Когда мы вернулись обратно

Сельхозтехника, 5

Аникина Анастасия долго шла до дома. Точнее они долго шли с Настей Изотовой, которая жила в этой же стороне. Но шли они молча: каждая думала про то, что они встретят дома.

Каждый ученик одиннадцатого «а» помнил, что их ждёт. У некоторых возможно только-только закончилась ссора, у других дома ждут ещё живые родные. Вон, Катерине как повезло. У неё есть возможность спасти бабушку. Может ей надо лучший уход. Забота. А что делать Насте?

Она придёт домой. Встретится с братом, от которого Настя до сих пор держится особняком, хоть и присматривает за ним в большом городе. Но что делать с мамой, про которую Настя теперь знает, что она не одинока, что она в будущем найдёт себе мужчину. И какого!

Настя не хотела об этом рассказывать матери, потому как знала, что тогда это точно случится. А если не говорить, может всё изменится?..

— До вечера, — проговорила Настя Изотова и повернула к себе во двор. Настя Аникина кивнула и пошла до своего дома.

Замерла. Всё было в снегу.

Уходя из школы домой, одноклассники еле смогли разобраться, где чьи одежды. Мало кто помнил, в чём он ходил в одиннадцатом классе.

В раздевалке одиннадцатый «а» снова проговорил, что они встретятся в школе за час до вечера встречи выпускников десятого года.

Десятый год. Кто бы мог подумать, что Настя опять окажется в последнем году своего считай детского, подросткового возраста. Ведь именно после одиннадцатого класса всё изменилось. Большой город, конечно, всех меняет. И Настя даже была рада этому. Рада, что новое место и люди отвлекли её. Рада, что не надо было за кем-то присматривать. Рада, что всё время в её распоряжении. Разве это не чудесно?

Но она вернулась. И теперь надо решить, что же делать дальше. Они должны решить. Вместе. Хоть одиннадцатый «а» редко вместе что-то решал и делал. Они больше были одиночками. Или маленькими группками. Но никак не сплочённой командой. Хотя, Настя помнила, как в третьем классе параллель пыталась издеваться над Прасковьей, которая тогда была ещё не затюканной, но уже девочкой в теле. Вначале на её защиту встали девочки, потом подоспели и мальчики. Но вся эта защита была из-за того, что ученики считали, что кроме них Прасковью никто не может обижать.

Настя скривилась, вспоминая, как они обращались с Прасковьей. Стало тоскливо и стыдно. Это ж надо быть такими идиотами. И почему дети сразу не могут расти и понимать, что они творят непотребства? Ведь это элементарно: оскорбляешь — некрасиво, тебе должно быть стыдно; шеймишь — ты гад и сволочь, да и вообще у тебя вероятно самого комплексы и самооценка где-то под плинтусом; бьёшь — сам слабый. Вначале бы стоило им разобраться с собственными проблемами, а после этого и лезть к другому человеку не захотелось бы. А то вон получилось: у одного дома неприятности, у другого в личной жизни, у третьего не всё в порядке с головой. Это жизнь. У всех бывают проблемы.

Настя поднялась на второй этаж и рефлексивно потянулась в портфель за ключами от дома. И только достав эти самые ключи из кармашка, сообразила: несмотря на утверждение самой себе, что она всё забыла, руки помнили движения, которые почти с в первого класса по одиннадцатый повторялись вновь и вновь, каждый день.

Настя не знала, будет ли находиться её мама дома. Но надеялась, что она сейчас окажется на смене. Тогда дома должен был быть только Стёпка.

Но на удивление Насти дома оказались все.

— Настя, Настя пришла, — заорал брат, выбегая из кухни. У него на губах ещё осталось немного жира после еды, отчего Настя скривилась, но всё равно обняла его, когда он подбежал и обхватил её за талию.

Мама появилась на пороге кухни:

— О, Настёна пришла со школы. Что, пораньше сегодня не отпустили? — спросила мама радостно.

Мама выглядела довольной, но вот цвет её лица Насте не понравился. Вчера. Точнее в двадцатом году, когда Настя приехала домой перед вечером встречи, мама её выглядела совершенно не так. Она лучилась. Была счастлива, а не просто радостна. Настя слышала, как там она напевала песни, когда готовила ужин. Сейчас же всё было не так.

Брат вернулся за стол, к куриному бульону. Мама хлопотала вокруг него, то подкладывая хлеб, то подавая салфетку, то подставляя соль и перец. Мама была в заботах, но они ей были не в новинку. Это была самая обычная рутина.

— Ты сегодня не работаешь? — выдохнула Настя, рассматривая маму, которая была на десять лет моложе. Моложе, но не счастливей.

— Ты чего? — удивилась мама. — С ночи же сегодня утром вернулась. Мы с тобой ещё столкнулись возле двери. Ты рано ушла.

— Да? — внимательно посмотрела Настя на маму. — И что я сказала?

Мама ошарашенно посмотрела на Настю.

— Ну-у, — недоверчиво протянула мама, — ты упомянула какой-то проект, который вы делаете с одноклассниками. Вместе. Звучало необычно, но правдоподобно.

Мама усмехнулась, переворачивая оладьи, которые готовила специально для Насти.

— Да уж, — усмехнулась Настя.

