ЗОВ ПАХАРЕЙ

Горис встретил Андраника ликуя.
Войско разместилось в ближайших селах — Веришене, Техе и Хндзореске, а толпа беженцев — в садах, домах и пещерных поселениях на берегу реки. Но Горис был беден хлебом. А в Сисиане было прохладно, там было много травы и зерна. И мы оставили Горис и двинулись к Ангехакоту.
Мы держали для войска небольшое стадо. Куда бы мы ни двигались, стадо шло следом и тихонечко паслось себе. В это стадо-то и затесался тот самый буйвол.
Только Андраник вошел в Ангехакот, к нему подскочил какой-то крестьянин, сердитый-сердитый.
— Паша, — говорит, — у меня жалоба. Посмотри на мою крышу.
— В этом селе тысяча крыш, на которую прикажешь смотреть? — спросил полководец.
— А вон на ту кровлю посмотри, где стоит солдат и сбрасывает вниз клевер, по какому праву?
Андраник поднес бинокль к глазам и увидел Ахо — тот, действительно, стоял на кровле с вилами в руках и вовсю орудовал. С каждым взмахом руки конец вил ударялся об колокол на часовне — она была рядом, — и раздавался слабый звон.
Холодный пот выступил на лбу полководца. Он никогда не видел, чтобы Ахо нарушал дисциплину. Неужели это он? Андраник снова поднес бинокль к глазам — ну да, Ахо. До сих пор ни один солдат не порочил честь Андраникова войска подобным поступком.
После Сейдаварской битвы Ахо, отделившись от Сасунского полка, шел с обозом в хвосте. Он с беженцами подкашивал стерню на сисианских полях, помогал по пути крестьянам собирать фрукты и вел себя достойнейшим образом. Что же сегодня случилось с этим солдатом?
Андраник пошел к дому ангехакотца. Глаза Ахо встретились со взглядом полководца.
— Для наших лошадей, паша.
— Каких таких лошадей?
— Для Сасунского полка.
Андраник велел ему спуститься.
— Этот человек жалуется на тебя, и жалоба его справедлива, — сказал паша и отвесил звонкую пощечину Ахо. Короткая серая папаха Ахо покатилась на землю.
— Ох, паша, берегись теперь! — крикнул Ахо, выхватывая маузер.
Шапингарахисарцы, земляки Андраника, выхватили клинки. Фетара Манук ахнул: «Как ты мог сказать такое, Ахо?» — и оттолкнул сасунца в сторону.
— А так и мог, знайте же меня! — крикнул Ахо, поднимаясь с земли, и снова рванулся к полководцу.
Манук крепко держал его за руку.
— Ну что, не отпустило тебя еще? — сказал Андраник. — Или ты забыл, для чего было столько лет лишений? Ахо молчал.
Потом он собрал с земли клевер, пошел, положил его обратно, а когда спустился с кровли, увидел, что полководец сидит у крыльца и что-то печально насвистывает.
— Ну что, Ахо, все?
— Всё паша.
— Ну, всё так всё.
На краю села какой-то старик обмолачивал хлеб. Андраник попросил старика отойти, сам вскочил на молотильную доску. В это время телохранители Андраника задержали какого-то вооруженного мужчину из беженцев.
Горец, видно, был — с густыми, закрученными, как у всех сасунцев, усами.
— Где Антуан-паша? — твердил он. Андраника так тоже иной раз называли.
— Вон он, на гумне.
— Паша, какой-то мужчина хочет тебя видеть, — долажил Торгом.
— Да это же сасунец Оган! Иди сюда, Оган. Отпустите его.
Паша спрыгнул с доски. Оган подошел к нему. Встал и молчит.
— Ты что грустный, Оган, что случилось?
— Паша, мой брат Каро заболел. Дай барашка, отнесу для Каро.
Андраник три года прожил в Сасуне в доме Огана. Он вспомнил хлеб-соль людей из рода Муро и, подозвав пастуха, приказал отдать Огану одну овцу.
— Сами не отбирайте; на которую этот сасунец укажет, ту и отдайте.
Взял Оган овцу и ушел. Вскоре Борода Каро выздоровел.
А войско двинулось из Ангехакота к Брнакоту. В Брнакоте многим солдатам вместо их обносок дали новое обмундирование. Из Брнакота перешли в Воротнаванк.
