Глава 5
Анна Вишневская
Когда он закончил меня шлёпать, я сорвалась с места и почти бегом скрылась в туалете. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук отдаётся в стенах маленького помещения. Я захлопнула за собой дверь, опёрлась спиной о холодные плитки и прикрыла глаза, стараясь отдышаться.
Я ещё никогда не была настолько возбуждена. Всё тело будто горело — от лица до кончиков пальцев. Щёки пылали, ладони дрожали, а кожа на ягодицах всё ещё отдавала жаром и лёгким покалыванием. С каждой секундой я снова и снова прокручивала в голове тот момент, как его рука опускалась на меня — уверенно, резко, так, что я не смела даже пошевелиться.
Но вместе с этим огнём во мне поднималась волна смущения. Я никогда не позволяла себе даже вообразить, что кто-то может вот так взять и наказать меня. Никто не смел — и я сама не смела. В детстве меня никогда не били, в отношениях я всегда держала дистанцию, боялась показать слабость. И вдруг… Я позволила. Точнее, не то чтобы позволила — он просто взял и сделал. И я не остановила его.
Я прижала ладони к лицу, стараясь заглушить собственные мысли, но вместо этого ощущала ещё сильнее: дыхание сбивалось, губы дрожали, а между бёдрами теплилось то предательское чувство, которое невозможно было отрицать. Желание. Настоящее, дикое, почти неуправляемое.
Я прошла к унитазу, нервно кусая губу, и стянула трусики. Взгляд невольно упал вниз, и я заметила мокрое пятно. Щёки запылали ещё сильнее. Словно сама себе призналась в том, что он сделал со мной.
— Боже… — выдох сорвался с губ, будто стыд и желание разом давили на грудь.
Пальцы дрожали, когда я протянула руку под подол платья. Я почти не контролировала движения — они были слишком естественными, слишком неизбежными. Я коснулась самого сокровенного, и от одного лёгкого прикосновения по телу пронеслась волна дрожи.
Сердце ухнуло вниз, дыхание стало резким, прерывистым. Я зажмурила глаза, будто пытаясь спрятаться от самой себя, но внутри будто сорвался замок. В голове крутились лишь обрывки — его строгий взгляд, тяжёлый голос, твёрдая ладонь на моей коже. От этого всё внутри сжималось и одновременно тянуло к сладкой пропасти.
Каждое прикосновение только усиливало чувство запретности. Мне было стыдно. Нестерпимо стыдно. Но вместе с тем я не могла остановиться.
Пальцы с усилием двигались кругами, и я едва не обронила стон, прикусив губу так сильно, что почувствовала солоноватый вкус крови. Всё внутри горело. Я хотела — нет, нуждалась — в разрядке. Казалось, если я не дойду до конца, я просто сойду с ума.
Каждое движение отзывалось дрожью внизу живота, ноги подкашивались, спина выгибалась, и всё моё тело становилось чужим, неподконтрольным. Я пыталась сдержать дыхание, чтобы за дверью ничего не услышали, но от этого оно только становилось рваным и громким.
Мысли метались.
«Это неправильно. Я не должна… Он узнает. Он поймёт по моему взгляду. Я не смогу скрыть».
Но стоило закрыть глаза — я снова видела его. Его взгляд, руку, резкие хлопки по коже, это чувство полной беспомощности и… защищённости одновременно.
Стыд поднимался, душил, но желание оказалось сильнее. Внутри уже собиралась волна, и я знала — ещё чуть-чуть, и меня накроет.
Я ускорила движения, почти теряя контроль над собой. Каждое касание отзывалось вспышкой в голове, и я уже не могла сдерживать тихие всхлипы, похожие на стоны. Волна нарастала стремительно, неумолимо, будто всё тело знало, что пути назад нет.
И вот — резкий взрыв. Всё внутри разом сорвалось, меня накрыло горячей, ослепляющей разрядкой. Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть в полный голос, но тело предательски дрожало, а дыхание сбивалось, будто я пробежала километр.
