IV
В школе дела мои и дальше шли не лучше, чем в первый день. В благих, но напрасных стараниях обучить меня «групповому действию» штат Алабама извёл целые мили бумаги и вагоны карандашей, а грандиозный план никак не претворялся в жизнь. К концу моего первого учебного года то, что Джим называл «десятичной системой Дьюи», распространилось уже на всю школу, так что мне не пришлось сравнить её с другими методами преподавания. Но было и ещё с чем сравнивать: Аттикус и дядя Джек когда-то учились дома, а знали всё на свете - во всяком случае, чего не знал один, то знал другой. И ведь отца столько лет подряд выбирали в законодательное собрание штата и каждый раз единогласно, а он понятия не имел о хитроумных приёмах, без которых, как полагали мои учителя, нельзя воспитать хорошего гражданина. Джима учили наполовину по «десятичной системе», а наполовину по самой обыкновенной - просто заставляли ломать голову над трудными задачками, и он как будто неплохо действовал что в группе, что в одиночку; но по Джиму судить нельзя: ещё не родился на свете человек, который придумал бы, как удержать его от чтения. Ну, а я знала только то, что вычитала из журнала «Тайм» и из всякой печатной страницы, какая дома попадалась мне под руку, а в классе еле-еле тянула лямку, в которую нас впрягла новая педагогическая система, принятая округом Мейкомб, и всё время мне казалось, что меня обкрадывают. Как и почему, я не понимала, но всё-таки зачем это нужно, чтобы я двенадцать лет подряд помирала со скуки?
Весь этот год уроки у меня кончались на полчаса раньше, чем у Джима, - он учился до трёх часов, - и я одна мчалась во весь дух мимо дома Рэдли и останавливалась только на нашей веранде, где мне уже ничто не грозило. Но однажды я на бегу заметила нечто такое, что задохнулась от неожиданности, огляделась по сторонам и повернула назад.
На самом краю участка Рэдли росли два виргинских дуба; корни их выползали на дорогу, она была вся неровная, горбатая. И вдруг в стволе одного дуба что-то блеснуло.
Из ямки, откуда выпал сучок, мне подмигивал, сверкая на солнце, комочек серебряной фольги. Я поднялась на цыпочки, ещё раз торопливо оглянулась и вытащила два пакетика жевательной резинки без верхней бумажной обёртки.
Я чуть было не сунула их сразу в рот, да вспомнила, где я. Побежала домой и уже на веранде осмотрела мою добычу. По виду жвачка была совсем свежая. Понюхала - пахнет вкусно.
Я лизнула жвачку и подождала немножко.
Осталась жива - и сунула всю её в рот; это была «двойная мятная».
Пришёл из школы Джим и сразу спросил, что это я жую и где столько взяла. Я сказала -нашла.
– Что найдёшь, есть нельзя.
– Так ведь я не на земле нашла, а на дереве.
Джим недоверчиво хмыкнул.
– Нет, правда, - сказала я. - Вон на том дубе, который поближе к школе.
– Выплюнь сейчас же!
Я выплюнула. Всё равно в жвачке почти уже не осталось никакого вкуса.
– Я полдня её жую и ещё не умерла, меня даже не тошнит.
Джим топнул ногой.
– Ты что, не знаешь, что те деревья даже трогать нельзя? Помрешь!
– Ты ведь тогда тронул стену!
– Это другое дело! Иди полощи горло сейчас же!
Слышишь?
– Не хочу, тогда весь вкус во рту пройдёт.
– Не станешь полоскать - скажу Кэлпурнии.
Пришлось послушаться Джима - с Кэлпурнией связываться не хотелось. Почему-то с тех пор, как я пошла в школу, наши отношения совсем изменились: Кэлпурния уже не тиранила меня, не придиралась и не мешалась в мои дела, а только потихоньку на меня ворчала. А я иной раз шла на большие жертвы, лишь бы её не сердить.
Близилось лето; мы с Джимом никак не могли его дождаться. Это была наша любимая пора: летом ночуешь на раскладушке на задней веранде, затянутой сеткой от москитов, или даже пробуешь спать в домике на платане; летом столько вкусного в саду, и всё вокруг под жарким солнцем горит тысячами ярких красок; а главное, лето - это Дилл.
