Клятва и последовавшее за этим наказание
А Геворг Чауш привел меня в село Мокунк к крестьянину по имени Игнатиос. Перед тем как войти в дом, Чауш сказал: «Все, что будет, держи в тайне. Забудь лицо, которое увидишь, слово, которое услышишь, и порог, который переступишь».
— Уже забыл! Забыто! — завопил я.
Мы прошли мимо амбаров и вошли в дом. В комнате перед столом стоял молодой священник, на столе лежала книга.
— Знакомься, это тот самый священник, который рыл окопы в монастыре. Из Хасгюха, звать Тер-Кероб. Боевое имя Тер-Поторик, или Буря, одно и то же.
Действительно, это был тот самый бородатый священник, орудовавший в монастырском дворе киркой.
К комнате примыкал хлев. В хлеву сквозь полумрак я разглядел трех мужчин в волосатых абах. Тот, что стоял к нам спиной, молча курил трубку.
— Кто твоя возлюбленная? — спросил Геворг Чауш, заглянув в хлев. — Кого любишь больше всех?
— Жену,— ответили из хлева.
— Сына, — насмешливо возразил Тер-Поторик.
— Родину! — воскликнул я.
— Молодец, сынок, — сказал Геворг Чауш, довольный моим ответом. — Потому ты не должен иметь никакой другой возлюбленной. Твоя возлюбленная — Армения, — продолжал Чауш. — Она в цепях. Ты должен разбить эти цепи и освободить ее. Армения — это легендарный конь, которого злые духи веками держат в подземелье. Ты должен освободить этого коня так же, как освободил жеребца Андраника, запертого в подвале монастыря Аракелоц. Все то, что ты до сих пор делал, — это только небольшая разминка перед большим делом. С одного раза, — сказал он, — невозможно освободить народ, который шестьсот лет томится под чужеземным игом. Надо идти к цели постепенно. У тебя не должно быть личной жизни, дабы служить общему делу.
— Я пришел причаститься. Если не смогу стать мучеником, пусть стану хотя бы малым утешением, простым утешением для моей родины, — добавил я.
После этого Чауш велел мне поклясться на кресте, молитвеннике и сабле.
Тер-Поторик снял с книги покрывало. На столе лежал молитвенник «Кочхез», тот самый, что я принес из Тахвдзора в монастырь Аракелоц.
— В старину армяне клялись на этой книге. Она была потеряна, и ты ее нашел, — сказал Тер-Поторик и зажег по обе стороны книги две тоненькие свечи. Затем достал большое распятие и положил на книгу. Поверх распятия Чауш положил свою саблю.
Двое из мужчин пришли, встали по обе стороны стола, а третий, тот, что курил, отвернувшись к стене, так и не вышел из хлева.
Опустившись на колени, я поклялся.
— Клянусь своей честью и народом, — сказал я, — отдать все силы делу освобождения Армении от султанского ига. Отныне подушкой мне будут армянские горы. Мое высшее желание — умереть за Армению. И да буду я достоин поцелуя огненной пули!
— Клятва принята, — послышался голос Тер-Поторика. Он взял в руки распятие и замер так. А я поднялся с колен и поцеловал сначала саблю, потом молитвенник и под конец распятие.
— Имя твое?
— Крещен Мамиконом, а бабка звала Смбатом.
— Забудь оба эти имени. С этого дня твое военное имя Махлуто. Повтори свое новое имя, — сказал Тер-Поторик.
— Махлуто.
Мне приказали стать носильщиком. Для этого надо было быть сильным и выносливым — таким я и был.
— Ты можешь быть отличным носильщиком, — сказал Геворг Чауш.
— Что я должен нести? — спросил я.
— Главное — доставить груз на место, не повредив его. Эту работу не всякому доверишь. Нужны надежные люди, а их у нас мало.
Слова эти воодушевили меня. Значит, я числился в списках преданных людей. Первое, что мне поручили, — это перенести тяжелый ящик из садов Муша в Мокунк.
Когда я благополучно доставил свою ношу в Мокунк и спустил ее на землю, я расправил усталые плечи и почувствовал себя безмерно гордым. Это было первое поручение, данное мне после принятия клятвы фидаи, и выполнил я его в память Родника Сероба — так я сам про себя решил.
На следующий день мне приказали отнести этот ящик в Сулух. «Хотят приучить меня к длинным переходам с грузом», — подумал я.
— Не доходя до Сулуха, увидишь молодого человека по имени Джндо из села Артонк, — предупредил меня Геворг Чауш.
— Курд? — спросил я.
— Армянин, но на голове колоз будет. Взял я свою ношу, пустился в путь. Я уже порядком отошел от Мокунка, как вдруг до моего слуха донесся женский крик:
— Махлуто, и ты фидаи стал?
Я оглянулся, чтобы увидеть, кто же это меня окликает, но тут рядом со мной возник щупленький мужичонка с короткой бородой в крестьянской одежде, с бурдюком за спиной. Подойдя сзади, он изо всех сил ударил меня по спине посохом.
— Сукин сын, ты кто же — носильщик у фидаи или обычный прохожий?!
