ЗОВ ПАХАРЕЙ

Не успел Андраник отъехать от Эчмиадзина, темной ночью принесли ему весть о том, что на берегу Раздана семь человек из его солдат убиты и что перестрелка в городе не стихает.
Полководец, прощаясь, сказал своим солдатам, чтобы они без пропуска не входили в Ереван. Но солдаты, забыв про предостережение, кинулись на базар. Была пасха, на базаре народу толклось великое множество. Один из солдат решил продать своего коня, чтобы денег сколько-нибудь заиметь на обратный путь.
Когда он переходил мост через Раздан, его остановил полицейский:
— Пропуск есть?
— Нет.
— А оружие?
— Нет.
И вот полицейский, под видом того, что ищет оружие, отнимает кошелек с деньгами, поворачивается и уходит прочь. А товарищ этого солдата догоняет вора и велит ему вернуть деньги.
Тут подходит к ним один из офицеров нынешнего правителъства и, вместо того чтобы выяснить, в чем дело и вернуть деньги хозяину, принимается выгораживать полицейского. Солдаты Андраника выражают возмущение, а тот офицер, не долго думая, стреляет в них. На выстрелы сбегаются другие солдаты. Начинается потасовка.
Командиру ереванского гарнизона Дро было доложено: мол, солдаты Андраника, придя из Эчмиадзина в Ереван, перевернули вверх дном пасхальный базар, избили на разданском мосту полицейского и офицера, а когда их призвали к порядку, стали поносить правительство Армении и вообще вели себя вызывающе и напрашивались на драку.
Дро приказал отправить для усмирения смутьянов пятьдесят своих солдат, но эти пятьдесят солдат, родом все ванские, ответили: «Мы в наших братьев стрелять не будем». Тогда Дро отправил других солдат, и не пятьдесят уже, а целую сотню. Эти открыли огонь по сасунцам. Сасуицы забросали камнями машину Дро и отняли у полицейских три ружья. Несколько человек из войска Андраника убиты, есть раненые, многие арестованы.
Получив это известие, Андраник тут же снова собрал свое войско, которое было распустил, и разоружил эчмиадзвнский гарнизон. Потом перекрыл все дороги, соединяющие Эчмиадзин с Ереваном, и спешным порядком двинулся на Ереван. Разгневанный гайдукский предводитель осадил столицу дашнаков со стороны старого Разданского моста и Цицернакаберда и направил жерла пушек на здание армянского парламента. Красное знамя, подаренное женщинами Зангезура, вновь развевалось на холмах Далмы, напротив Ереванской крепости. Андраник потребовал, чтобы ему выдали его убитых солдат и чтобы виновные были наказаны. «Даю час времени и требую, чтобы все арестованные были выпущены, — написал он в ультиматуме, — в противном случае снимаю с себя ответственность за кровопролитие, которое неминуемо».
Дашнакские заправилы были напуганы. В городе начался переполох. «Андраник окружил Ереван. На Далме их знамя. Гайдуки хотят напасть на парламент», — слышалось отовсюду.
Дро попытался связаться с Эчмиадзином. Эчмиадзин не отвечал. По полевому телефону связался с Маргарой. Маргара сообщила; «Андраник испортил всю связь и идет на Ереван». Связался с Арташатом: «Андраник идет на Ереван, срочно соберите гарнизон и двигайтесь к Разданскому мосту». То же самое распоряжение Дро сделал, связавшись с Аштараком: «Андраник идет на Ереван. Перебросьте все силы к садам Далмы».
Потом командующий ереванским гарнизоном приказал выстроить на берегу Раздана три сотни — одну кавалерийскую и две из пехоты. После чего сел и написал письмо Андранику:
«Андраник, мы все воспитаны на твоих революционных действиях в Сасуне. Наслышавшись разных слухов, поверив домыслам пьяниц и всякому сброду, ты движешься сейчас на Ереван. Я прошу своего боготворимого гайдукского предводителя отказаться от решения идти на столицу.
Одновременно, как командующий ереванским гарнизоном, считаю своим долгом предупредить тебя, что, если ты не выведешь войско из Цицернакаберда, я буду вынужден прибегнуть к оружию. Смею тебя заверить, что ты не войдешь в Ереван. Все необходимое для этого уже предпринято».
Прочел Андраник письмо Дро и хлестнул плеткой плешивого гонца, потом разорвал бумагу и говорит: «Дурак этот Дро, чего он лезет! Мне до него нет никакого дела. У меня счеты с ереванским правительством».
