Глава I. Дурные анекдоты
Итак, достопочтенные отцы, сенаторы и граждане могущественного Рима! Девица эта, очевидно, собралась свести тут всех с ума. И с этой целью вздумала перебирать теперь всех родственников вплоть до пятого колена...
Напившись ржавой с привкусом воды, он обмахнул рот рукавом и мрачно огляделся.
Сперва это письмо, теперь вот дядя. Потом кузины, тети, бабушки... И откуда, интересно знать, у нее деньги? Так ведь с нахрапу-то не спросишь...
А вот минуточку, достопочтенные отцы.
Поковырявшись в закромах пальто, он с хрустом развернул записку, которую вручил ему Шикскшинский перед отправлением.
Отель такой-то. Этаж, номер, зачем-то имена консьержей. Фаланга телефонных цифр, отрезок дат. Грозная схема какого-то блицкрига: домики-стрелочки. И дальше о двух подчеркиваниях: если в две недели случая к встрече не предстанет, дам по-условленному знак.
И где ж твой знак? О, медный враль, Шикскшинский!
Досадуя, что все кругом такая бестолковица, он прихлестнул записку о ладонь.
- У меня шоколадка. Будешь? - донеслось из комнаты.
Он с нетерпением махнул рукой.
Нет, было что-то жуткое как раз в том простодушии, с которой Бланш чередовала свои небылицы, отступаясь от одних, ратуя тотчас за другие. Как бы ключи из связки пробуя в дверной замок.
И как она самоуверенна, словно бы снисходительна, словно с младенцем капризным возится, тщась ему что-то втолковать. И помысла не допуская, что это же абсурд, абсурд! Что она во всем, везде, повсюду себе противоречит! Что так же попросту нельзя! Так не бывает, наконец! Она ведь даже дядю уподобилась приплести. Его зачем же? Дядя бы подивился очень...
С тоской, с отчаяньем каким-то он усмехнулся.
Дядя был восхитительный брюзга и грубиян, навек увязший в распорядках собственных причуд.
Досуг его употреблялся по-преимуществу на дрязги и препирания с прислугой. Изредка он объявлялся в свет. Смертельно там скучал, плевался. И наконец, развязывал скандал с каким-нибудь наивным щеголем.
Дальнейшее приемлило вариативность.
Обыкновенно в прошествии нескольких минут щеголь завершал в истерике. Либо же сквернословя какую-то немыслимую чепуху, грозя расправами, набрасывался в остервенении на обидчика. Его оттаскивали, но долой, долой!
Что дядя, нужнее разъясниться с Бланш! Не вечность же теперь терпеть ее дурные анекдоты?
- Соблазнился? - Бланш приветливо выставляет руку. Фольга, плитки. - Бери, у меня еще.
Не глядя и зачем-то подбежав к окну, он пристально осматривает улицу.
- Слушай, пожалуйста, внимательно, поскольку совершенно нету времени что-либо объяснять. Я должен кое в чем признаться...
Медленно рука начинает опадать. В чертах Бланш складывается удивление. Бланш выжидательно загибает бровь.
- Видишь ли, все дело в том...
Бровь лезет выше, выше. На губах - как будто бы никто не понимает чего ждать. По ним перебегают всевозможные слова. Мобилизация.
- Что? Ну говори же, что?
Он с беспокойством озирает комнату.
- Видишь ли, минуты через две сюда ворвутся люди с криками в фуражках. Человек в доме напротив только что подал знак. Осталось две, ну много три минуты.
- Что? Для чего? Какие люди?
- Это довольно долго объяснять. Если объяснять недолго, меня ищут.
- Постой, постой, постой...
- Да как же ты не понимаешь? Тебе нужно тотчас же бежать. - Шипит он, силясь ухватить Бланш за руку.
- Постой, да не ломай мне руку! Куда ты меня тащишь? Дверь же там.
- Ах, да какая дверь. Они, должно быть, уже у подъезда. - С досадою бормочет он и подскочив к окну, со страшным хрустом отдирает раму.
- Сюда ни в коем случае не возвращайся, слышишь? Ну, прощай.
- А что же ты? - с испугом шепчет Бланш.
- Прекрасно обойдется, не переживай. - Высаживая Бланш в окно, бормочет он.
- Я, как обычно, потушу повсюду свет и спрячусь под матрацем.
- Постой, как же ты спрячешься? Матрац же на полу.
- А... - машет он рукой. - Устроюсь как-нибудь. Мне не впервые совершенно...
Он так, должно быть, истерически захохотал, что Бланш, едва ворвавшись в кухню, разом побледнела.
Откашливаясь, он предъявил какие-то успокоительные жесты. Бланш еще несколько потопталась, мучаясь вообразить, что же такое было. Сверкнула парой робких взоров - преподлая уловка - и уплыла, недоуменная, во тьму.
Минуты две он еще, может, улыбался и после улыбаться перестал.
Повыдохлось, повыдохлось веселье.
С тоской окинув взглядом кухню и не находя, куда девать глаза, он с тою же тоской уставился в окно.
В окне: зыбь, улица, бездельничает вечер. Твердит, скрывая на устах лукавство, что поутру видней. В окне шеренга фонарей и каждый с желчной, изнуренной физиономией не смеет ни бежать, ни шелохнуться: все жадно стерегут друг дружку.
Кланяются провода. Пустынно, нелюдно.
Только неназванный какой-то господин отважной поступью пробирался от столба к столбу. Да беспокойная девица, то тянула его, то вязла на манжетах, вскрикивала, ругалась.
Девицы, впрочем, не было. Про девицу он прилгнул.
Однако же, был и еще кой-кто.
Угрюмый, он стоял, пошатываясь, в двух метрах над землей. И зорко вглядывался в окно. В яркую, чадную кухню. Что открывалось перед ним, что занимало? Неизвестно.