Глава 4
Когда я проснулась в субботу утром, привычно потянулась к телефону, но на этот раз вместо того, чтобы первым делом проверить свои соцсети, я незаметно для себя зашла на страницу Джексона Крамера. И тогда поняла, что он как-то тихо, но прочно вошёл в мою жизнь. Я даже не заметила, как это произошло — всё казалось таким естественным.
Мне нравилось, что, помимо работы, учёбы и вечной критики, в моей жизни появилось что-то ещё.
Кто-то.
Человек, при одной только мысли о котором, губы невольно расплывались в улыбке. Это было приятно и даже немного волнующе.
Выходной выдался тёплым. Мы с подругой бродили по городу, не спеша направляясь в сторону центра. Элизабет обожала такие прогулки — ей нравилось рассматривать витрины, примерять новые наряды и возвращаться домой с охапкой пакетов. Она всегда выглядела безупречно. Даже в простой водолазке и юбке Лиз умудрялась держаться так, словно только что сошла с обложки журнала.
Многие парни засматривались на неё, но подругу это совершенно не интересовало. Даже если кто-то пытался ухаживать, всё быстро заканчивалось. Лиз жила музыкой. Она могла часами обсуждать партии, звучание, правильные техники вибрато и арпеджио. Она спорила о темпах, деталях интерпретации, вдохновенно рассказывала о солистах, которыми восхищалась. И если кто-то решился бы войти в её жизнь, ему пришлось бы смириться с тем, что на первом месте у неё всегда будет виолончель. Но таких парней не находилось.
У Элизабет была цель, и она двигалась к ней с упорством, от которого у многих давно бы сдали нервы. Подруга хотела стать профессионалом, играть в оркестре, записывать партии для голливудских фильмов. Это была престижная, хорошо оплачиваемая работа. Мои родители желали, чтобы я тоже выбрала такой путь — стабильный, надёжный. Они хотели, чтобы после консерватории я могла достойно зарабатывать, а не балансировать на грани неизвестности.
Но в глубине души мне хотелось другого. Я мечтала быть солисткой, пусть даже не слишком известной. Чтобы меня слышали, чтобы я могла играть свою музыку, не сливаясь с десятками других инструментов. Понимала, что выбиться в солисты сложнее, чем просто найти место в хорошем оркестре. И пока у меня не было достаточного мастерства, но... Разве можно было отказаться от мечты только потому, что путь к ней слишком тернист?
Мы проходили мимо яркой витрины, где на манекене красовалось элегантное бежевое пальто с широким поясом. Лиз задержалась на секунду, рассматривая его, а затем перевела взгляд на меня, словно что-то прикидывая. В следующий момент она, усмехнувшись, сказала:
— Только не говори, что тебе нравится носить этот жакет второй год подряд.
— А что с ним не так?
— Он... слишком простой, — чуть склонила голову, будто оценивая, — тебе сто́ит попробовать что-то интереснее. Например, как у меня.
Подруга откинула на спину идеально уложенные волосы и кивнула на свой приталенный плащ. Лиз всегда подбирала одежду так, чтобы выглядеть дорого, даже когда мы просто выходили на прогулку.
— Мне в нём удобно, — я пожала плечами.
— Ну конечно. Ты же у нас — творческая.
Я не успела ответить. Лиз быстро сменила тему.
— Ты помнишь, как Клауф хвалил Софи на прошлом занятии? — спросила подруга, пренебрежительно закатив глаза.
— Да, она хорошо сыграла, — я вспомнила, как та уверенно провела быстрые пассажи, почти не сбиваясь.
— Конечно, если не обращать внимания на её вибрато, — Лиз хмыкнула. — Оно у неё дрожит, как у испуганной мыши. Клауф, видно, пытается её подбодрить. Но на экзамене, думаю, все и так поймут, кто действительно выделяется в классе.
Я ничего не ответила. Лиз всегда играла блестяще, это был факт. Но мне вдруг подумалось: что бы случилось, если бы кто-то её обошёл?
— Всё равно это не соревнование, — осторожно заметила я.
Лиз резко остановилась и повернулась ко мне.