— Оладьи будешь? С мёдом.

Настя кивнула.

Мама поставила перед ней тарелку с парочкой лепёшек. Нежно провела Стёпке по плечу и вышла из кухни.

— Куда это она? — удивилась Настя.

Стёпка пожал плечами:

— Ушла, чтобы нам не мешать есть.

— Но она же не мешает, — прошептала Настя, вспоминая, как она отталкивала маму, которая каждый раз хотела с ней поговорить, приобнять или чмокнуть в щёку. Глаза непроизвольно заслезились.

Настя подскочила, забежала в ванную и включила воду. Не хотелось вспоминать, как она отталкивала маму, но вспомнить надо было. Настя глубоко задышала, чтобы успокоиться.

— Настён, всё хорошо? — послышался беспокойный голос мамы. Настя стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Вымыла лицо и вышла.

— Ага, — искренне улыбнулась Настя. — Ты чего ушла? Пошли с нами поешь.

Мамино лицо удивлённо вытянулось, но она тотчас, махнув рукой, ответила:

— Да я перед твоим приходом поела.

Настя заметила Стёпкин затылок, который мотался в разные стороны, отрицая сказанное.

— Пошли тогда хотя бы чай попьём.

Настя насколько могла нежно подтолкнула маму к кухне. Мама не сопротивлялась, видимо не понимая, что происходит.

— Что-то случилось в школе? — испуганно спросила она.

— Нет, с чего ты взяла? — удивилась Настя.

— Ты хочешь отпроситься погулять допоздна?

Настя усмехнулась, отрицательно покачав головой. Мама подозрительно посмотрела на неё.

— Может заболела, — пробубнила себе под нос мама, вытянув руку ко лбу Насти. Настя подставила лоб, вспоминая, как не любила этот мамин жест. Глаза мамы расширились больше положенного.

От маминых подозрений Насте было смешно, но она держалась. Знала, что ведёт себя много страннее, чем обычно, но не могла ничего с собой поделать. Ностальгия по школьному времени, желание загладить хоть маломальскую вину и совесть шептали ей, что хоть сегодня Настя может вести себя, как человек. Как благодарный человек-подросток, что его вырастили, достойно воспитали и подготовленной отправили в большой мир.

Настя знала, что завтра всё закончится. И мама опять будет удивляться, что это был за день. А может она ничего не вспомнит. Кто знает, как будет работать это необъяснимое путешествие в прошлое.

Кирпичная, 6

— Не забудьте. В пять. В вестибюле.

Вслед уходящим одноклассникам прокричала Олеся, которая почему-то до сих пор сидела на лавке. Она переодела только обувь, и так и осталась в раздевалке.

Уходящие одноклассник пробубнили что-то типа «да-да, мы запомнили» и стали небольшими группками выходить из школы.

Никого вокруг не было. Ученики одиннадцатого «б», вероятно, уже сидят по домам, думая, что смогли накостылять оппонентам. Михаил усмехнулся: это был незабываемый опыт. А как Прасковья запугала Дрюса — просто умора.

Отойдя уже на приличное расстояние от школы, Астапенко Михаил ещё улыбался сам себе, вспоминая, когда его догнал знакомый голос.

— Постой, да куда ж ты так бежишь?

Вопросительно нахмуренный Михаил обернулся и запнулся: быстрым шагом его пытался догнать брат, Александр.

— Ты всегда так ходишь?

— Ну да, — Михаил неопределённо дёрнул плечом, что было не сильно-то и заметно под зимним пуховиком.

— И за сколько обычно доходишь до дома? — Александр не отставал от Михаила, наоборот, старался идти рядом, хоть узко расчищенная тропинка на тротуаре не позволяла этого.

— Минут за пятнадцать, — недоверчиво ответил Михаил, но решил пока не уточнять, что нужно брату, — но это летом. Зимой сложнее. Ноги увязают в сугробах.

— Не думал, что ты так быстро ходишь, — усмехнулся Александр. Лицо его раскраснелось от быстрой ходьбы, но он не жаловался. — Не удивительно, что обычно я тебя не видел, когда выходил из школы.

— Угу, — пропыхтел Михаил, понимая, что разговаривая сбил дыхание и теперь было сложно торопиться, убегать. Пришлось чуть замедлится.

Какое-то время они шли молча. Александр тяжело вздыхал, отчего Михаил боком на него поглядывал, не понимая намерений брата.

— На вечер встречи идёшь? — наконец спросил Александр.

— А есть выбор? — удивлённо отозвался Михаил.

— Наверно, — неуверенно начал Александр, — можно остаться тут.

— Где? — прямо глянул на него Михаил, но споткнулся о бордюр и чуть не упал: Александр его поддержал. Михаил скованно кивнул.

— В десятом. Продолжить учиться. Закончить по-другому школу. Попробовать что-нибудь новое.

Александр не удержался и показал на Посёлок, охватив его рукой, словно намекая на затворничество Михаила в родительском доме.

— Нет, спасибо, — улыбнулся Михаил. — Мне и так неплохо: и в двадцатом, и в Посёлке.

— Но тут же тухло, — возмутился Александр. — Никаких развлечений. Никакого досуга.

