Повешенный

Март, 1933

Будь Уилл умнее, он непременно вёл бы дневник со всеми своими наблюдениями.

Он бы отмечал все странности в поведении Алана Маккензи, записывал бы все его слова и подмечал каждую деталь, складывающуюся вместе с другими в один большой паззл. Уилл бы непременно думал об особенностях Алана каждый день, прокручивал и разбирал в голове все его фразы и искал ускользающие от внимания ответы.

Но Уильям не придавал ничему значения, упиваясь собственным горем и все больше зарываясь в воображаемый кокон из проблем. Он был рад вниманию Алана и в то же время всячески пытался от него спрятаться. Каждый раз говорил своему отражению, что это будет последний раз, но снова и снова приходил в назначенное время в назначенное место, даже если на улице был проливной ливень, а последний зонтик сломался еще в прошлую встречу. Вся его жизнь после встречи с Аланом ткалась из противоречий.

Уильям хотел бы прекратить их отношения.

Но ему было слишком интересно узнать, что же кроется на последних страницах книги.

— Итак. — Алан хлопнул в ладоши и покрутил в руке бокал с янтарной жидкостью. — У тебя ко мне вопросы. Утро еще не скоро. А я... в достаточно бодром расположении духа, чтобы просветить тебя о некоторых аспектах этой жизни.

Уильяму хватило сил, только чтобы распахнуть импровизированный бар в одном из шкафчиков и достать оттуда полупустую бутылку виски. Алан Маккензи чувствовал себя вполне умиротворённо и здорово после неожиданного — только для Уилла — воскрешения и теперь требовательно ждал выполнения своей просьбы. Прежняя серость его щёк испарилась — к ним прилила кровь, а губы снова изгибались в едкой улыбке. Он сидел на стуле, ждал, пока Уильям принесёт ему желаемое, и не торопился переходить к следующему шагу.

Уилл выдохнул и опустился на стул напротив Алана, обведя его растрёпанную фигуру взглядом.

— Знаете, — пальцы оттянули воротник рубашки, — когда доходит до подобных разговоров, все вопросы исчезают сами собой.

— То есть, — Алан многозначительно вскинул брови и отпил из стакана, — я могу добить этот чудесный виски и отправиться домой? Раз уж нет ко мне ни одного вопроса. К слову, — он еще раз пригубил виски, — напиток просто потрясающий. Куэрво определённо имеют талант к выбору алкоголя. И все же. — Алан наклонил голову вбок, изучая Уильяма взглядом, как порой собака изучает кость. — Мне уйти?

— Нет-нет, — спохватился Уилл и замотал головой. — Прошу. Меня интересует все. Каждая деталь, о которой вы можете мне рассказать. Любой момент будет важен, чтобы... чтобы я мог понять всю картину.

Алан улыбнулся. Его полуслепой взгляд смотрел сквозь Уильяма, пока губы медленно потягивали терпкий напиток. Мужчина размеренно покачивался на стуле, балансируя на двух ножках с такой лёгкостью, словно был воздушным эквилибристом в одном из бродячих цирков — Уилл не был уверен, что это тоже не было правдой, — загадочно улыбался и поглядывал на Уильяма поверх янтарной жидкости.

— О, мой милый Уильям. — Алан резко опустил стул на все четыре ножки и царским движением плеснул себе в стакан еще виски, разлив добрую половину мимо. — Тебе не хватит жизни, чтобы осознать все, что происходит вокруг. Знания — сила. Но иногда эта сила сводит с ума тех, кто знает слишком много. — он на мгновение замолчал, заглянув на дно стакана. — Власть — это тоже сила. И она сводит с ума тех, кто к ней не готов.

— О чем вы?

— Ты никогда не задумывался, что маленькие существа начинают считать себя слишком могущественными, если дать им почувствовать на языке хоть каплю власти? — Уильям вздрогнул от холодного и пустого взгляда Алана. — И, увы, не всегда успеваешь предотвратить эту трагедию. Но об этом чуть позже. Спрашивай. Задавай. Выпытывай. Я весь внимание. Но помни о том, что за знанием придёт ответственность. А за ответственностью — последствия. Убедись, что ты готов к ним. Потому что помочь тебе я в случае чего, увы, не смогу.

Он виновато развёл руками и усмехнулся. Липкое чувство наползало на Уильяма, взгляд Алана блуждал по его лицу и, казалось, проникал в каждую, даже самую беспечную и давно забытую мысль. Алан потягивал их, как виски или дорогое вино, пробовал на вкус, крутил на языке, чтобы затем выпить до последней капли, не оставляя возможности сопротивляться.

Вопросы вертелись в голове Уильяма ураганом, но он не мог разомкнуть иссохших за прошедший вечер и обветренных на морозе губ. Он кусал их, сдирал корочки до металлического привкуса во рту и нервно сжимал пальцы в кулак. Слова вертелись на кончике языка, но он не мог набраться смелости их задать. Только молча смотрел на безмятежного Алана и гадал, у кого раньше кончится терпение.

Ладонь скользнула по кожаной обложке. Пальцы обвели тиснёные буквы, и Уилл прикрыл глаза, вслушиваясь в окружившую его куполом тишину. Казалось, ничто не могло просочиться в его невидимое убежище, ничто, кроме...

Кто вы?