До чего же красив водопад Шаки! Андраник прилег на скалу, папаху положил на колено. Мы все смотрели на водопад как завороженные. Что за грозная красота! Какое единое устремление... Шум водопада напомнил мне Гургуру, чей голос доходил из-под Хозмо-горы до самого Сасуна.
Вот если бы и наш народ был такой же единый в своих устремлениях!
На следующий день мы вошли в Воротнагюх, а 10 сентября вернулись в Горис. К этому времени сюда пришел наш Сасунский полк. В Горисе Андраник вызвал к себе представителей местного национального совета и попросил привести в порядок телеги из военного обоза.
— Сколько времени для этого понадобится? — спросил он.
— Неделя, — ответили члены совета.
— Даю вам две недели сроку.
Две недели прошли, а телеги не были готовы.
Рассердился Андраник — понял, что члены национального совета заняли враждебную позицию.
Стояла поздняя осень, подступали холода, Андраник вызвал меня к себе:
— Пожалуй, придется нам эту зиму в Горисе перезимовать. Что скажешь?
— Это же каменные ясли, — говорю я. — Люди даже телеги не хотят нам починить, а ты говоришь — зиму у них провести.
Так мы ни до чего и не договорились, но все же снялись с места и снова двинулись в путь.
В Ангехакоте между нами возникли серьезные разногласия. Чепечи Саргис и командир третьего батальона Бонапарт, взяв свои сотни, самовольно ушли через Медный город в Мегри, чтобы оттуда перейти в Персию. Фетара Манук повел полк сасунцев к Даралагязу. С Фетара Мануком ушли Борода Каро, Тер-Кадж Адам, Чоло, Фетара Исро и Орел Пето (его к этому времени стали звать Звонкий Пето). И Ахо с ними ушел.
Начался раскол и среди беженцев. Часть их разместилась в селах Сисиана, где, кроме хлеба, ничего не было, но зато самого хлеба было вдоволь. Сасунцы же, а их было немало, ушли с Сасунским полком в ущелье Вайоц.
Андраник снова спрашивает меня:
— Ну, что стоишь растерянный? Ты ведь тоже хотел отделиться от меня?
— Почему? Мы с тобой в Медном городе помирились, — говорю.
— И те, кто мирятся, могут снова разойтись. Я знаю, вы все хотите уйти отсюда. Считай, что мы не видели водопада Шаки. Войско распускается. Ах, жаль, до чего же жалъ народ прародителя Айка!
Наше войско ракололось. Мушские и хнусские солдаты, так же как и большинство сотников, пошли со мной. С Андраником осталась только особая ударная часть, примерно 1300 бойцов, главным образом из Шапингарахисара, Карина, Харберда, Хоторджура и Камаха.
Шапинанд с этим своим войском остался в Горисе, а я, взяв конные роты, через ущелье Вайоц и через горный проход Селима поднялся к восточным берегам Севана.

Из старых мушцев-гайдуков в Горисе осталось несколько человек, один из них — начальник обоза Аджи Гево. Единственным офицером, кто осмеливался подходить к полководцу в минуты его гнева, печали и радости, был Аджи. Жизнерадостный, веселый человек был Аджи, и все его любили — и солдаты, и офицеры. Был он уже не молод, и хромал малость, но характером и душою оставался молодым. Поднимался чуть свет, когда все еще спали, и, надев черкеску, с саблей на боку, с длинной трубкой в руках, насвистывая, шел по Горису. У него было обыкновение останавливаться под окном Шапинанда и громко напевать старую гайдукскую песню, в которой через каждые два слова повторялось «ло-ло».
Это была первая ночь, когда Андраник, расставшись с Махлуто и большей частью конницы, спал, усталый, в «каменных яслях».
Утром рано, насвистывая свое «ло-ло», Аджи Гево прошел под окном Андраника. Шапинанд сердито распахнул окно и приказал Аджи подойти.
Аджи приблизился.
— Слушай, ты курд или же армянин?
— Армянин, полководец, манаскертец я.
— Нет, ты, верно, из манаскертских курдов. Ты зачем это каждое утро под моим окном ходишь, высвистываешь, а? Ты был простым солдатом, я тебя офицером сделал, а потом и вовсе начальником обоза назначил, — может, думаешь, для того, чтобы ты сон мой тревожил?
— Я был гайдуком, полководец, и эта песня с тех пор при мне.