— Минна, ну о чём ты? Всё в этой жизни — соревнование. Просто не все понимают это вовремя.
Она улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то, чего я не могла толком разобрать.
Мы продолжили идти. Я смотрела на её уверенную походку, на то, как прохожие невольно оборачивались ей вслед. И почему-то мне вдруг стало её немного жаль.
После длительных скитаний мы с Элизабет приняли решение зайти в маленькое кафе, чтобы немного отдохнуть и согреться. Устроившись на мягких диванах, мы сидели друг напротив друга, а мелодичный джаз окутывал нас лёгким, ненавязчивым звучанием.
— Тебе не надоело зависать в своей забегаловке? — спросила подруга, нежно потягивая горячий шоколад.
— За эту работу я получаю деньги.
— Верно, но ты могла бы посвятить своё время репетициям в консерватории, как я!
— Легко говорить, у тебя отличные отношения с семьёй.
Элизабет могла рассчитывать на поддержку своих родителей, которые щедро покрывали расходы на обучение и аренду квартиры. Моё положение было иным: хотя родители также оплачивали образование, их постоянные упрёки были неотъемлемой частью этой помощи. Обучение обходилось нам в крупную сумму, но, по мнению отца, мои достижения в музыке не оправдывали таких затрат. Поэтому я приняла решение работать, чтобы меньше зависеть от них.
Мы обе стремились к мечтам, но её путь был отмечен привилегиями, а мой — упорным трудом и жертвами.
— Тебе нужно поработать над техникой, — сказала Лиз, её голос звучал сухо, а на лице читалось явное недовольство. — Вот на что нужно тратить время, а не слоняться с подносом в руках. Особенно по пятницам — ты возвращаешься домой, как выжатый лимон!
— На самом деле, не всё так плохо, — мягко возразила я, чувствуя, как в груди теплеет от одной только мысли. — По пятницам за это доплачивают. — Я слегка замялась, подбирая слова. — И у нас теперь выступает местная знаменитость. Блогер!
— Очередной гитарист для девчонок?! — Лиз махнула рукой, откинувшись на спинку дивана с видом человека, который уже всё понял.
— Что-то вроде. У него... необычный голос. Сразу цепляет. И зал держит до самого конца. Публика в восторге. И роликов с ним уже море — кажется, он выкладывается на полную.
Подруга скривилась:
— Смотри, только в фан-клуб не запишись. Фрики сейчас в моде.
Мне стало неприятно от этого слова. Он точно не фрик.
Просто... другой.
Каверы его мне, правда, не заходили. Они были странными, как будто чужой костюм на чужих плечах, но я не переставала их слушать. А после вчерашней песни всё изменилось. Простая, без выкрутасов. Но в ней была правда. Настоящая.
Не стала рассказывать об этом Лиз. Не потому, что боялась насмешек, а просто не знала, как объяснить.
Я привыкла жить в мире минорных тональностей, а он превращал их в мажор.
И это так странно.
— И вообще, — продолжила подруга, — с каких пор тебя стали интересовать всякие блогеры? Тебе что, больше неважны экзамены? Если провалишь их, родители снесут тебе крышу.
Лиз всегда была прямолинейной и без прикрас. Её слова попали в точку. Чёрт, я действительно не думала о важном, а мысли о каких-то видеоблогерах не должны занимать в моей голове столько места.
Пожала плечами, стараясь скрыть замешательство. Да, она была права. Сейчас действительно не время отвлекаться. Но, честно говоря, это было так сложно.
Перед сном я погружалась в песни Джекса и читала комментарии под видео, уютно устроившись в постели. Его простота в общении поражала: он отвечал многим, не позволяя славе испортить себя. В комментариях писали похвалу, советы и задавали вопросы, окутывая его творчество искренним интересом.
Особенно многих девушек волновал вопрос о его второй половинке. Отрицательные ответы парня заставляли улыбнуться. Каждой он отправлял одно скопированное сообщение: «У меня есть только кот». Видимо, излишний интерес к личной жизни нервировал Джекса.