— Кому надо, тот найдёт, чем заняться, — отрезал Михаил, которому надоело глупое препирательство.

И чего это брат взялся ему доказывать, что в Посёлке скучно? Михаил и так это знал, но его всё устраивало. Поработал, приехал домой, поел, посмотрел телек, пошёл почитал. Если родители снова устроили зажималки, можно пойти покататься. Или проведать вторую квартиру и там побыть пару дней, подумать, отдохнуть от семейного шума, к которому Михаил привык и уже не мог долго находиться вдали от него.

Александр замолчал. Михаил услышал, как брат чуть слышно фыркнул. Неужели он не доволен тем, что Михаил с ним не согласился?

До дома они дошли в молчании. Перед калиткой, ведущий во двор, где ещё не было Дика, Михаил неуверенно остановился. Он осматривал дом, глядел по сторонам. Но не заходил. Было непривычно, неудобно находиться в такой необычной близости от Александра. Тем более в последнее время.

Александр тоже молчал, но что было у него на уме — Михаил не догадывался. Весь день сегодня происходили какие-то невероятные вещи, в которые сложно было поверить. Вначале их сплоченность класса, потом драка с «б»-классом, но конечно же самым невероятным событием было сегодня то, что они все попали обратно в десятый год. Но для Михаила было ещё потрясением то, что сейчас возле дома он стоял вместе со сводным братом, с которым не мог найти общий язык эти... долгие годы. И вот они по-братски стоят перед домом, где их родители ждут вначале одного сына, потом же только другого. Интересно, как мама отреагирует на их появление вместе? Михаил усмехнулся.

— Чего смешного? — тотчас вскинулся Александр, словно смешок обязательно предназначался ему.

Михаил решил не обращать внимание на резкость брата: ну не успел он привыкнуть к обществу Михаила, что поделать. Всё впереди.

— Да представил лицо мамы, когда мы вместе зайдём.

— Ха, да уж, — прыснул Александр в ответ. — Главное, чтобы она в обморок не шлёпнулась от такого потрясения.

— Не должна, — важно отозвался Михаил. — Она у нас не такая слабенькая, чтобы от вида нас вместе падать без чувств.

Михаил нарочно сказал «у нас». Хотел посмотреть на реакцию Александра. Хотел убедиться, что в брате действительно стало что-то меняться, подпуская Михаила ближе, открываясь.

— Это точно, — важно кивнул Александр, то ли не заметив, то ли заметив, но смирившись, приняв все поправки.

Заводская, 5

— Чего домой не идёшь?

Олесю сложно было не заметить, хоть она и пыталась отсидеться в углу раздевалки. В руках у неё была тетрадь для подготовки к ЕГЭ по истории.

— Да вот, — Олеся неуверенно приподняла тетрадь, непонятно на что намекая. — Не хочется.

Олеся тяжело опустила плечи, пустыми глазами уставилась в пол.

— А не ты ли говорила нам, что надо идти домой? — хитро прищурилась Белова Виолетта, предчувствуя лицемерие старосты. — Чтобы не вызвать подозрений, помнишь? А сама сидишь тут.

Виолетта неодобрительно подбоченилась. Она уже переоделась и стояла в дублёнке, шапки не было видно.

— Да уж, — ухмыльнулась Олеся, — некрасиво получается.

Виолетта кивнула. Знала, что у Олеси сложная мама. Да когда она у них заменяла историю, то весь класс буквально трясся, боялся, гадал, на кого падёт кара строгого голоса и хмурого, уничижающего взгляда. Но Виолетта многого и не знала, поэтому и удивлялась, что Олеся не торопится домой. А судя по тому, что одноклассница просто сидит в уголке, не переодевшись, Олеся вообще никуда не собиралась идти.

— Тебя разве не будут искать, если ты не придёшь домой? — недоверчиво спросила Виолетта.

— Будут, — грустно ответила Олеся. — Но я не могу пойти домой... не хочу.

Виолетта видела, что внутри Олеси происходит какая-то борьба. Видимо, логика и здравый смысл говорили ей, что надо бы сходить, ответить. А какой-то внутренний страх и опасения твердили, что можно и не ходить, если всё равно они собираются попробовать вернуться обратно в двадцатый год.

— Что-то мне подсказывает, что твоя мама придёт за тобой, — задумчиво отозвалась Виолетта. — Прикинь, если она заявится, когда мы будем сидеть в кабинете и бухать.

Олеся подняла на Виолетту испуганные глаза.

— Может всё же пойдёшь домой? — участливо спросила Виолетта.

Олеся обречённо покачала головой. Не совсем отрицательно, но уже смирившись. Она тяжело поднялась с лавки. Медленно спрятала тетрадь. Не торопясь застегнула молнию.

— Ты так собираешься, словно дома тебя ждёт ремень и горох в углу, — Виолетта нахмурилась.

Сегодня на протяжении дня Олеся вела себя уверенно: пыталась навести одноклассников на верные (с её точки зрения) действия, помогала учителям, старалась не выделяться. Словно для неё попасть в десятый год было в порядке вещей. Так, увеселительная поездка в соседний город на выходных. Сейчас же Олеся боялась. Да, именно так, Виолетта поняла, что Олеся боялась.

— Она тебя что, била?