Но как раз в ту минуту, когда предводитель гайдуков собирался обстрелять здание парламента и двинуть силы на Ереван, прискакали запыхавшиеся епископ Гарегин и архимандрит — посланцы католикоса.
— Что ты делаешь, полководец? — крикнул епископ Гарегин, падая перед Андраником на колени. — Год назад весь наш народ, как один, встал против османских захватчиков, а теперь ты сам идешь на армянскую столицу? Известная вещь, что, обжегшись на молоке, дуют на воду.
Я понимаю, у тебя не уста обожжены, а сердце. Но опомнись, полководец. Что расскажут о тебе эти две вершины грядущим поколениям? Три тысячи лет стоит под их сеныо армянская столица, и теперь ты решил уничтожить ее? Одумайся, полководец, твое светлое чело всегда было обращено к звездам. И пусть так будет и впредь. По повелению армянского католикоса с крестом в руках стою я у ног твоих и прошу отступить от братоубийственной войны.
В это время со стороны Далмы пришли военные представители просить Андраника воздержаться от опасного шага. Они обещали немедленно разыскать и выдать всех убитых, раненых и арестованных солдат. И, словно бы в подтверждение своих слов, они привели раненного в колено сасунца, которого Андраник тут же переправил в Эчмиадзин.
Военные сказали, что зачинщиками драки были подчиненные Дро, и обещали наказать их.
Все это подействовало на полководца, в особенности же слова епископа Гарегина, и Андраник приказал отозвать войско и орудия и вернуться в Эчмиадзии. Дро в тот же день отправил Андранику в Эчмиадзин три пуда овса и, отдав распоряжение поставить на могиле сасунца-гайдука камень, сбежал в Дилижан.
27 апреля утром гайдукский предводитель, взяв с собой двести семьдесят солдат, покинул Армению. Со станции Шаали он дал телеграмму министру внешних дел Грузии: «Преследуемый правительством Араратской республики, прошу убежища на вашей гостеприимной земле. Прошу разрешения войти в Тифлис мне и моим солдатам».
В Грузии он пробыл недолго. Оседлал коня, взял солдат и пошел дальше. До самого Черного моря дошел. Большую часть своих солдат он устроил в городе Батуми на работу, кое-кого отправил в Болгарию и Румынию, а некоторые вернулись с Аджи Гево в Армению. А сам полководец с несколькими преданными ему солдатами погрузился на английское военное судно.
И коня своего Аслана с собой взял. Военное судно доставило их сначала в Европу, а затем в Америку.

Запомни мой адрес

Вскоре раненный в колено солдат выписался из госпиталя. Вот что рассказал он об этих событиях и о том, как прощался с ним Андраник:
«В апреле мы прошли Базарчай и лесами Гергеры спустились к Давалу. По дороге мы всюду видели одну и ту же картину: люди, давно уже, видно, голодающие, набросились на первую весеннюю зелень. Изможденная и обескровленная Армения испускала дух на наших глазах.
Андраник, потрясенный всем этим, принялся вслух ругать дашнаков. Полковник Гибон, подойдя к полководцу, выразил ему свое соболезнование — положение действительно было удручающее. Андраник подозвал переводчика:
— Скажите этому негодяю — был бы Лондон в таком положении, а я пришел бы выразить ему соболезнование! Пусть проваливает! О, негодяи, как злостно обманули они своего верного союзника!
На следующий день смотрим — идет поезд.
— Товарищ Андраник, я привез хлеба для твоего войска, — сказал Дро, спрыгнув на землю. Но Андраник не дал ему даже договорить, поднял руку: заткнись, мол, и бросил ему в лицо с презрением:
— Дро, это когда же мы вместе выходили на разбой, что ты меня своим товарищем называешь?
Полководец вызвал Аджи Гево и велел проверить первую теплушку: что, мол, там...
— Хлеб там, паша, — доложил Аджи Гево.
— Принеси мне одну буханку.
Взял, переломил пополам и видит — рис вперемешку
с опилками.
— Значит, в Ереване голод, — сказал Андраник. — Отдайте, пусть везет обратно, — и велел запереть дверь теплушки.
Пришел священник из села Давалу: мол, если отказываетесь брать, отдайте нам, какой-никакой, а хлеб, в нашем селе голод.
— Сын мой, — сказал паша солдату, — открой дверь вагона и отдай весь хлеб святому отцу.
Священник привел людей, и они разобрали весь хлеб. А поезд полководец оставил в своем распоряжении.
— Прицепи еще несколько вагонов, — приказал полководец начальнику поезда. — Погрузим войско и боеприпасы. Да знай, не в Ереван везешь, а прямиком на станцию Эчмиадзин.