Я заглянула в раздел сообщества, но, увы, он не анонсировал концерт на ближайшую пятницу. С тоской я думала о том, как прекрасно было бы вновь услышать его голос в нашем кафе. Я мечтала о той атмосфере, о возможном разговоре, который мог бы снова завязаться.
Не удержалась и пролистала комментарии под его свежим видео. Кавер на старую, немного трогательную песню. Он играл не идеально, местами даже слишком просто, но в целом неплохо. Я прослушала с начала, потом зашла на его профиль. Пролистала ещё несколько роликов. Было видно, как он рос.
Вернулась к свежей записи. Написала коротко:
«Пересмотрела твои последние каверы. Возможно, ты не совсем безнадёжен».
Скривилась от собственной формулировки. Слишком уж снисходительно. Ну да ладно. Нажала «отправить» и отложила телефон на край подушки. Хотелось просто провалиться в сон. Глаза уже слипались, я почти отключилась, когда экран вспыхнул.
Высветилось уведомление о новом ответе. Открыла.
«Ради такой оценки от тебя, Минна, готов играть сутками».
Я едва удержалась от того, чтобы не вскрикнуть.
Он узнал меня. Как?
Чёрт.
Сердце бухнуло где-то в горле. Щёки вспыхнули моментально, будто кто-то зажёг спичку внутри. Мне захотелось спрятаться под одеяло с головой, удалить комментарий, сменить имя, город, личность.
Но в то же время не могла сдержать улыбку. Повернулась набок, прижала телефон к груди. Всё. Спать.
И только уже почти проваливаясь в сон, я подумала: а ведь он ответил... красиво.
С утренними лучами понедельника мы снова окунулись в рутину трудовых будней. Сидя на репетиции, я крепко прижимала виолончель к плечу. Класс был просторным и светлым, с высокими потолками. Стены были окрашены в нежный и успокаивающий светло-зелёный цвет. На одной стороне зала стояли большие окна, через которые в помещение проникал мягкий солнечный свет, наполняя пространство теплом.
Мы с Лиз сидели в центре зала, чуть ближе к передней части, где находилась сцена. Я расположилась с правой стороны, а Лиз — с левой, так что мы могли легко обмениваться взглядами и поддерживать друг друга во время игры.
В углу зала стояло фортепиано, которое использовалось для аккомпанирования, а вдоль стен располагались стеллажи с нотами и музыкальными книгами. Я всегда находила этот зал вдохновляющим: он был наполнен духом творчества. И в то же время подчёркивал давление, которое я чувствовала во время игры, особенно когда рядом были такие таланты, как Элизабет.
Пока подруга настраивала свой инструмент, Клауф сдержанно наблюдал за нами, готовясь критиковать любую нашу оплошность.
— Итак, студенты, — начал он, его голос звучал властно, — сегодня мы будем оттачивать технику игры, особенно в пассажах. Помните, что каждая нота должна звучать чётко и выразительно. Начнём с гаммы.
Мы начали играть, и я старалась следовать его указаниям, сосредоточившись на легато и динамике. Клауф внимательно слушал, иногда останавливая нас, чтобы сделать замечания.
— Минна, вы слишком зажаты в верхнем регистре. Попробуйте расслабить плечи и дать звуку больше свободы, — сказал он, и я кивнула, стараясь исправить свою ошибку.
Лиз сыграла свою партию, и её мелодия звучала как гладкий поток. Профессор одобрительно кивнул.
— Отлично, Элизабет! Постарайтесь добавить немного больше эмоций в эту часть.
В этот момент дверь резко распахнулась, и в класс вошёл руководитель главного оркестра консерватории, мистер Стюарт. Его строгий взгляд сразу заставил нас всех напрячься.
— Извините за беспокойство, — сказал он, — но мне нужна виолончель для осеннего благотворительного концерта. Вы можете сыграть что-нибудь, чтобы я мог оценить ваш уровень? — он смотрел прямо на нас.
Во рту пересохло, и я кивнула, готовясь сыграть.
— Вы, — он обратился ко мне, — начните с «Адажио» Альбинони, — сказал мистер Стюарт, и я, немного нервничая, начала играть. Ноты звучали в унисон с моим волнением, но я старалась сосредоточиться.
