Глава 4
Мирабелла
Сон накрыл меня внезапно.
Без предупреждения. Без переходов.
Я сразу поняла — это не обычный сон.
Это был он. Тот самый, который возвращается снова и снова, будто прошлое не желает отпускать меня, будто оно ждёт, когда я ослаблю хватку хоть на секунду.
Сначала всегда туман.
Густой, тёплый, обволакивающий. Я стою босиком на траве, и земля под ногами кажется живой, мягкой, почти ласковой. Где-то рядом звучат голоса. Смех.
— Мира! Давай с нами!
Я слышу его голос — звонкий, живой, такой знакомый, что в груди что-то болезненно сжимается.
Солнце режет глаза. Оно слишком яркое, слишком настоящее.
День рождения. Лето. Воздух пахнет мёдом, нагретой кожей и водой.
Мама рядом — она поправляет мне волосы, говорит, что я должна улыбаться на фотографиях.
Папа смеётся громко, по-настоящему, как умел только он, поддевает её за локоть.
Лара стоит чуть поодаль, разговаривает со своим парнем, смеётся — легко, беззаботно.
Всё кажется таким простым.
Таким правильным.
Таким счастливым.
Но нет.
Я знаю.
Я всегда знаю, что будет дальше.
— Пойдём искупаемся, — его голос звучит настойчиво, почти уговаривающе.
Я качаю головой.
Нет.
Я не хочу.
В груди появляется странное, тянущее ощущение. Предчувствие, от которого хочется сделать шаг назад.
Он улыбается.
Та самая улыбка.
Та, которую я помню слишком хорошо.
И уходит к воде.
Солнце скользит по его плечам, отражается на поверхности.
Вода кажется тёмной. Почти чёрной.
Это неправильно. День слишком светлый для такой воды.
Я кричу ему что-то, но слова рассыпаются, ломаются, исчезают, не долетая.
Он оборачивается, машет рукой.
И ныряет.
Тишина.
Слишком долгая.
Мгновения тянутся мучительно медленно.
Секунды растягиваются в вечность.
Я жду.
Вот сейчас.
Вот ещё мгновение — и он всплывёт, засмеётся, скажет, что я слишком драматизирую.
Но поверхность воды остаётся неподвижной.
Страх вспыхивает внутри резко, почти болезненно.
Он толкает меня вперёд.
Я бегу.
Спотыкаюсь.
Падаю на песок.
Вода обжигает холодом, как лезвие. Я захожу глубже, зову его имя снова и снова, но оно тонет в шуме крови в ушах.
Крик застревает в горле.
Вода заливает уши.
Я не вижу его.
Только круги, расходящиеся по поверхности.
И пустоту.
— Мира! — голос мамы рвётся издалека, полный ужаса.
— Стой! Не заходи! — это отец. Он бежит. Но я знаю — слишком поздно.
Я тяну руки в пустоту, будто могу вырвать его из глубины, если потянусь сильнее.
Сердце рвётся.
Лёгкие горят.
И тогда — тьма.
Я задыхаюсь и просыпаюсь с криком.
---
В горле сухо.
Лоб покрыт холодным потом.
Я сажусь на постели, сжимая простыню так сильно, что пальцы белеют. Сердце колотится, будто пытается вырваться из груди.
Кулон с лебедем холодит кожу у ключицы.
Он всегда там.
Как напоминание.
Как обещание.
Никогда не снимай.
Нога ноет — тупо, настойчиво, словно издеваясь. Тело помнит то, что разум пытается запереть.
Я нащупываю упаковку обезболивающих, выдавливаю две таблетки и запиваю водой.
Я ненавижу эти ночи.
Ночи, когда стены перестают удерживать мои секреты.
Когда прошлое возвращается с такой силой, что мысль открыть окно и шагнуть вниз кажется пугающе знакомой.
Но я не сделала этого тогда.
И теперь не имею права.
Я прокурор.
Я Морено.
Я должна жить ради сестры.
Ради Камиллы.
Ради памяти Марко.
Я ловлю своё отражение в зеркале ванной и невольно усмехаюсь.
Тени под глазами. Волосы в беспорядке. Губы сжаты в тонкую линию.
Совсем не тот образ, к которому привыкли в суде.
Там я — хищник в идеальном костюме.
А здесь — женщина, которую прошлое продолжает грызть изнутри.
— Хватит, — шепчу себе.
Кофемашина оживает. Я закуриваю. Горький дым обжигает горло, кофе — язык.
Две дозы горечи, чтобы вытравить ту, что сидит внутри.
Психологи в Швейцарии называли это «деструктивным ритуалом».
Но они никогда не были прокурорами.
Костюм — броня.
Каблуки — уверенные удары по полу.
Макияж — маска.
Я готова.
Почти.
Сердце всё ещё тянет в прошлое. И я знаю — сегодня мне нужно не работать.
Мне нужно стрелять.
Поэтому я сворачиваю к тиру.
Запах металла и пороха действует успокаивающе.
Пистолет ложится в руку идеально.
Пам.
Пам.
Пам.
Мишень покрывается отверстиями.
С каждым выстрелом шум в голове стихает.
— Очень хорошо для обычного прокурора.
Голос разрезает воздух.
Я оборачиваюсь.
Он.
Дьявол.
Римо Фальконе стоит в двух метрах от меня — высокий, опасный, с ленивой усмешкой, будто весь мир давно принадлежит ему. Рядом — подросток. Адамо. Напряжённый, внимательный.
— Фальконе, — холодно произношу я, возвращая пистолет в исходное положение. — Какая неожиданная встреча.
— Судьба любит иронию, — он слегка склоняет голову. — Похоже, у нас одна и та же терапия.
— В отличие от вас, — отвечаю я, — я не убиваю людей ради удовольствия.
Он делает шаг ближе. Я замечаю, как напрягается Адамо.
Римо же просто смотрит.
— Может быть, — наконец говорит он.
— Но стрелять ты умеешь так, что я бы дважды подумал, прежде чем встать у тебя на пути.
Я поднимаю подбородок.
— Тогда держись подальше.
Его усмешка становится шире.
И впервые за долгое время я понимаю:
ни кофе,
ни сигареты,
ни броня из костюма
не спасут.
Потому что против Римо Фальконе никакая защита не работает.
---