Взгляд его был таким угрожающим, что я прямо-таки растерялся. Я дал клятву верно служить освободительному делу своего народа. Я стал гайдуком, а по закону гайдук не должен вступать в разговоры с незнакомой женщиной. Гайдук не может жениться, пока родина в опасности. Все это я знал.
Кто была окликнувшая меня женщина? Откуда она шла и куда направлялась? Лица ее я не разглядел. Может, и она была связана с фидаи? Но как она узнала мое новое имя? А может, это была Змо? И какая-то дрожь охватила меня. Но даже если Змо — как могла она узнать про мое новое имя?
Как бы то ни было, получалось так, что я совершил тяжкое преступление, оглянувшись на женский голос. Мне хотелось оправдаться, сказать, что я не знаю, кто эта женщина, но не успел я даже рта раскрыть, как на меня посыпались удары. Бог ты мой, как он меня лупил! Сколько силы было в этом тщедушном теле! О, какая тяжелая вещь быть гайдуком! Поклясться на священной книге — и подвергнуться такому суровому наказанию! Видно, напрасно старался белобородый старик из Тахвздора! Семь молний озарили этот молитвенник вспышкою. И что же? А то, что, наверное, это была не та книга, на которой мне следовало клясться, и теперь господь наказывал меня за этот грех. Почему меня не засыпало песками Немрута, почему я не бросился с моста Фре-Батман в сасунскую речку? Лучше бы я умер в подземелье багешской тюрьмы или бы бросился с Орлиного Гнезда в пропасть! Вот и черный день мой настал, думал я.
Удар за ударом сыпались на меня, меня избивали самым безжалостным образом. Палка опускалась то на спину мою, то на голову, огревала босые ноги. Я опустил свою ношу на землю, мне хотелось закричать, но я сдерживался, гордость не позволяла мне этого делать. А он, объяснив мое молчание равнодушием, еще сильнее колотил меня. Кровь во мне закипела, в глазах потемнело. Подумать только, и все это из-за какой-то неизвестной женщины. Да, этих Змо всюду хватает. Попробуй принести клятву или совершить какой-нибудь святой обряд, а сатана тут как тут, глядь — обхватил твои колени.
Я уж не помню, как снова поднял свою ношу и поплелся к Сулуху. Кажется, тот же самый мужчина помог мне поднять. Веки мои были окровавлены, я не мог их разлепить и ничего не видел. Уж не ослеп ли я? Ужас, самый настоящий ужас обуял меня.
И вот в этом состоянии меня нашел другой мужчина, он подставил плечо и принял мой груз.
— Ты Джндо, наверное? — спросил я.
— Да, из села Артонк, что в долине Муша.
Я протянул руку и нащупал колоз на его голове.
— Джндо, — воскликнул я, — сейчас ночь или день?
— День, — ответил Джндо.
— Если день, почему же я ничего не вижу?
— Наверное, ноша была тяжелой, устал.
Джндо привел меня в Сулух, в дом некоего Месропа. Меня здесь уложили в постель и накрыли одеялом. И вдруг я вижу: входит тот самый мужчина, что давеча избивал меня. Увидел меня, распорядился, чтобы я оставался у Месропа, а сам вместе с Джндо ушел.
Избитый, истерзанный душою и телом, валялся я, беспомощный, в доме сулухского Месропа.
И вспоминал. Вспоминал, как выскочил в окно, убежал с урока, как на следующий день покинул на рассвете родной город.
Я вспомнил учителя Мелкона, вспомнил слезы на его глазах, и учителя армянской истории, господина Сенекерима, который пришел к Фре-Батману умыться на заре холодной речной водой.
И своего дядюшку Бдэ вспомнил.
Я весь горел, жар мой не понижался. Решили искупать меня. Поставили в хлеву корыто с горячей водой, сунули меня в это корыто, выкупали на славу, потом снова уложили в постель и накрыли несколькими одеялами. Всюду на свете есть добрые старухи. Злые тоже есть, но добрых куда больше. Юхабер — так звали мать Месропа. Юхабер подозвала одного из своих внуков и велела ему пойти ночью в лесок возле церкви св. Степаноса и принести ивовых веток с утренней росой на листьях. И еще раз предупредила, чтобы осторожно нес, не стряхнул росы с листьев.
Вскоре Хуршуд — так звали внука — вернулся с охапкой зеленых ивовых веток. Обложили меня этими ветками и снова накрыли одеялами. Ивовые листочки постепенно нагрелись, и к утру головная боль меня отпустила, жар спал.
На следующее утро я был совершенно здоров. Когда я открыл глаза, увидел Геворга Чауша; он стоял возле моей постели, смотрел на меня и громко смеялся.
— Кто это тебя так отделал? — спросил он.
— Какой-то дервиш, одетый крестьянином, с бурдюком на спине.
— Этот дервиш — фидаи Арменак, он присутствовал на твоем посвящении.
— Какой еще Арменак?
— А что в хлеву стоял и курил, отвернувшись.
— Грайр-Ад?
Геворг Чауш приблизил палец ко рту, что означало «молчи».
Мог ли я возразить что-либо человеку, который на моих глазах убил, не моргнув, своего великана дядю? Не мог.
И я промолчал.