— Гайдуком был! А мы что, по-твоему, с неба упали? Приучайся к воинской дисциплине. Черкеску надел, и вдруг — «ло-ло». А теперь слушай мой приказ. Ты знаешь, наши телеги приводят в порядок, предупреди ребят из национального совета, чтобы завтра же все было готово, так и скажи им, что завтра последний день. Дальше. До сих пор наших коней подковывал Чепечи Саргис. Его нет, найди в Горисе или же среди наших беженцев одного-двух кузнецов, пусть всех лошадей проверят, подкуют. Родник Сосе два дня назад жаловалась, что ее лошадь ходит без подков. И Торгом жаловался. Одним словом, кончай свои «ло-ло» и приступай к делу. Я велел раздать продукты оставшимся в городе беженцам. Узнай, выполнен ли приказ. В сумерки придешь и обо всем доложишь.
— Слушаюсь, полководец.
— Ну, иди.
Весь день Аджи Гево крутился, выполняя поручения полководца. Вечером, когда он, насвистывая, возвращался к командному пункту, что-то вдруг привлекло его внимание.
На берегу реки расселись беженцы. Какой-то хутец оживленно рассказывал им байку.
«Себастиец Мурад из Сарыкамыша безоружный шел в город Тифлис. Генерал Назарбеков вызывает его к себе и говорит: «Мурад, мы с османцем в ладу сейчас, война между нами кончена. Ты что же хочешь, чтобы из-за тебя и Акдраника снова каша заварилась? Быстрее бери свою черную бурку, садись на своего белого коня и уезжай отсюда, пока цел». Мурад берет свою черную бурку, седлает своего белого коня, а сам, красивый, храбрый мужчина, едет на Северный Кавказ. А вдогонку телеграмма идет: мол, нет, ступай еще дальше. Мурад доходит до самого Аштархана.
А в этих краях жил красный командир, звали Ворошилов. Погнал Мурад коня прямо к нему. «Здравствуй», — говорит. И в ответ слышит: «Здравствуй». «Вы с Лениным-пашой, — говорит, — взялись за оружие, чтобы драться за свободную жизнь, а мы, землеробы, против кого? Наша война ведь тоже с беками и богачами, — выходит, что мы с вами заодно». Ворошилов смотрит на него. «Раз ты такой храбрый, — говорит, — и за наше дело, нашему товарищу Степаносу Шаумяну очень сейчас туго приходится. Ступай к нему в Баку».
— «Оружие дай».
Ворошилов выдает ему оружие. И Мурад в тот же день — и конь под ним быстрый, и ружье в руках новое — приходит в Баку к Степаносу Шаумяну.
Этого оставим здесь, вернемся к Андранику.
Андраник, когда приходит в Апракунис, садится, пишет письмо Степаносу Шаумяну: дескать, я, сын кузнеца, Шапинанд из Шапиягарахисара, взял под красное знамя уезды Гохтан, Нахичевань и Мегри. Ночью Андраник идет в Кхнут и отправляет свое письмо по беспроволочному телеграфу.
Шаумян Степанос берет телеграмму Андраника и идет к Ленину: мол, так и так, полководец Андраник со своим войском на вашу сторону перешел.
Ленин спрашивает:
— Андраник чей сын?
— Кузнеца сын, — отвечает Шаумян Степанос.
— Привет пошли Андранику-паше, — говорит Ленин и радуется, что сын кузнеца Андраник поднял над Нахичеванью красное знамя.
Шаумян Степанос садится и пишет ответ Андранику-паше: мол, твой товарищ Себастиец Мурад уже в Баку, а ты что расселся в Апракунисе, быстрее иди сюда. Шапинанд читает письмо Степаноса с приветом от Ленина и идет седлать коня, чтобы вести войско в Баку. Смотрит — Аслана его нигде нет.
— Украли! — кричит паша. — Аслана украли!
Сотник Чепечи Саргис и ерзнкиец Торгом с доктором Бонапартом бегут к нему.
— Где мой конь? — спрашивает паша.
— Не знаем, спроси своего конюха.
Ох как рассердился паша! Отвесил пощечину Чепечи Саргису, еще одну — Торгому, а доктор Бонапарт убежал.
Вызывает Андраник Аджи Гево.
— Где мой конь?
Аджи припоминает, что после Сейдаварской битвы полководец отправил своего коня в Агулисский монастырь нa хранение.