Олеся испуганно глянула на Виолетту, и начала мотать головой. Вначале это был лёгкий отрицательный жест, который перерос в яростное мотание головой.

— Нет, нет, — повторяла Олеся. — Нет, ты что. Она бы никогда не подняла на меня руку.

— Тогда в чём проблема? — Не поняла Виолетта.

— В том, что порой моральное давление и угнетение, тяжелее, чем физические удары, — Олеся не поднимала глаза, но Виолетта и так знала, что в них она до сих пор сможет увидеть испуганную девочку, которая боялась неодобрения мамы. Боялась каждый день.

— Лесь, — мягко проговорила Виолетта, потихоньку приближаясь к однокласснице. Олеся приподняла подбородок и нахмурено глянула на Виолетту. — Ты же понимаешь, что мы все должны быть дома. Ты сама нам наказала не привлекать внимания. Заставила идти домой тех, кто там точно не хотел бы быть. А некоторые там пробудут ничтожное количество времени.

Они обе понимали, про что говорит Виолетта, которая не собиралась останавливаться и продолжила:

— У каждого свои трудности дома. Были и есть. И ты прекрасно знаешь, что бежать и прятаться от них бесполезно, — Виолетта многозначительно посмотрела на Олесю, которая уже полностью подняла взгляд на одноклассницу, и недоверчиво смотрела на неё.

— Ты же психолог, — удивилась Виолетта. — Неужели не справишься с собственной матерью?

— Это не так просто, — вздохнула Олеся в ответ. — Психолог я только четыре года, а была под давлением мамы восемнадцать лет. Избавиться от детских страхов не так просто. А переубедить, и тем более перевоспитать родственников вообще невозможно.

Виолетта кивнула.

— Знаешь, — робко, но твёрдо начала Виолетта. — У меня в двадцатом мама сходит с ума. И даже несмотря на то, что в десятом, сейчас, с ней всё отлично — да и бабушка жива, — я всё равно побаиваюсь идти домой. Кажется, что со временем я изменилась, но ведь это не так. На протяжении дня я бубню и ною, но всё равно чувствую дикую ностальгию. Ты не поверишь, но я рада, что мы попали снова в школу... только не смей никому говорить об этом!

Олеся улыбнулась полушутливо показала, что замыкает себе рот и выбрасывает ключик.

Они замолчали. Каждая думала о своём. Виолетта поняла, что здравый смысл в Олесе победит. Хотя, какой может быть здравый смысл там, где они оказались.

*

Виолетта не торопясь шла по полуразбитой дороге. В десятом году ещё не было такого, что «давайте облагораживать территорию, где живём!» Поэтому дороги были буерачные и в ямах. Снег, который часов в восемь утра пытались выравнивать на этом подобии дороги, стал рыхлым и коварным.

Виолетта ходила в школу на каблуках или платформе с восьмого класса. К двадцатому году её каблуки становились всё ниже. Как прекрасно помнила Виолетта, в десятом году она носила шпильки, с длинными мысами и отвратительным подъёмом, с которого можно было с лёгкостью переломать себе ноги. Но сегодня на Виолетте были высокие сапоги с плоской подошвой, потому как сочетать шпильки и спортивный костюм даже спустя десять лет она никогда не посмела бы.

Виолетта шла медленно именно из-за шпилек, которые всегда носила. Стопы побаливали, когда мыски или пятки угождали в небольшие ямки и искривляли положение стопы. Виолетта всё больше раздражалась тем, что она снова находится здесь. Ведь как хорошо в большом городе: везде ровный асфальт, небольшая, но удобная ортопедическая платформа, удобные брючные костюмы, а не эти чёртовы тонкие спортивки, в которых мёрзла жопа...

Виолетта замерла перед двухэтажным домом.

Они жили на первом этаже в двухкомнатной квартире — Виолетта, мама и бабушка. Три женщины под одной крышей. И часто это был ад.

Виолетта помнила, что после поступления в университет, бабушка — мама мамы — умрёт. Мама останется одна. Спустя некоторое время слегка тронется умом и будет днями ходить по Посёлку, подозрительно странно здороваться со знакомыми и не только. Сейчас-то дома всё было хорошо, хоть бабушка и болела. Да она каждую зиму болела. Виолетта недовольно вздохнула: снова выслушивать нотации о том, как она одета, что ходит без шапки и без колготок под штанами.

— Волечка пришла, — услышала Виолетта старческий голос из зала, как только переступила порог.

По телу пробежал озноб. Но не отвращения, а жуткой тоски. Виолетта с удивлением поняла, что скучала по этому голосу и прозвищу «Воля», которым её бабушка с рождения называла. Правда, с восьмого класса Виолетта пыталась отучить бабушку её так называть.

— Кушать будешь? — слабо покряхтывая бабушка выползла из зала.

Девять лет. Бабушка умерла девять лет назад и сейчас стояла перед Виолеттой и спрашивала про еду, про жирненькие котлетки, которые она наверняка напекла после того, как Виолетта убежала в школу.

— Бабуль, — мягко проговорила Виолетта, понимая, что в ней просыпается нежность к бабушке, которая присматривала за ней так часто, что уж и не припомнить, когда её не было рядом. — Ты как? Как здоровье?

