолтера Канингема-старшего было мне хорошо известно, Аттикус когда-то подробно мне всё это растолковал. Рослый, плечистый, он как-то растерянно заморгал и сунул большие пальцы под лямки комбинезона. Казалось, ему не по себе; он откашлялся и посмотрел в сторону. Моё дружеское приветствие осталось без ответа.
Мистер Канингем был без шляпы, лоб его казался очень белым, а всё лицо, обожженное солнцем, особенно тёмным - наверно, всегда он ходит в шляпе. Он переступил с ноги на ногу -башмаки у него были огромные, грубые.
– Бы меня не узнаёте, мистер Канингем? Я Джин Луиза Финч. Вы нам один раз принесли орехов, помните?
Кажется, я старалась зря - ужасно неловко, когда случайный знакомый потом тебя не узнаёт.
– Я учусь вместе с Уолтером, - сделала я новую попытку. - Ведь это ваш сын, правда? Правда, сэр?
Мистер Канингем чуть заметно кивнул. Всё-таки
он меня узнал!
– Мы с Уолтером в одном классе, - продолжала я, - он очень хорошо учится. И он славный, - прибавила я, - правда, правда, он хороший. Один раз он приходил к нам обедать. Может быть, он вам про меня рассказывал, один раз я его поколотила, а он ничего, он правда славный. Вы ему передайте от меня привет, ладно?
Аттикус когда-то мне объяснил: если ты человек вежливый, говори с другими не про то, что интересно тебе, а про то, что интересно им. Мистеру Канингему, видно, было совсем не интересно слушать про своего сына, а мне так хотелось, чтоб ему не было скучно, и я с горя сделала последнюю попытку - может, всё-таки интереснее поговорить про ущемление.
– Ущемление - это очень неприятная штука, - стала я ему объяснять.
И тут, наконец, я заметила, что обращаюсь с речью к целой толпе. Все они смотрели на меня, некоторые даже рот раскрыли. Аттикус уже не приставал к Джиму, они оба стояли рядом с Диллом. И они тоже смотрели и слушали как заколдованные. Аттикус даже рот приоткрыл, а он всегда объяснял, что это не очень-то красиво. Наши взгляды встретились, и он закрыл рот.
– Знаешь, Аттикус, я вот говорю мистеру Канингему, конечно, когда ущемление прав, это очень плохо, но ты ведь говорил не волноваться, такие дела иногда долго тянутся... и вы уж как-нибудь общими силами выпутаетесь... И я окончательно замолчала и только думала, какая я дура. Видно, про ущемление хорошо разговаривать только в гостиной.
У меня даже голова вспотела: не могу я, когда целая куча народу на меня смотрит. Все стояли и молчали.
– Что случилось? - спросила я.
Аттикус не ответил. Я оглянулась на мистера Канингема, у него тоже лицо было невозмутимое. А потом он поступил очень странно. Он присел на корточки и обеими руками взял меня за плечи.
– Я ему передам от тебя привет, маленькая леди, - сказал он.
Встал, выпрямился и махнул огромной ручищей.
– Пошли отсюда! - крикнул он. - Поехали, ребята!
И так же, как пришли, по двое, по одному они двинулись, волоча ноги, к своим расхлябанным машинам. Захлопали дверцы, зачихали моторы - и все уехали.
Я обернулась к Аттикусу, а он, оказывается, отошёл и прислонился лбом к стене тюрьмы. Я подошла и потянула его за рукав.
– Теперь мы пойдём домой?
Он кивнул, достал платок, утер лицо и громко высморкался.
– Мистер Финч, - позвал из темноты, откуда-то сверху, тихий хриплый голос. - Они ушли?
Аттикус отошёл от стены и поднял голову.
– Ушли, - сказал он. - Поспи немного, Том. Они не вернутся.
С другой стороны в темноте раздался ещё один голос.
– Уж будьте уверены, что не вернутся, - сказал он резко. - Я всё время был начеку, Аттикус.
Из окна над редакцией «Мейкомб трибюн» высунулся мистер Андервуд с двустволкой в руках.
Было поздно, я устала, глаза у меня слипались: казалось, Аттикус и мистер Андервуд проговорят до утра, один - высунувшись из окна, другой - задрав к нему голову. Наконец Аттикус подошёл к нам, погасил лампочку над дверью тюрьмы и подхватил стул.
– Можно, я его понесу, мистер Финч? - попросил Дилл.
За всё время это были его первые слова.
– Спасибо, дружок.
И мы пошли к банку - Аттикус с Джимом впереди, я и Дилл за ними. Дилл тащил стул и поэтому шёл медленнее. Аттикус с Джимом ушли вперёд, и я думала, Аттикус его здорово ругает - почему не пошёл домой, - но ошиблась. Они как раз поравнялись с фонарём, и видно было: Аттикус поднял руку и взъерошил Джиму волосы - никаких других нежностей он не признавал.