— Да ты ж своего коня монахам на хранение дал, — отвечает Аджи.
— Быстро пошли человека за конем. Я на нем в Баку поеду, Степанос Шаумян зовет меня на помощь.
Аджи посылает в монастырь человека, но тот возвращается с пустыми руками.
— Эх-вах! — вздыхает паша. — С монастырями тоже неладно стало. — И — р-раз! — бьет Аджи Гево по лицу. Аджи от боли и обиды даже кричит. На крик его прибегает Смбат-паша.
— Где мой конъ? — набрасывается на него Андраник. До этого дня Андраник на Смбата-пашу голоса ни разу не повышал, так его любил.
Смбат-паша говорит:
— Давай пойдем найдем коня этого чокнутого, а то он нам покоя не даст.
Чепечи Саргис пошел в Верхний Агулис и Цхну, Торгом пошел в Сейдавар, Аджи Гево пустился обшаривать нахичеваньские горы, а сам Смбат-паша с несколькими сасунцами, Бородой Каро, Чоло и Орлом Пето дошел до самой Джулъфы.
Долго искали, но коня паши не нашли. Что делать, вернулись обратно.
— Ах, пропал мой Аслан! — крикнул Андраник и набросился, избил всех. Больше всего досталось Аджи, Гево...».
— Говорили мне, что среди беженцев есть один брнашенец, до тего славно сказки рассказывает, но слышать его не приходилось, — говорит Аджи Гево, приближаясь к рассевшимся на берегу беженцам. — Как тебя звать?
— Мое имя Цахик Амбарцум. Я и есть этот самый брнашенец.
— Сколько лет уже сказки рассказываешь?
— Да все рассказываю. Как услышу где что, от себя еще что-нибудь прибавлю и рассказываю. А от меня другие перенимают, услышат разок и дальше рассказывают. Моей сказке конца нету.
— Славную ты рассказал историю. Но только знай, братец Амбарцум, до сегодняшнего дня Андраник-паша на меня руку не поднимал ни разу.
— А ты кто такой?
— Я Аджи Гево.
— Ну, а в сказке он тебя бьет, тебе про это невдомек. Значит, ты Аджи Гево? Это ты все «ло-ло» насвистываешь? Сказка-то моя как твое «ло-ло», господин Аджи. Ты утро своим «ло-ло» начинаешь, а я день свой сказкой кончаю, — сказал брнашенец, накручивая кончик уса на палец. — Говоришь, паша ни разу не бил тебя? А чем хуже тебя Фетара Ахо, его-то уж он бил, про это все знают. Или же Смбат-паша, уж такой сам прославленный воин, а когда отступил под Нахичеванью, Шапинанд с ним еще как разругался. А все потому, что паше дорога честь Армении, и раз уж мы об этом заговорили, расскажу коротенькую историю, пока лошадь Андраника ищут... Слушай, значит, хутец Селим-ага положил свой колоз посреди дороги, а сам спрятался. Шакир пришел и видит — лежит на дороге колоз его врага Селима. Подумал, что Селим убит, обрадовался, стал целиться в его колоз. «Ты целишься в мой колоз! В меня, значит!» — крикнул Селим-ага и убил Шакиpa... Теперь ответь на вопрос, господин Аджи, честь нашего народа одного колоза не стоит? Андраник-паша наказывает тех, кто честь нации оскорбляет. Прав он? Прав. А теперь вернемся к коню Андраника...

Цахик Амбарцум скрутил цигарку и продолжал:
«На рассвете Шапинанд отправил Бороду Каро, Чоло и Пето в Сасунский полк, а сам оделся по-простому и вышел на дорогу. Из тысячи голосов Андраник узнал бы ржание своего коня. Из тысячи следов различил бы след своего Аслана.
Шесть дней и шесть ночей искал Asлана Андраник. На седьмой день видит — человек какой-то из лесу вышел, за ним — воз, на возу — валежник.
Подошел Андраник к крестьянину, спрашивает:
— Куда дрова везешь?
— Продать хочу.
— Конь тебе удалой не попадался?
— Ничего не видел, — отвечает крестьянин.
— Ах, мой Аслан! — и паша схватился за голову.
Только он это сказал, видит: спускается с соседней горы — а гора-то вся в ухабах — старик, коня за co6oй ведет, а на коне груза — сорок пудов. Не конь, а тигр, ноги только тонкие и высокие.