Бабушка запнулась на пороге и удивлённо посмотрела на Виолетту, словно перед ней вырос столб.

— Да хорошо. Нога побаливает, но это из-за погоды, — отмахнулась бабушка и проковыляла на кухню.

Застучали тарелки. Зашкворчало что-то на сковороде. В животе у Виолетты заурчало. Она поняла, что соскучилась по бабушкиным котлетам, хоть и жирным, хоть и вредным, но всё равно соскучилась.

Быстро скинув верхнюю одежду, Виолетта забежала в комнату, где она жила с мамой, и накинула длинный мохеровый мамин халат.

Бабушка удивлённо подняла глаза, словно бы спрашивая, отчего Виолетта так вырядилась.

— Подмёрзла пока дошла, — пожала плечами Виолетта, потихоньку отогреваясь.

И было так уютно. Было хорошо. Несмотря на квартиру, в комнатах всё равно было тепло. Хоть по утрам иногда было прохладно, что приходились спасаться горячим душем. Но сейчас на кухне стояло плотное, домашнее, родное тепло от плиты, которая работала с утра и вот снова включилась.

Виолетта опустила нос к плечу, понюхала халат. Он пах мамой. Её свежим телом, алоэвым кремом, который она всегда наносила после душа, и специфическим, похожим на молочный, шампунем, которым никто больше не пользовался. Виолетте всегда нравился запах этого шампуня, хоть она сама и не могла им пользоваться, потому как от него появлялась перхоть. Приходилось только украдкой нюхать мамину голову перед сном, когда они пересекались в комнате или в ванной.

Застучали ботинки на лестничной площадке. Защёлкал замок. Скрипнула дверь. Снова дунуло холодным, зимним воздухом.

— Виолетта, — грозно пропыхтела мама себе под нос, негромко, но Виолетта всё равно всё слышала, — кто разбросал свои сапоги по всему коридору?

Виолетта улыбнулась. Адекватный вопрос. Немного глупый, ведь мама и так знала, кто это сделал.

Виолетта подскочила со стула. Бабушка оторвалась от почерневшей от времени и еды сковороды и удивлённо посмотрела на неё.

— Пойду помогу маме.

Виолетта улыбалась. Как ей не хватало адекватной мамы. Как ей не хватало разговоров с ней ни о чём. Как ей не хватало полушутливых препирательств по вечерам, и занимание ванной наперегонки. Как ей не хватало проволочек и отчиток, что Виолетта сделала что-то не так.

— Ты чего выскочила? — удивилась мама. В руках у неё был пакет с продуктами.

Мама была свежа и красива. Покрасневшие с мороза щёки, выбившиеся из-под шапки короткие тёмные волосы, чуть подкрашенные глаза смотрели настороженно, но разумно, и чуть пухловатые, поджатые губы, показывающие недовольство, лёгкое раздражение. У Виолетты губы были у́же, более тонкие, не такие красивые, как у мамы.

— Давай помогу, — подскочила Виолетта к маме, хватая пакет.

Пакет без вопросов перекочевал к Виолетте. Мама же лишь вопросительно округлила губы, показывая на халат на плечах у Виолетты. Виолетта игриво пожала плечами, мол, и что тут такого. И внезапно, порывисто поцеловала маму в щёку, которая начала оттаивать, как и сердце Виолетты.

Советский пер, 151

Голубев Максим добрался до дома за пять минут — хорошо было жить недалеко от школы. По старой привычки шёл он с Настей Поляковой. Раньше они часто вместе ходили после школы домой. На середине пути Максим отделялся от Насти, и она дальше шла сама по себе.

Вот и сейчас: Максим махнул Насте, она в ответ кивнула. Эти пять минут они прошли молча. Максим не знал, о чём думала Настя, да и спрашивать не хотелось. И так своих проблем хватало.

Хотя. Какие проблемы у него были в десятом году? Да никаких. Дома всё хорошо. Личной жизни нет: она появится только на первом курсе.

Правда вот совсем скоро в их семье случится проблема. Несчастье. И именно с Максимом.

Максим прекрасно помнил, что март у него будет совершенно безрадостный. Что первый месяц весны он проведёт в больнице, в Смоленске, где его будут лечить, спасать его репродукционную систему. Но лечение будет бесполезно. Максим останется бесплодным.

В конце одиннадцатого эта новость его не сильно расстроила. Больше опечалились родители. Мама. Она переживала, что не получит внуков. На что Максим ей отвечал, что и так не собирался заводить детей. А мама на эти слова лишь махала руками и приговаривала, что это «пока» он так говорит.

Действительно, пока. Теперь Максим желает детей как никогда. Но Аня не стала бы рисковать и рожать. Хотя, Максиму казалось, что он смог бы её уговорить. Но главная проблема была в нём. В Максиме.

Расчищенный двор встретил его немногочисленными следами родителей. Небольшие, короткие отпечатки — мамины — шли до сарая с курами и обратно. Крупные — папины — расходились от дома до дровника, до гаража, до калитки и дальше в сторону главной дороги.

Максим зашёл на веранду, постучав ногами о ступеньки, стряхнул снег с ботинок. В доме что-то грохнуло, упав. Максим поспешил внутрь.