Несколько секунд я сидела, согнувшись, обессиленная и растерянная, пока волны удовольствия постепенно сходили на нет. А потом пришло осознание.
— Господи… — прошептала я, чувствуя, как щеки заливает жар. — Что я сделала?..
Стыд накрыл так же сильно, как только что накрывала волна наслаждения. Я уставилась на свои пальцы, и сердце сжалось от ужаса: если он узнает… Если он догадается… Я ведь даже не смогу посмотреть ему в глаза.
Я торопливо натянула трусики, встала, подойдя к раковине. Вода зашумела, но не смыла паники. В зеркале отражалась я — взлохмаченная, с красными щеками и блестящими глазами. Я выглядела так, будто меня застали на чём-то запретном, недопустимом.
И в этот момент я поняла: вернуться к нему будет невыносимо тяжело...
Я не знаю сколько времени прошло перед тем как я услышала стук. Смелости ответить у меня не хватило, тем временем спустя ещё два стука и вопрос "С тобой все в порядке?" Дверь улетела в стену, а я стояла у раковины смотря на него.
— Ответить было очень трудно?
Его пальцы обхватили мои запястья, не больно, но так неоспоримо твёрдо, что любое сопротивление было бы бессмысленным. Он не тащил, а вёл меня обратно в кабинет, и мои ноги, ватные и непослушные, едва передвигались. Сердце, только что утихшее, снова забилось в паническом ритме, крича: «Беги! Спасайся!» — но всё моё тело парализовала странная, гипнотическая покорность.
Он посадил меня на край массивного дубового стола. Лак подо мной был холодным и гладким. Я сидела, опустив голову, не в силах поднять взгляд. Я чувствовала на себе его изучающий, тяжёлый взгляд, который, казалось, проникал под кожу, видел всё: и дрожь в коленях, и влажность на внутренней стороне бёдер, и жгучий стыд, пылавший на щеках.
— Ну что, Анна? — его голос был низким, безразличным, будто он констатировал погоду. — Успокоилась?
Я молчала, сжимая пальцы на коленях. Слова застревали в горле комом унижения и страха. Он узнал. Он точно всё понял. Сейчас он скажет что-то ужасное, унизит, выгонит.
Он сделал шаг вперёд, входя в моё личное пространство, и я инстинктивно втянула голову в плечи, ожидая новой вспышки гнева. Но вместо этого его пальцы коснулись моего подбородка — твёрдо и властно, заставляя меня поднять лицо.
Его глаза были не злыми. Суровыми — да, до предела. Глубокими и всевидящими. В них не было ни насмешки, ни отвращения, которых я так ждала и так боялась. Был лишь спокойный, безжалостный анализ.
— Ты обманывала себя, думая, что можешь скрыть это от меня, — произнёс он, и его слова падали, как камни, прямо в душу. — Ты пришла на эту программу, чтобы найти свои истинные «Грани чувств». А первое, что делаешь — строишь стены и надеваешь маски. Передо мной. И перед собой.
Я попыталась отвести взгляд, но его хватка на моём подбородке усилилася на долю секунды, не позволяя укрыться.
— Ты возбудилась от наказания, — констатировал он, и от этих слов, произнесённых вслух его твёрдым голосом, по моей спине пробежала новая, предательская волна жара. — Ты пыталась убежать и спрятаться, чтобы отрицать это. Чтобы сохранить иллюзию контроля.
Он отпустил мой подбородок, и я задышала чаще, словно он держал меня под водой. Он был прав. В каждой букве. И от этого осознания стало ещё страшнее.
— Я… Я не знаю, что со мной произошло, — прошептала я, и голос мой прозвучал слабо и сипло, словно чужой.
— Знаешь, — парировал он без тени сомнения. — Ты просто боишься этого признать. Стыдишься.
Он обошёл стол и сел в кресло напротив, вновь воздвигнув между нами дистанцию наставника и подопечной. Но теперь эта дистанция казалась обманчивой. Он видел меня насквозь. До самой глубины.