Сжалось сердце, узнал он своего Аслана. Зaмaxaл рукой Андраник, побежал, задыхаясь, к старику. Подбежал и говорит:
— Здравствуй, старший брат!
— Здравствуй и ты, братец младший. Что так бежал?
— Да коня мне, коня жалко, что ж ты его так нагрузил?
— А на кого же мне груз, спрашивается, грузить?
— Да ведь это Шапинанда конь!
— А ты кто Шапинанду будешь?
— Я его главный конюх.
— Можно подумать, у Шапинанда конюшня есть, чтоб еще и конюшего держать, — ответил зангезурец. — Его подушка — камень, он уздечку из рук не выпускает. У нашего паши ни дома нет, ни конюшни, понял?
— Что верно, то верно, но этот конь в яблоках — Шапинандов конь, и твой младший брат вот уж неделю по лесам, по долам рыщет, чтоб найти его. Давай-ка мы с тобой спустим этот груз на землю, и я поведу своего огненного домой.
— Как ты сказал? Огненного? Про этого замухрышку? — удивился старик. — Да ты наши села обойди, Агулис, Цхну, Парагу, послушай, какие чудеса люди про пашу рассказывают. Слыхал, как паша Хой брал? Сел паша на коня. Конь заржал, взвился в небо и так ударил копытом, что ворота города пополам развалились. Дым, пыль, кони ржут, пули свистят, а паша спокойно въезжает в город. Вот что значит огненный конь! А ты привязался к этой кляче.
— Старший брат, говорю тебе, это конь Шапинанда. Этого коня подарил Шапинанду старейшина айсоров на Сасунской горе. Не простой это конь — бессмертный.
— Ну вот, еще и бессмертным сделался.
— Бессмертный, потому что его коснулось дыхание огненного коня.
— Твой паша где сейчас?
— Спит в палатке.
— Слушай, младший брат, или ты сумасшедший, или меня за такого принял, — обиделся горец. — Шапинанд сейчас в Хое на царской тахте сидит, одежду свою от пуль отряхивает. А Смбат-паша вызвал царского кузнеца коня его перековать. Это какое же сейчас время, чтобы герой спал в палатке?
— Ну ты горазд на выдумки, отец, — сказал переодетый полководец. — Это правда, что Шапинанд дошел до Хоя и Сейдавара, но у него и в мыслях не было садиться на царскую тахту. Он враг всем царям, он торопится найти своего коня, чтобы поспеть в Баку. Тот, кого ты называешь пашой, очень простой человек. Бывали дни, когда мы с ним вместе у чужих людей в конюшне спали, и хозяин дома обращался со мною ласковее, чем с самим Шапинандом, приняв меня за пашу.
— Все ты врешь! Если бы Андраник был таким же, как ты, обычным слугой, какой же он тогда паша! — расердился зангезурец и хотел уже продолжать дорогу.
— Да ты на следы его посмотри, где ты еще такие соледы видел? — вскричал Шапинанд, припав к земле и показывая на мелкие свежие следы от копыт.
— Теперь еще к копытам привязался. Да кто ж по копытам коня узнает? — рассердился зангезурец и стал божиться, что купил лошадь у одного мегринца, а тот — у торговца конями из Нахичевани.
Пока Шапинанд и старик спорили, вокруг собралась большая толпа; все, кто ехал по этой дороге, останавливались: дай, думали, узнаем, чем кончится спор.
— Ну ладно, раз ты мне не веришь, давай коня испытаем. Сначала ты его окликни по имени, Аслан его зовут, потом я позову, посмотрим, на чей голос откликнется. Кому в ответ заржет, тот, значит, и хозяин, — предложил Андраник.
Зангезурец согласился. Стали по очереди звать коня. «Аслан, Аслан мой», — позвал горец. Конь и ухом не повел.
Потом Шапинанд позвал: «Аслан, Аслан мой». И тут на глазах у всего честного народа конь громко заржал.
— Теперь видишь, что Шапинанда конь? — спросил Андраник.
— Вижу, братец, вижу, — и зангезурец в знак поражения поднял обе руки.
— Но я тебя без коня не оставлю, — сказал Шапинанд. — Придешь к нашему обозу, возьмешь себе любого приглянувшегося скакуна. И денег тебе дам.
— Деньги сейчас дай.