Со стороны кухни слышалось гулкое бормотание, еле внятное ругательство, после чего полилась вода. Максим поспешил раздеться, сбросил портфель в сторону и зашёл на кухню.

Мама стояла возле раковины и лила воду на руку. Много воды.

— Что случилось? — видимо Максим возник возле мамы неожиданно, она, вздрогнув, намочила рукав, который не закатала выше.

— Ой, испугал, — ойкнула мама. — Да вот, обожглась о сковороду. И уронила её.

Мама махнула головой в сторону пола, на котором был локально разбросан плов.

— Вначале папа, теперь ты пострадала. Что ж вы такие неаккуратные? — пробурчал Максим, уходя за аптечкой. Наверняка там должна быть мазь от ожогов.

— А что с папой? — мама схватила Максима здоровой рукой, вытащив при этом повреждённую. На лице у неё чётко обозначилось переживание.

Максим раскрыл рот. Вспомнил, что отец сломал ногу в двадцатом. Максим зашарил глазами по сторонам, не зная, что ответить.

— Ничего, — наконец опомнился он, вглядываясь во всё расширяющиеся глаза мамы. — Это мне приснилось. Перепутал.

Мама чуть слышно зашипела, глянув на руку. Снова запихнула её под воду.

— Ты так меня не пугай, — проговорила она воде. — Аптечка на шкафу.

Максим кивнул сам себе, потому как про «аптечку на шкафу» помнил прекрасно: за десять лет она оттуда никуда не исчезала. Максим лишь надеялся, что хотя бы лекарства в ней меняются, а не плесневеют от времени.

— Где папа? — спросил Максим, возвращаюсь на кухню с коробкой.

Он переступил через раскиданный на полу обед. Поставил аптечку на стол. Взял веник с совком и стал убирать мягкий рис.

— Пошёл за маслом. Закончилось, — как-то остерегающееся ответила мама.

Максим поднял на маму взгляд: она смотрела на него недоверчиво, брови чуть сведены вместе, здоровая рука прижата к сердцу, словно мама потрясена до глубины души.

Максим опустил голову. Улыбнулся сам себе. В школьное время он при первой же возможности старался отмазаться от работы по дому. Выходная уборка? Максим прятался в комнате или уходил гулять. Уборка территории? Поскорей расправиться со своей половиной и смотать смотреть телек. Помочь засеять огород? О, тут можно найти миллион отмазок, потому как огород Максим ненавидел больше всего. Но сейчас маме нужна была помощь. Особенно после того, как она подверглась стрессу с этим ожогом, который с каждой минутой становился всё краснее.

Максим подошёл к ведру, выкинул собранный мусор. Мама уже выключила воду и стояла возле аптечки, ковыряясь в ней одной рукой.

— Ну и где она?

— Что, нет мази?

— М-м, — отрицательно промычала мама. — Странно, я же её покупала.

Мама задумчиво посмотрела в сторону коридора.

— Посмотри на шкафу, — попросила она. Мама в стороны шатала рукой, наверно для того, чтобы её овевало воздухом.

Максим кивнул. Быстро собрал вторую часть мусора. Выкинул её. Взял табуретку и осмотрел шкаф.

— Ничего нет.

Мама снова бесшумно выругалась. Максим никогда не слышал, чтобы мама громко ругалась. Всегда она это делала себе под нос, словно стеснялась.

— Я схожу, — резко подорвался Максим, уже убегая в сторону коридора.

— Да подожди ты, — догнала его мама, губы её были сжаты. — Ты чего такой странный сегодня? Папе просто позвони. Он и так уже на улице. Дойдёт заодно до аптеки.

— Точно, — осенило Максима. И он хихикнул, говоря самому себе: — Телефоны же уже были. Совсем забыл.

Мама опять недоверчиво посмотрела на него. Но тут опять скривилась, дёрнула рукой и снова стала ею махать в стороны.

Максим позвонил папе на телефон. Он ответил далеко не сразу. По телефону у него был тот же голос, что и в двадцатом, чего Максим не ожидал: думал, что будет моложе. Папа сказал, что столько у него налички нет, но он попросит записать его в тетрадь. Тогда Максим одновременно понял всю прелесть маленьких городков и лёгкость двадцатого года: в посёлке могут отпустить тебя с мазью, заручившись честным словом, что позже занесёшь деньги; в двадцатом же году тебе и не надо было бы мучиться с забытыми деньгами, потому что всё на карте, а карта может быть в телефоне, который всегда с собой.

Папа пришёл через двадцать минут. Всё это время мама часто ходила к раковине и поливала холодной водой руку. Максим же разогревал на плите суп, который мама приготовила утром, и, как она сказала, который Максим ел на завтрак.

По приходу папы Максима, словно паутина, оплела щемящая душу ностальгия, из-за которой он умиляюще смотрел на разговаривающих за столом родителей. Папа ел вместе с Максимом, мама же просто пила чай. Рука её при этом была обильно намазана прохладным с улицы кремом.

Первомайская, 3

Громова Соня бежала по улицам в распахнутой куртке. Шапку она держала в одной руке, в другой руке у неё болтался пакет со сменкой. Портфель на спине мотался из стороны в сторону от беспорядочного бега: быстро двигаться по снежной дороге было сложно, но Соня старалась изо всех сил.