В последний день ученья нас отпустили из школы пораньше, и мы с Джимом шли домой вместе.
– Может, завтра приедет Дилл, - сказала я.
– Наверно, послезавтра, - сказал Джим. - У них в штате Миссисипи распускают на день позже.
Когда мы подошли к виргинским дубам на участке Рэдли, я показала пальцем, на то дупло от сучка, сто раз я говорила Джиму, может, он, наконец, поверит, что тут-то я и нашла жевательную резинку, - и вдруг опять увидела блестящую серебрушку.
– Вижу! Глазастик! Вижу!… Джим огляделся по сторонам, схватил аккуратный блестящий пакетик и сунул в карман.
Мы побежали домой и на веранде стали разглядывать находку. В несколько слоёв фольги от жевательной резинки была старательно завернута маленькая коробочка. В таких бывают венчальные кольца - бархатная, красная, с крохотной защёлкой. Джим открыл её. Внутри, одна на другой, лежали две начищенные до блеска монетки, в пенни каждая. Джим оглядел их со всех сторон.
– Индейская голова, - сказал он. - Смотри, Глазастик, одна - тысяча девятьсот шестого года, а одна - тысяча девятисотого. Старинные!
– Тысяча девятисотого, - эхом повторила я. - Слушай, Джим… – Погоди, дай подумать.
– Джим, по-твоему, это чей-нибудь тайник?
– Нет. Тут, кроме нас, никто и не ходит, только если кто-нибудь из больших… – У больших тайников не бывает. Джим, ты думаешь, нам можно оставить их себе?
– Сам не знаю, Глазастик. Ведь неизвестно, кому их отдавать. Тут никто не ходит, я точно знаю… Сесил делает крюк через весь город.
Сесил Джейкобс жил в дальнем конце нашей улицы, в доме за почтой, и каждый день топал лишнюю милю, лишь бы не проходить мимо Рэдли и миссис Генри Лафайет Дюбоз. Миссис Дюбоз жила через два дома от нас; все соседи в пашем квартале сходились на том, что свет не знал другой такой мерзкой старухи. Джим ни за что не пошёл бы мимо её дома один, без Аттикуса.
– Как же нам быть, Джим?
Находку полагается хранить - вдруг отыщется хозяин, и только если не отыщется совсем, тогда она твоя. Сорвать иной раз камелию в саду мисс Моди Эткинсон, или в жаркий день глотнуть парного молока от её коровы, или полакомиться чужим виноградом у нас вовсе не считалось нечестным, но деньги - дело другое.
– Знаешь что, - сказал Джим, - мы их сохраним до осени и тогда спросим всех ребят.
Наверно, это кто-нибудь из загородных спрятал, а сегодня спешил после школы на автобус - и позабыл про них. Хозяин у них есть, уж это точно. Видишь, как он их начистил? Он их бережёт.
– Ну ладно, а жвачку он зачем прятал? Она ведь долго лежать не может.
– Не знаю, Глазастик. А только эти монетки, наверно, кто-то не зря прятал, они со значением… – Это как?
– Понимаешь, на них индейская голова… в общем они от индейцев. Они заколдованные, понимаешь, и приносят счастье. И не то что на обед вдруг будет жареная курица, а настоящее -чтоб долго жить, или, там, быть всегда здоровым, или не провалиться на контрольной - в общем вроде этого… и кому-то они очень нужны. Я их пока спрячу к себе в сундучок.
Но прежде чем пойти к себе, Джим ещё долго глядел на дом Рэдли. Видно, опять думал.
Через два дня приехал Дилл, гордый и торжествующий: он сам ехал поездом от Меридиана до станции Мейкомб (эта станция только так называется, а на самом деле она находится в округе Эббот), и там его встретила мисс Рейчел в единственном такси нашего города; и он обедал в вагоне-ресторане и видел двух сиамских близнецов, они сошли с поезда в Бэй Сент-Луис; как мы на него ни кричали, он клялся, что всё это чистая правда. Вместо ужасных голубых штанов, пристегнутых пуговицами к рубашке, он теперь носил настоящие шорты и кожаный пояс; он совсем не вырос, но стал как-то плотнее; и он сказал, что видел своего отца.