— Сейчас у меня с собой нет. Из Сасуна досюда дошел, а в руках вместо казны эту пустую уздечку держал».
Старик зангезурец снимает с Аслана поклажу и седло. Андраник садится на коня.
— Кто этот человек? — спрашивает раненный в ногу боец и идет вперед, расталкивая толпу.
— Конюх Шапинанда, — отвечают собравшиеся.
— Какой же это конюх, это сам Андраник-паша был! Он только одет по-другому! — восклицает солдат и, сорвав с себя шапку, восхищенно смотрит всаднику вслед. — Я служил в его Особой ударной части и эту свою рану получил в битве под Хоем.
Тут все один за другим срывают с себя шапки и тоже оборачиваются, смотрят на удаляющегося всадника.
А Андраник, слившись с Асланом, мелькает где-то у вершины горы — не различишь уже, где конь, а где всадник.
Дорога отлогая, петляет вдоль ущелья. А у этого ущелья еще одно ущелье внутри, да и у этого там — маленький овражек. Шапинанд гонит коня, выбирается из всех этих ущелий-оврагов. Выезжает на гору — семь дорог перед ним открываются. Не знает Шапинанд, какую выбрать. Конь горячий, бъет копытом — бъет копытом да и скатывается в овраг. Два мужика, в запачканной мукой одежде, бегут через овраг, поднимают Андраника за руки. «Что это с тобой, братец, — говорят, — ты же с седла падаешь...» Отвечает Андракик: «Из тысячи голосов я своего коня ржанье различу, из тысячи следов след своего коня узнаю, но на вашей горе семь дорог передо мной открылось, и мы с моим конем растерялись, не знаем, по какой идти». Эти двое принесли воды из речки, из той, на которой мельница работала, дали всаднику напиться. Потом спрашивают его: а сам ты, мол, кто? «Я, — говорит, — Андраник-паша, спешу в Баку, Шаумян меня на помощь позвал».
Старый мельник, оказывается, был товарищем бакинского Степаноса Шаумяна. Три хлеба на скорую руку испек, положил Андранику в хурджин и говорит: «Три дороги по левую руку оставишь, три дороги по правую, сам пойдешь по средней дороге, она тебя в Баку приведет».
Аnдраник привязывает к седлу хурджиn с тремя горячими хлебами и, вскочив на Аслана, едет в Бест. Возле Беста он узнает, что Шаумян Степанос и его двадцать пять товарищей расстреляны. Что с Шапинандом сделалось! Уронил голову на седло и плачет. Потом пришел в себя и вадит, что стоит над оврагом возле села Парага, вот и лес рядом. «Боже правый, — говорит, — когда это было! Я из Селима в ущелье Вайоц спустился, поля и леса зеленые были, теперь зерно поспело, а я все еще на Каджаранской дороге».
В это время со стороны Парадашта черный ворон прилетает, садится на дерево, под которым конь Андраника сtoит.
— Ах ты, ворон, божья птица, — говорит Андраник, — что за черную весть мне в белом клюве принес?
Сказал он так, и в ту же минуту из клюва птичьего на коня упала бумага, а ворон улетел. И вдруг видит Андраник — то место на спине лошади, куда бумага упала, почернело.
А конь Шапинанда ведь мудрый был — поворачивает голову и говорит: «Эх-вах, Шапинанд, твой товарищ Себастиец Мурад убит, уже и похоронили его на кладбище Эрменикенд, а ты и не ведаешь».
Горе, горе! Шапинанд без чувств падает на коня. Хурджин, сорвавшись с седла, катится в ущелье».
...Было уже темно, все огни были погашены, когда Аджи Гево предстал перед Шапинандом.
— Докладывай коротко.
— Телеги готовы. Кони все до одного подкованы. Конница в боевом порядке, можем хоть завтра выступить.
— К народу ходил?
— Был. Сидят на берегу реки, байки про вас рассказывают. Сказки.
— Сказки? Наш народ любит ковер ткать. Сколько яблок упало с неба?
— С неба упало три хлеба. Один — Ленину, другой — Степаносу Шаумяну, а третий — всем нам.
— А тебе ничего не досталось?
— А мне оплеуха досталась, которую ты мне отвесил в сказке.
— Ну, теперь-то ты можешь затянуть свое «ло-ло». Иди отдыхай.
И Аджи Гево и впрямь запел старую гайдукскую песню, где через каждые два слова повторялось «ло-ло».