Вдруг он резко прервал меня.
— Стоп! — поднял руку. — Теперь ваша очередь, — он обратился к Лиз.
Я почувствовала, как в груди что-то сжалось, пока подруга готовилась. Она вздохнула и начала играть ту же мелодию, но с такой лёгкостью и страстью, что у меня перехватило дыхание. Мистер Стюарт внимательно слушал.
После нескольких фраз Элизабет закончила, и в классе воцарилась тишина.
— Вы, — сказал мистер Стюарт, обращаясь к Лиз, — прекрасно справились. Я хотел бы пригласить вас в оркестр. Пожалуйста, приходите в наш репетиционный класс в пятницу.
Элизабет сияла от счастья, и я не могла не улыбнуться вместе с ней. Моя подруга, наконец, получила то, о чём мечтала!
Когда мистер Стюарт ушёл, Клауф повернулся к нам с серьёзным выражением лица.
— Поздравляю, Элизабет! Это большая честь. Но не забывайте, что вам ещё есть над чем работать. Конкуренция велика, не сто́ит расслабляться.
Лиз, всё ещё светясь от радости, кивнула, а я почувствовала, как внутри меня бурлили смешанные эмоции — гордость за подругу и лёгкое разочарование за себя. Но я знала, что это только подстегнёт меня работать ещё усерднее.
Мы стояли в холле, когда Элизабет с сияющим лицом делилась новостью по телефону. Голос у неё дрожал от восторга, и, по тому, как она ловила воздух между словами, я уже знала — меня ждёт сложный разговор. Наши матери слишком близки, и то, что Лиз попала в оркестр, вскоре обернётся вопросами в мой адрес. Вопросами, на которые я не готова отвечать.
Чувство радости за неё, лёгкое, но хрупкое, начало гаснуть под гнётом знакомого предчувствия. Я снова оказалась на обочине. Чтобы отвлечься, перевела взгляд на доску объявлений. Глаза скользили по распечаткам, пока не зацепились за имя: Кристиан Харт.
Мастер-класс. Виолончель. Уже через несколько дней. И он выпускник нашей консерватории, звезда среди солистов, человек, о котором говорили с восхищением и осторожностью. Его игра — не просто техника, это способ говорить без слов. Я должна попасть туда.
Достала из рюкзака ежедневник, чтобы внести мастер-класс в расписание. Увы, он в пятницу вечером, мне придётся отпроситься с работы и, возможно, пропустить встречу с Джетом. Сердце отозвалось слабым стуком, как будто колебалось вместе со мной. Я почувствовала внутреннюю дилемму. Конечно, мастер-класс важнее всего, но было досадно.
— О боже! — Лиз внезапно оказалась рядом. Щёки пылали, глаза сияли. — Какой шанс! А других он даже слушать не стал. Боже!
— Ты всех затмишь, Лиз, — сказала я с улыбкой, наблюдая, как она едва удерживается на месте.
— Мама в слезах, — добавила она с дрожащим смешком. — Мы так долго к этому шли, Минна.
— Посмотри, — я кивнула на листовку. — Что думаешь?
Она скользнула взглядом по бумаге, прикусила губу.
— О, Кристиан Харт? Конечно, тебе сто́ит пойти. Это может изменить многое.
— Жалко, что в пятницу. Мы могли бы сходить вместе.
— А мне-то зачем? — рассмеялась она, откидывая волосы назад. — У меня теперь репетиции, планы... другая жизнь.
Я кивнула, будто её слова не оставили следа.
— Расскажу, как всё пройдёт. Если вдруг стану лучше тебя — не обижайся, — поддела я её плечом.
— Так и быть, — подмигнула Лиз.
Я захлопнула ежедневник и почувствовала, как он вдруг стал тяжелее.
— Мне пора. Моё время начинается.
— Ага, — сказала она рассеянно, всё ещё витая где-то высоко, где её музыка уже звучит для других.
Мне было неведомо, каково это — чувствовать себя избранной. Но я искренне радовалась за неё. Лиз заслужила это. По-настоящему.