Его отец выше нашего, и у него остроконечная чёрная борода, и он президент железнодорожной компании Луисвил - Нэшвил.
– Я немножко помогал машинисту, - сказал Дилл и зевнул.
– Так тебе и поверили, - сказал Джим. - Молчи уж лучше. Во что будем играть?
– В Тома, Сэма и Дика, - сказал Дилл. - Идём в палисадник.
Дилл хотел играть в братьев Роувер, потому что там все три роли благородные. Ему явно надоело играть в наших представлениях характерные роли.
– Они мне надоели, - сказала я.
Мне надоела роль Тома Роувера, он посреди кино вдруг теряет память, и больше про него ничего не сказано, только в самом конце его находят где-то на Аляске.
– Придумай что-нибудь новое, Джим, - сказала я.
– Надоело мне придумывать.
Каникулы только начались, а нам уже всё надоело. Что же это у нас будет за лето?
Мы поплелись в палисадник, Дилл выглянул на улицу и уставился на мрачный дом Рэдли.
– Я… чую… смерть, - сказал он.
Я прикрикнула на него, но он стоял на своём:
– Правда, чую.
– Это как? Кто-то умирает, а ты его можешь издали унюхать?
– Нет, не так: я понюхаю - и знаю, умрёт этот человек или нет. Меня одна старушка научила. - Дилл вытянул шею и понюхал меня. - Джин… Луиза… Финч, - сказал он с расстановкой, - ты умрёшь через три дня.
– Замолчи, а то я тебя так отлуплю, век будешь помнить. Вот как дам… – Хватит тебе, - заворчал Джим. - Можно подумать, что ты веришь в жар-пар.
– А то, может, ты не веришь, - сказала я.
– Что это за жар-пар? - спросил Дилл.
– Знаешь, как бывает: идёшь вечером по дороге, кругом никого нет, и вдруг попадаешь в жаркое место, - стал объяснять Джим. - Жар-пар - это если человек умер, а на небо ему не попасть, он и шатается по пустым дорогам, где никого нет, и, если на него налетишь, после смерти сам будешь такой, будешь шататься по ночам и высасывать дух из живых людей… – А как же его обойти?
– Никак не обойдёшь, - сказал Джим. - Иногда он возьмёт да и загородит всю дорогу. Но если непременно надо пройти, ты только скажи: «Жив, не помер, свет души, пропусти, не задуши». Тогда он не обвернется вокруг тебя и… – Не верь ему, Дилл, - сказала я. - Кэлпурния говорит, это всё просто негритянские сказки.
Джим грозно посмотрел на меня, но сказал только:
– Так что ж, будем мы сегодня играть или нет?
– Давайте кататься в колесе, - предложила я.
Джим вздохнул.
– Ты же знаешь, мне в него уже не влезть.
– Будешь толкать.
Я сбегала за дом, вытащила из-под заднего крыльца старую автопокрышку и прикатила в палисадник.
– Чур, я первая, - сказала я.
Дилл сказал - лучше он будет первый, ведь он только приехал.
Джим рассудил нас: я буду первая, а Дилл покатается подольше, и я свернулась клубком внутри покрышки.
До последней минуты я не догадывалась, что Джим разозлился, как это я заспорила с ним про жар-пар, и только и ждал случая мне отплатить. Он толкнул колесо изо всей силы, и оно понеслось по тротуару. Земля, небо, дома в бешеном круговороте слились у меня перед глазами, в ушах шумело, я задыхалась. Высвободить руки и затормозить я не могла, они у меня были прижаты коленками к груди.
Оставалась одна надежда - может, Джим обгонит меня или колесо запнётся о какой-нибудь выступ на тротуаре. Я слышала - Джим с криком мчится вдогонку.