Она добежала до поворота, собралась перебежать на другую сторону, чтобы идти вдоль кладбища. На дороге ей просигналила машина, на которую Соня даже не обратила внимания. Она бежала к маме: здоровой, счастливой и любимой.

Перед калиткой Соня остановилась. В коридоре горел свет, штора была не задернута, и через тюль она рассмотрела согнутый мамин силуэт. Сердце Сони радостно забилось: мама ходила, чем-то была занята.

Соня собралась забежать в дом и стиснуть маму в объятиях, но спохватилась своего вида. Поспешно застегнула куртку, накинула на голову шапку и поторопилась в дом.

— Мамочка! — воскликнула Соня, столкнувшись с мамой на крыльце.

Мама несла таз с водой. Вода в нём была тёмная и мыльная, Соня вспомнила, что по субботам мама всегда стирала.

— Ты чего так рано? — нахмурилась мама, огибая Соню, чтобы вылить воду. Она была в чёрных домашних леггинсах и тёмно-синей водолазке, сверху был накинут тонкий красный, с нелепыми цветочками халат. Мама была такая уютная, что Соня еле сдерживалась, чтобы не наброситься на маму с объятиями.

— Нас отпустили.

Мама отошла под окна, вылила воду и поднялась обратно на крыльцо. Соня не сдержалась и порывисто обняла маму.

— Уф, раздавишь, — улыбнулась мама, но тотчас сурово спросила. — Точно отпустили?

— Нет, но это не важно, — засмеялась Соня.

— То есть не важно?! Ты же прогуливаешь уроки.

— Это всего лишь физ-ра.

— Ты должна заботиться о здоровье, физ-ра важна.

— Уж кто бы говорил, — фыркнула Соня.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась мама.

— Мам, всё это сегодня не важно. Мам, я хотела подольше побыть с тобой, а ты меня отчитываешь за физ-ру, которая сегодня роли не играет. Мамочка, у меня и так мало времени осталось, а ты ещё придираешься. Пошли домой. Я помогу тебе. А потом мы вместе что-нибудь поделаем. Поговорим, телек посмотрим. Вместе.

Соня словно маленький ребёнок стала канючить и причитать. Она чувствовала, как снова превращается в капризного подростка, но ничего не могла с собой поделать. Мама её не слушала. Выговаривала что-то про здоровье, когда сама через года перестанет бороться с этим чёртовым раком.

— До чего мало времени осталось? — удивилась мама, испуганно поглядывая на Соню.

— До вечера встречи выпускников, куда мне надо будет пойти, — не задумываясь, махнула рукой Соня. Конечно она подразумевала совершенно другое, но маме этого знать не надо.

— Прям надо? — уже мягче спросила мама, поглаживая Соню по плечу.

— Да? — вопросительно ответила Соня. Она и сама не понимала, почему именно надо. Почему они не могут остаться? Почему хотя бы один человек не может остаться?

— Тогда пошли в дом, а то у меня уже пальцы закоченели.

Мама вернулась к стирке. Соня поспешила снять верхнюю одежду. Отнесла рюкзак в комнату и быстро вернулась обратно.

— Давай помогу, — замельтешила Соня.

— Ну давай, — усмехнулась мама. — Можешь поласкать. Только вода холодная.

Соня понимала мамин скептицизм. В школьное время у Сони мало что получалось сделать толково по дому. Во время стирки, которая в их доме совершалась руками, у неё не получалось достаточно хорошо ополоснуть вещи: постоянно оставались разводы на сухой одежде. Подметать тоже была мука, мама всегда находила волосы и куски пыли в неожиданных местах после Сониной уборки. На огород было Соню лучше не пускать, потому как после её прополки сорняки росли как на дрожжах. Мама шутила, что Соне надо стать парикмахером или садоводом, но чтобы пололи другие люди. Или не шутила. Соня так и не поняла.

За то время, пока мама болела, Соня научилась многим вещам. Стирать и полоскать уж точно наловчилась. Нет, стиральная машина у них уже была в двадцатом году, только вот было затратно стирать в ней больше раза в неделю. А с маминой болезнью, когда она потела и пачкалась стремительно и просто, словно младенец, Соне приходилось часто стирать на руки.

Она полоскала умело. Руки подростка не знали, что такое холодная вода и не привыкли мотать ткань в холодной воде, выворачивая потом мокрые тряпки до состояния сильной влажности.

Но сама Соня знала, что делать. Она умело крутила, стягивала, стучала о края тазика, сложные места мусолила пальцами, чтобы из складок ушла вся пенная вода.

Краем глаза Соня заметила, что мама перестала стирать. Её руки лежали на ребристой доске, по которой мама елозила стирающуюся одежду.

— Что такое? — Соня подняла непонимающие глаза на маму.

— Ты где научилась так полоскать? — мама смотрела на Соню поражённо-удивлённо.

— Да я... — замялась Соня, пытаясь не ляпнуть про «годы тренировок», — видела по телеку. Решила попробовать.

— А я думала, что телевизор отупляет, — усмехнулась мама. — Видимо ошибалась.

— Наверно, — согласилась Соня.

Соня и мама вместе продолжили достирывать вещи.