Я открыла дверь маленькой студии и ощутила знакомый запах старого дерева и полироли для инструмента. Пространство было небольшим, но именно здесь я могла уединиться и сосредоточиться на своей музыке. Стены серого цвета. Один угол занимала высокая полка с нотными тетрадями и учебниками, которые оставили предыдущие студенты. Пол покрыт потёртым ковром, который, несмотря на свои недостатки, поглощал звуки и создавал уютную атмосферу. Свет из единственного окна, выходящего на внутренний двор, пробивался сквозь жалюзи, создавая полосы света и тени. В этом свете я могла видеть пыль, танцующую в воздухе.
Осторожно, как будто извлекала из кейса собственное сердце, я достала виолончель. Её деревянная поверхность, гладкая и холодная, словно кожа спящего зверя, прижалась к моему плечу. Я закрыла глаза, и передо мной всплыл Клауф: «Минна, расслабь плечи. Не забывай про легато. Каждая нота должна быть наполнена эмоциями». Я вдохнула, и воздух, как лезвие, разрезал мою грудь. Ноты начали литься, заполняя комнату, унося меня прочь от всего, что давило, жгло и не давало дышать.
Остались только я и мой инструмент. Два одиноких существа, связанные невидимой нитью. Я пыталась следовать указаниям профессора, и с каждой нотой музыка становилась всё чище, всё глубже. Я выкапывала что-то из самой себя, что-то древнее, забытое, но живое.
Звонок телефона прозвучал, как пощёчина. Слишком резко. Я вздрогнула, и напряжение, которое только что начало отпускать, вернулось, обрушившись на меня всей своей тяжестью. На экране — мама.
Знала, что этот разговор будет очередной битвой, в которой я снова проиграю.
— Минна, ты где? Как репетиция? — её голос, будто струна, натянутая до предела. Ещё чуть-чуть — и порвётся.
— Всё нормально, я занимаюсь.
— Нормально? — тон стал почти металлическим. — Лиззи взяли. Тебя — нет. Почему?
Я сжала пальцы на корпусе виолончели. Внутри уже поднималась волна усталости, как будто я снова была маленькой девочкой, которая никогда не могла сделать всё правильно.
— Я стараюсь. Просто ещё не готова.
— Как это понимать? Ты в той же консерватории! У тебя те же преподаватели, что и у Лиззи. Почему?
— Мам, я действительно стараюсь.
— Отец злится, он считает, что ты не прилагаешь усилий!
— Я стараюсь изо всех сил! — вырвалось у меня.
— Доченька, ты должна понимать, что мы просто хотим для тебя лучшего, — её тон смягчился, но это было хуже, чем крик. Это было как медленное и неотвратимое удушение. — Пожалуйста, приезжай к нам, как только появится время. Мы поговорим. Тебе нужно сосредоточиться на музыке и подумать о том, что ты можешь сделать, чтобы повысить свои шансы.
— Хорошо, я постараюсь приехать, — еле слышно я выдохнула в трубку.
Связь прервалась. Осталась тишина, густая, с привкусом вины.
Я сидела, держа виолончель как щит. Как опору. Но всё, что ещё недавно лилось из меня, исчезло.
Закрыла глаза и подумала: «Может быть, это скоро закончится. Может быть, когда мне исполнится двадцать. Или двадцать один. Может быть, тогда я смогу дышать свободно». Но даже эта мысль казалась мне иллюзией.
Снова взяла смычок, но пальцы дрожали, и ноты, которые я извлекала, звучали фальшиво, как будто сама музыка страдала вместе со мной. Слёзы подступили к глазам, и я больше не пыталась сдерживаться. Плечи вздрагивали от рыданий. Смычок выпал из руки. Я прижалась лбом к корпусу виолончели и дала себе сломаться.
Когда всхлипы стихли, я поднялась и вышла из студии. В коридоре было пусто. Вечер, в консерватории оставались единицы студентов.
Зашла в туалет, включила холодную воду и наклонилась над раковиной. Лицо в зеркале казалось чужим: потёкшая тушь, красные глаза, опухшие губы. Я стёрла следы слёз, пригладила волосы и выдохнула. Пора возвращаться.
Но когда я вышла в холл, обомлела.
Джексон.