Вскоре поезд с пехотой и боеприпасами ушел.
Остались мы при конях.
— По коням! — прозвучал приказ, и конница понеслась следом за поездом.
У Дро был свой автомобиль.
— Садись в мою машину, поедем, — сказал Дро Андранику, распахивая дверцу автомобиля.
— Ты что, не знаешь Андраника? Чтобы я оставил свое войско и сел рядом с тобой, слыханное ли это дело?
И полководец сел на своего Аслана.
Прибыли в Арташат, видим — Дро уже там.
— Садись в машину, — снова приглашает Дро.
— Давай, давай, — говорит Андраник, — езжай себе.
Дошли до Норагавита — Дро ждет нас там. Опять подъезжает к Андранику:
— Садись, подвезу.
— Знаешь что, — грозно сказал паша, — не показывайся больше мне на глаза, а не то плохо все это кончится!
— Паша, — попросил Дро, — размести войско в казармах, а сам приезжай в Ереван.
Не доезжая до Ереванской крепости, Андраник отправил двух солдат проверить Разданский мост. Вскоре наша конница перешла мост перед заводом Шустова и пошла через цветущие сады к Эчмиадзину. Впереди ехал Андраник, за ним — все мы. И вдруг слышим, кто-то мчится за нами галопом; обернулись, глядим — два всадника на взмыленных конях, оба без шапок. Один из них был Дро.
— Паша, это что же ты нас обманул? — говорит Дро. — Ведь ты обещал прийти в Ереван.
— Пехота моя давно уже в Эчмиадзине. Я увожу свое войско за границу.
— Оставив настоящую Армению, ты ищешь того, чего нет. Армения там, где вершины Масиса, — сказал Дро и прибавил: — Ты иди, а войско пусть остается.
— Чтоб я тебя больше не видел! — гаркнул Андраник.
Дро вернулся по той же дороге.
Ночь мы провели в селе Паракар.
Утром рано Андраник нам говорит:
— Ребята, сегодня праздник цветения, вы почему лошадей не украшаете?
Украсили мы своих лошадей венками и сели в седла.
Возле-храма Рипсиме видим — встречает нас народ с хлебом-солью, а впереди сам католикос и епископ Гарегин. Андраник спешился, опустился на колени перед католикосом и поцеловал ему руку. Потом принял хлеб-соль, переломил хлеб и, передав поводья своего коня солдату, сел в карету рядом с католикосом.
В Эчмиадзине паша собрал все наше оружие, сложил на складе, запер на замок и ключ отдал католикосу. И знамя передал, вывезенное из Сасуна, пулями в сорока местах пробитое. Потом каждому из нас сказал прощальное слово и велел идти по домам.
Я и еще несколько ребят из Ерзнка пошли в Ереван, чтоб продать наших коней. Коней мы отдали Дро, он нам за них денег дал. Взяли мы деньги, пошли на базар. А на базаре полицейский украл деньги у одного из наших ребят. Во дворе мечети мы поймали вора, Хорен, сын моего дяди, он из моей сотни был, ударил полицейского. У полицейского пошла кровь ртом. Мы его привели к роднику на Гантаре*.
_____________________
* Гантар — название рынка в старом Ереване.
_____________________

Тут прибежал главный полицейский города с наганом в руке.
— Ребята, кто это сделал?
— Я, — сказал Хорен. — А зачем он деньги у Степана украл?
— Если за воровство, поделом ему, — сказал офицер, дважды выстрелил в воздух и ушел.
А мы снова дошли на Гантар — купить кой-чего в дорогу. И вдруг видим — их солдаты окружили наших ребят возле русской церкви. Солдат этих Дро привел.
Напротив Гантара есть черное здание. Я стоял перед этим черным зданием, а мой родич Хорен на балконе стоял. Какой-то солдат хотел меня ударить. При мне кинжал был, я его мигом выхватил, сам первый того солдата ударил. Вдруг издали выстрелили, мне в колено попали. Я упал.
— Ну, ты, Дро, бессовестный! — крикнул Хорен и, спрыгнув с балкона, побежал мне на помощь.
Андраник в это время курил наргиле на балконе гостиницы «Казарапат». Назавтра он готовился уйти из Эчмиадзина. Вдруг в конце улицы появились два запыхашихся годца.
— Паша, — сказали они, — в Ереване драка. Солдаты Дро стреляют в твоих ребят, а ты сидишь тут, наргиле куришь.
Ни слова не сказал паша, отложил наргиле, встал и отправился к патриарху.
— Святейший, — сказал, — дай ключи.