Комсомольская, 6

— Что, теперь и Маринка переметнулась на другую сторону? — улыбаясь спросил Жуков Артём у Влада, провожая взглядом Валерию и Марину.

— Что? — глупо похлопав глазами спросил у Артёма Влад.

— Что ты сказал? — позади Артёма возникла Настя Изотова.

Артём от неожиданности вздрогнул, резко обернулся, стал по сторонам шарить глазами, пытаясь найти пути к отступлению, но как назло ничего не находилось.

— Да так, ничего, — наконец промямлил Артём, понимая, что его никто не спасёт.

— Нет, — упрямо замотала головой Настя. Влад при этом непонимающе смотрел на них обоих, — ты сказал, «переметнулась на другую сторону». Что это значит?

— Ничего, — поспешно отозвался Артём, понимая, что зря это ляпнул. И чего его дёрнуло? Неужели он позавидовал беспечности Валерии? — Ладно, я... это... пойду. До вечера.

Настя пристально рассматривала Артёма, пока он пятился, пытаясь сбежать от чужого признания.

Артём развернулся и быстро зашагал в сторону дома.

В теории он мог бы догнать Валерию и Марину и пройти с ними половину пути, но теперь Артёму не хотелось попадаться Валерии на глаза: боялся, что по виду она уличит его в проколе.

— И как только угораздило? — фыркнул себе под нос Артём. — Дурак. Чуть не подвёл человека.

Артёму стало не по себе. Глупо вышло. И некрасиво. И чего он разговорился? Что его торкнуло? Непроизвольно Артём стал копаться в возникших ощущениях, когда он ляпнул глупость. Вот он видит, как Валерия беззаботно общается с Мариной. Вот они ушли. Марина ничего не знает. Никто вокруг ничего не знает.

Артём понял, что действительно позавидовал беспечности Валерии. Про неё никто не знал, но она не стеснялась проявлять свои чувства. Общалась и девушками так, словно они могли быть её подругами. И действительно ведь были.

Артём нахмурился. После Димы не мог ничего с собой поделать: он отталкивал людей. По большей части это касалось парней, потому как каждый парень напоминал ему о Диме. Напоминал о том, что у Артёма могло бы быть счастливое будущее.

Точно могло бы быть?

Артём задумался: некоторые мысли относительно Димы и их отношений, Артёму не понравились. Не хотелось думать, что... но Артём заставил развить свою мысль.

Артём не знал, как Дима относился к однополой любви. Не знал, как Дима относился к парам «М + М». Не знал, смог бы Дима привязаться к Артёму так же, как и Артём привязался к нему?

Внезапно Артёму поплохело, перехватило дыхание, да и ещё ветер чуть не ослепил снежными хлопьями, снеся их с крыш домов.

Это что же получается, что Дима мог и не принять Артёма? Мог оттолкнуть его? Испугаться откровенности и желаний Артёма? А чего он вообще хотел?

Просто быть рядом с человеком, который понимает его и принимает таким, какой он есть. Но ведь Артём не был честен с Димой. Тот не знал эту очень личную и важную часть существа Артёма. И Артём не успел признаться. И теперь ему приходиться страдать от неизвестности. А Валерия тем временем легко прогуливается с подругами под ручку. И не думает, что со стороны это может выглядеть двусмысленно и странно.

Но почему Валерию, да и всех остальных, должно волновать, как это выглядит со стороны?

Артём напрягся. Родители ему всё время говорили, выговаривали, как себя вести на людях. Например, нельзя было проявлять чрезмерную радость и счастье (но ведь благодаря своей энергии и веселому нраву у Артёма были друзья). Или надо было быть сдержанным и скромным (от этого правила у Артёма сводило скулы, а родственники считали его занудой). Или нельзя было ругаться (хоть что-то было просто выполнять, Артёму не нравилось ругаться матом, хотя Дима, казалось, только им и выражался). Ещё были такие пункты как: не просить помощи, не ждать от людей хорошего, быть как все и ещё много чего.

Короче, родители Артёма были занудами. Временами Артём удивлялся, что они его родители. Но был рад возможности быть собой хотя бы в школе.

Однако Артём знал, что его родителям учителя иногда жаловались на гиперактивность и болтовню Артёма. В такие дни они приходили домой хмурые и сухие. Сидя с прямой спиной на краешке дивана, отчитывали Артёма, словно были высокопоставленными особами, которым необходимо держать свой имидж. Артём никогда не понимал этого их поведения. Но по большей части из-за него и боялся признаться Диме. Из-за предубеждений старшего поколения Артём упустил возможность узнать, что же могло его ждать в будущем.

Теперь же предстояло это как-то пережить. Это было сложно. Порой Артём сомневался, что сможет. Но проходил день, и Артём переживал. И тогда он решал, что и следующий день переживёт.

Артём представил, как рассказывает сдержанным и чопорным родителям, что он другой, что ему нравятся не девочки. И именно поэтому у него до сих пор нет девушки. Нет детей. И нет семьи.

Застыв на полпути, Артём рассмеялся в свежий ветер,в идущий из печной трубы дым, в обыденные, знакомые запахи. Рассмеялся, решив,что рассказать про себя родителям будет не лишним. И уж точно самымзапоминающимся опытом в жизни.