Колесо наскочило на кучу щебня, свернуло вбок, перекатилось через дорогу, с размаху стукнулось обо что-то, и я вылетела на мостовую, как пробка из бутылки. Меня тошнило, голова кружилась; лёжа на асфальте, я затрясла головой, хлопнула ладонями по ушам, чтоб всё стихло и стало на место, и услыхала крик Джима:
– Беги, Глазастик! Скорей!
Я подняла голову - передо мной было крыльцо Рэдли. Я так и застыла.
– Вставай скорей! - вопил Джим. - Чего ты там застряла?
Уж не знаю, как я встала, ноги подкашивались.
– Захвати колесо! - орал Джим. - Тащи его сюда. Ошалела ты, что ли?
Наконец я вышла из оцепенения и побежала к ним, хоть у меня и дрожали коленки.
– А колесо?! - закричал Джим.
– Сам бери! - крикнула я в ответ.
Джим сразу замолчал.
– Поди да возьми, оно прямо за воротами. В тот раз ты даже стену тронул, помнишь?
Джим с яростью посмотрел на меня, но вывернуться не мог, побежал по тротуару, замешкался в воротах, потом ринулся во двор и вернулся с колесом.
– Видала? - Он смотрел презрительно и торжествующе. - Раз-два - и готово. Ей-богу, Глазастик, ты иногда ведёшь себя, как самая настоящая девчонка, даже противно.
Он кое-чего не знал, но я решила - не скажу.
В дверях появилась Кэлпурния и закричала:
– Лимонад пить! Идите скорей в тень, пока не изжарились живьём!
Летом так было заведено: когда солнце поднимется высоко - пить лимонад. Кэлпурния вынесла на веранду кувшин и три стакана и пошла заниматься своими делами. Я не особенно огорчалась, что Джим на меня злится. Выпьет лимонаду - и подобреет.
Джим проглотил залпом второй стакан и хлопнул себя по животу.
– Придумал! - объявил он. - Играем в новую игру, такой ещё не бывало!
– Во что? - спросил Дилл.
– В Страшилу Рэдли.
Иногда я видела Джима насквозь: он придумал это, чтоб доказать мне, что он никаких Рэдли не боится, он храбрый герой, а я трусиха.
– В Страшилу Рэдли? Это как? - спросил Дилл.
Джим сказал:
– Глазастик будет миссис Рэдли… – Это мы ещё посмотрим, - начала я. - Во-первых… – Ты чего? - сказал Дилл. - До сих пор боишься?
– А может, он выйдет ночью, когда мы все спим… - сказала я.
Джим присвистнул.
– Откуда ему знать, во что мы играем? И вообще его там, наверно, уже нет. Он умер сто лет назад, и они его запихали в каминную трубу.
– Давай с тобой играть, а Глазастик, если боится, пускай смотрит, - сказал Джиму Дилл.
Я прекрасно знала, что Страшила Рэдли сидит у себя дома, но доказать не могла, приходилось держать язык за зубами, а то опять скажут, я верю в жар-пар, а я среди бела дня про него и не думаю.
Джим распределил роли: я - миссис Рэдли, моё дело выходить и подметать крыльцо. Дилл -старик Рэдли, он ходит взад-вперёд по тротуару, а когда Джим с ним заговорит, он в ответ только кашляет. Джим, конечно, сам Страшила: он прячется под парадным крыльцом и время от времени визжит и воет.
Лето шло своим чередом, и наша игра тоже. Мы её отделывали и шлифовали, придумывали всё новые диалоги и сюжетные повороты и, наконец, сочинили настоящую пьеску, которую разыгрывали каждый день на новый лад.
Дилл получался злодеем из злодеев: он всегда вживался в любую характерную роль и в решающие минуты, если надо, даже становился выше ростом. Он не уступал самым худшим своим героям, а это были отпетые разбойники и варвары. Я без особой охоты исполняла все женские роли. На мой взгляд, это представление было куда скучнее Тарзана, и всё лето меня не оставляла тревога, хоть Джим и уверял, что Страшила Рэдли давно умер и ничего со мной не случится, ведь целый день и он и Кэлпурния под боком, а ночью и Аттикус дома.