— Первое правило здесь — честность. Прежде всего — перед самой собой. Ты нарушила его. За это и последовало наказание. А твоя реакция на него… — он сделал лёгкую паузу, и мне показалось, что в уголке его рта дрогнула тень чего-то, но исчезла так быстро, что я решила, что мне показалось, — Это просто часть тебя. Нечего за это корить себя. Но и врать — тоже.
Он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал чуть менее пронзительным, но не менее внимательным.
— Теперь твой выбор, Анна. Ты можешь встать, уйти и больше никогда не возвращаться. Сохранить свои стены и свои страхи. Или ты можешь остаться. Принять свои чувства, какими бы сложными и пугающими они тебе ни казались. И научиться с ними жить, не убегая в туалет, — он едва уловимо улыбнулся, и в этом не было насмешки, скорее — понимания.
Я сидела, не двигаясь. Стыд отступал, сменяясь ошеломляющим, оглушающим облегчением. Он не стал меня стыдить. Не выгнал. Он… Понял.
Внутри всё перевернулось. Паническая атака, которой я ждала, так и не пришла. Вместо неё было лишь это странное, всепоглощающее чувство безопасности, которое я почувствовала ещё в туалете. Оно исходило от него. От его силы, его контроля, его пугающей, но искренней честности.
Я медленно выдохнула. Пальцы на коленях разжались.
— Я… Остаюсь, — прозвучало тихо, но уже без дрожи.
Он кивнул, как будто ждал именно этого ответа. Тяжёлая складка между бровей разгладилась, и в его глазах, таких пронзительных и строгих, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение.
— Хорошо, медвежонок, — его голос смягчился, в нём появились низкие, бархатные ноты, которые прозвучали как ласка и как присвоение нового имени одновременно. Оно было неожиданным, таким контрастным по отношению к тому, что происходило минуту назад, и от него по телу пробежали мурашки.
Он поднялся с кресла, его движения были плавными и полными скрытой силы. Он не тянул и не вёл меня, а просто подошёл, его теплые большие руки обхватили меня за талию и легко, почти безвесно, сняли со стола, будто я и правда была маленьким медвежонком, а не взрослой женщиной. Мои ноги опустились на поверхность темного паркета, но я едва ощутила это — всё моё внимание было приковано к нему.
Он наклонился, и его губы, тёплые и сухие, коснулись моего лба. Это был не страстный, а скорее оберегающий, запечатывающий поцелуй. Знак принятия. Знак того, что несмотря на стыд, на истерику, на всё, что произошло, я была принята. От этого прикосновения внутри всё сжалось в тугой, сладкий комок.
— Я буду ждать тебя здесь завтра в десять, — он произнёс это тихо, прямо у моего уха, и его дыхание щекотало кожу, заставляя снова вздрогнуть. — Надеюсь, ты — храбрый медвежонок — справишься в этот раз без чьей-либо помощи.
Его рука скользнула вниз, и он слегка, почти по-отечески, шлёпнул меня по ягодице. Шлёпок был не болезненным, а скорее напоминающим — о дисциплине, о том, что произошло, о новых правилах. Но на уже чувствительной, всё ещё отдающей жаром коже это прикосновение отозвалось огненной искрой.
Он отпустил меня, и его улыбка, чуть хитрая, чуть нежная, была последним камешком, обрушившим лавину. Я почувствовала, как жар, медленно тлевший внутри, вспыхнул с новой силой и хлынул к щекам, к ушам, к шее. Я снова покрылась краской с ног до головы, но на этот раз это был не только стыд. Это было смущение, смешанное с странной благодарностью и тем самым предательским возбуждением, которое уже не отрицалось.
Я не смогла выдержать его взгляд и опустила глаза, но углы моих губ сами собой дрогнули в ответ на его улыбку — крошечной, почти невидимой уступкой.
— До завтра, — прошептала я, едва слышно, и, развернувшись, почти побежала к выходу, чувствуя, как его взгляд провожает меня в спину — тяжёлый, тёплый и всевидящий.
Дверь за мной закрылась, но ощущение его рук на талии и прикосновение губ ко лбу осталось со мной, как клеймо и как обетование. Завтра. В десять. Я должна была быть храброй...