Взял Андраник ключи, отпер тот склад, созвал всех своих бывших воинов, стоявших в Эчмиадзине, раздал им оружие, некоторым по два даже пистолета досталось, вывел коня из конюшни и повел войско на Ереван.
Пушки повыше села Кохб установил, а пулеметы на Цицердакаберде.
На старом мосту стоял часовой. Подошел к нему паша, отобрал оружие.
— Ты кто такой? — удивился часовой.
— Я Аадраник-паша. Пойди скажи Дро — Андраник на мосту ждет тебя.
— Отдай оружие — пойду.
— Иди, а как вернешься — получишь свое оружие.
Отправился часовой к Дро. Пришел и видит — Дро уже сапоги скинул, спать приготовился.
— Андраник-паша зовет тебя. Сказал: пойди скажи Дро — пусть сейчас же сюда идет.
— А где он сам?
— На мосту.
Дро натянул сапоги и побежал к председателю Хатисову. Хатисов уже тоже спать собрался.
— Андраник занял мост и установил орудия. Пойди вразуми его, — сказал Дро.
— Сам кашу заварил — сам ее и расхлебывай, — сказал Хатисов, председатель.
Дро отказался идти на переговоры с Андраником. Нечего делать, пошел Хатисов к мосту один.
— А тебя кто звал? Я за Дро послал, — сказал паша.
Но Дро догадался обратиться к английскому и французскому консулам, потом про полковника Гибона вспомнил, к нему побежал: помоги, мол. Консулы с Хатисовым и Гибоном пришли и сели на ступеньки перед мостом.
Андраник потребовал, чтоб ему выдали его солдат, убитых и раненых, и денег потребовал на похороны и на лечение. И еще говорит, чтобы раненые немедленно были переведены в Эчмиадзин. Хатисов сказал, что он лично до поздней ночи ходил по улицам, весь город обошел, чтобы установить точное число убитых и раненых.
— Всего один раненный в колено, да и тот уже перeправлен в Эчмиадзин.
Хатисов пошел, взял из казны государственной больую сумму и передал ее полководцу для пострадавших воинов.
Я лежал в городской больнице, когда туда пришел председатель.
— Из Особой ударной части кто-нибудь лежит здесь? — спросил Хатисов врача.
— Один только, — ответил ему дежурный врач.
—Имя?
— Арутюн.
— Место рождения?
— Село Базаринч, Восточной Армении.
— Увольнительная имеется?
— Да, номер сто девятнадцать.
— В каком состоянии раненый?
— Пуля задела колено.
— Где лежит?
— На первом этаже, — врач показал мою койку.
— Переведите в приличную палату, а завтра я пришлю свою карету, надо доставить его в Эчмиадзин.
На следующий день в председательской карете меня перевезли в Эчмиадзин.
Только меня спустили с кареты, смотрю — паша ко мне идет.
— Где тут мой воин по имени Арутюн?
— Здесь я, паша, — говорю.
— Ну как твоя рана, сынок?
— Все в порядке уже, паша, через несколько дней встану на ноги.
— Кто в тебя стрелял, Арутюн?
— Не знаю, — говорю, — паша, пуля издалека шла... А ты пушки от Цицернакаберда отвел?
— Отвел, сын мой, отвел, но из-за твоего колена чуть весь парламент не поплатился жизнью.
Поместил меня паша в госпиталь и захотел сам увидеть мою рану. Снял я бинты, показал ему рану.
— Сын мой, — говорит, — нога твоя, в лучшем случае, месяца через два заживет, а я завтра отправляюсь в путь.
— Возьми меня с собой, паша, — попросил я.
— Нет, сын мой, я приду к тебе попрощаться, ты лежи, поправляйся. А у меня своя боль, Армения неизлечимо больна сейчас — вот что меня терзает.
Наутро паша снова пришел ко мне и дал мне шесть тысяч денег, а потом еще три тыщи.
— Сынок, — сказал, — адрес мой знаешь?
— Не знаю, — ответил я.
— Сын мой, — сказал, — запомни мой адрес: генерал-майор Андраник. Куда ни пошлешь письмо, оно меня найдет. — Он помолчал, потом сказал: — Ежели пойдешь в Татэв зажечь свечку, помяни меня.
— Раз ты про Татэв подумал, непременно туда пойду, полководец.
— В этом монастыре раскачивающийся камень очень похож на судьбу нашего народа. Вечно нас качает из стороны в сторону, а мы все не падаем. Ну, держись крепко мой храбрый сотник, мой хороший боец. — Погладил меня по голове, наклонился, поцеловал меня в лоб, попрощался, «будь здоров», сказал.
Больше я его не видел. Ушел. Навеки ушел».