Джим родился героем.
Обрывки сплетен и слухов, издавна повторявшихся в пашем квартале, мы связали в настоящую драму: миссис Рэдли когда-то была красавицей, но потом вышла замуж за мистера Рэдли и потеряла все свои деньги. Она потеряла также почти все зубы, волосы и указательный палец правой руки (это присочинил Дилл: однажды ночью, когда Страшиле не удалось поймать на обед ни одной белки и кошки, он отгрыз у матери палец); целыми днями она сидит в гостиной и плачет, а Страшила строгает ножом столы и стулья, и когда-нибудь в доме совсем не останется мебели, одни только стружки.
Потом мы все трое изображали мальчишек, попавшихся в хулиганстве; я для разнообразия играла роль судьи; Дилл уводил Джима, заталкивал его под крыльцо и тыкал в него шваброй. По ходу дела Джим вновь появлялся уже в роли шерифа, толпы горожан или мисс Стивени Кроуфорд, которая могла порассказать про семейство Рэдли больше всех в Мейкомбе.
Когда наступал черёд коронного номера Страшилы, Джим прокрадывался в дом, улучив минуту, тайком от Кэлпурнии хватал из ящика швейной машины ножницы, возвращался на веранду, садился на качели и начинал резать газету. Дилл шёл мимо и кашлял в сторону Джима, и Джим делал вид, что вонзает ножницы ему в бедро. С того места, где стояла я, всё это вполне можно было принять за чистую монету.
Каждый день, когда мистер Натан Рэдли проходил мимо, направляясь по обыкновению в центр города, мы замолкали на полуслове и не двигались, пока он не скрывался из виду. Что бы он с нами сделал, если б заподозрил?… Стоило появиться любому из соседей, и мы прерывали игру, но один раз я увидела - стоит напротив мисс Моди Эткинсон с садовыми ножницами в руках и, позабыв про недостриженную живую изгородь, смотрит на нас во все глаза.
Однажды мы уж очень увлеклись, разыгрывая главу двадцать пятую тома второго нашего романа «Одно семейство», и не заметили, как вернулся к завтраку Аттикус - он стоял на тротуаре, похлопывал себя по колену свёрнутым в трубку журналом и смотрел на нас. Солнце поднялось высоко, был уже полдень.
– Что это у вас за игра? - спросил Аттикус.
– Ничего, - сказал Джим.
По его уклончивому ответу я догадалась, что наша игра - секрет, и не стала вмешиваться.
– А для чего тебе ножницы? И почему ты рвёшь газету? Если это сегодняшняя, я тебя выдеру.
– Ничего.
– Что «ничего»?
– Ничего, сэр.
– Дай сюда ножницы, - сказал Аттикус. - Это не игрушка. Всё это, случаем, не имеет отношения к
Рэдли?
– Нет, сэр, - сказал Джим и покраснел.
– Надеюсь, что так, - коротко сказал Аттикус и ушёл в дом.
– Джи-им… – Молчи! Он пошёл в гостиную, там всё слышно.
Когда мы очутились в безопасности на задворках, Дилл спросил Джима - разве нам больше нельзя играть в Страшилу?
– Не знаю, Аттикус не сказал, что нельзя… – Джим, - сказала я, - по-моему, Аттикус всё равно всё знает.
– Нет, не знает. А то бы он так и сказал.
Я вовсе не была в этом уверена, но Джим сказал - вся беда в том, что я девчонка, девчонки вечно воображают невесть что, поэтому их все терпеть не могут, и, если хочешь быть настоящей девчонкой, можешь убираться и играть с кем-нибудь другим.
– Ладно, - сказала я. - Можешь играть в Страшилу. Увидишь, что будет.
Что нас застал Аттикус - это была уже вторая причина, почему мне расхотелось играть.
Первая появилась в тот день, когда я вкатилась в колесе во двор к Рэдли. Я трясла головой, меня мутило, от воплей Джима звенело в ушах, и всё-таки я расслышала тогда ещё один звук, совсем тихий, с тротуара его слышно не было. В доме кто-то смеялся.