Слова колокольным звоном переливались в ушах Уильяма и ослепляли разноцветными солнечными зайчиками сквозь пёстрые причудливые витражи собора.

Старая Библия в руках приглушённо шуршала пожелтевшими страницами в поисках подходящей строчки. Но та, как назло, не находилась, оставляя Уильяма наедине с беспокойными мыслями. Он приходил в эту церковь на другом конце города каждое воскресенье с того злополучного дня, надеясь, что найдёт здесь умиротворение, и древесный запах скамьи успокоит. Вместо этого Уилл видел везде лицо Алана Маккензи, а его слова раздавались в ушах, когда священник в очередной раз взывал прихожан к покаянию и прощению.

— Иисус же, отвечая, сказал: о, род неверный и развращённый! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? приведите его ко Мне сюда. И запретил ему Иисус, и бес вышел из него; и отрок исцелился в тот час...

Если бы все было так же просто, как на страницах учебников и священных текстов, человечество уже давно непременно бы жило в обществе достатка и всеобщей любви. Но, увы, люди продолжали убивать друг друга за несколько хлебных крошек, а бог оставался глух к их молитвам. Возлюби ближнего своего — всего лишь выцветшие буквы на хрупких, как слипшийся пепел страницах, а устремившиеся ввысь соборы — попытка сохранить все те небольшие крупицы иллюзорной власти.

Ведь настоящим правителям не нужны замки и устрашение. Они одним своим существованием заставляют людей трепетать, пусть их имена и покрыты печатями тайны.

Если бы все было так же просто, как в Библии, Уилл бы уже давно изгнал из себя всех демонов. Он бы не ловил себя на чуждых и пугающих мыслях, а стенания матери о женитьбе прекратились бы еще несколько лет назад, когда в его жизни появилась Грейс. Она была милой девушкой во всех смыслах этого слова. Но Уильям тянул, выслушивал нотации сестры и только чертыхался под ее осуждающим взглядом каждый раз, как оказывался в родительском доме.

Уильям усмехнулся: как глупо со стороны людей бояться произносить простое «господи» или «Иисус» вне церкви, когда они каждый день восхваляют другого, стремясь сделать приятное ближним.

— Кто я? — Алан болезненно и горько улыбнулся, подперев кулаком подбородок. — Уверен, если бы на моем месте был кто-то другой, то он сказал бы что-то вроде: «О, это слишком сложно для твоего понимания, мой мальчик». Ну или вроде того.

— Вы только что сказали мне то же самое, — Уилл слабо усмехнулся уголками губ и потянулся за своим стаканом; ему определённо нужно было выпить и как можно скорее. — Или на вас это правило не распространяется?

— Действительно.

Сдавленный смешок вырвался из груди Алана, и мужчина зашёлся тяжёлым низким кашлем. Его лицо покраснело, а на глаза набежали слезы. Вот только на этот раз Уильям не бросился ему на помощь: только внимательно наблюдал, замерев с поднесённым к губам стаканом. Алану не нужна была его помощь.

Или же Уильям и на этот раз ошибался?

— Обычно в таких ситуациях, — продолжил он наконец, — также говорят что-то вроде: «У меня очень много имён». Но это не так. Имя у меня одно. Идеал, — будничным тоном, словно это был очередной прогноз погоды или сводка криминальной хроники за неделю, подвёл итог Алан.

— Как скромно с вашей стороны, — Уильям едко хмыкнул и опрокинул в себя виски. — Я ожидал чего-то более приземлённого. Зевс, Один, Бог. Иисус на крайний случай. Вдруг предыдущие варианты слишком просты для вашей выдающейся персоны. — Стакан со звонким грохотом опустился на стол, а Уильям потянулся за бутылкой.

Алан рассмеялся, запрокинув голову и схватившись рукой за живот. Его низкий бархатный голос заполнил полупустую кухню квартиры Уильяма, и тот с трудом взял себя в руки, чтобы не промахнуться и не пролить ни капли драгоценного напитка.

В конце концов, если в церкви почитают вино, почему бы Алану не почитать что-нибудь покрепче?

— Не я так себя назвал, — смахнув с ресниц невидимые слезы, ответил Алан. — Да и к тому же мы ведь не выбираем наши имена. Вот тебя, Уилл, назвали в честь деда. Второе имя дали в честь отца. А фамилию ты тем более не выбирал и должен будешь передать своим детям. Так и я не выбирал: быть мне Идеалом или кем-то другим. Имя — всего лишь слово, которым мы пытаемся отличаться от других.

— И что в таком случае значит ваше имя? Хотя я не очень удивлён тому, что вас так прозвали.

— О, нет-нет, — по-семейному улыбнулся Алан, и Уильяма передёрнуло: еще не хватало только, чтобы он встал и потрепал Уилла по голове, как это делал когда-то его отец. — Если ты думаешь, что они посмотрели на меня и подумали: «О, Идеал. Отличное имя для такого идеального существа», — то ты ошибаешься. Иногда я думаю, что всему виной Древняя Греция. У них было довольно интересное представление о происхождении мира. И не могу сказать, что они были далеки от истины.

— Хаос? — Уильяму показалось это забавным.

— Он самый. Пустота, бездна, ничто, если тебе будет так проще. Вот только греки считали, что до ничего не было. Лишь тьма и холод. В чем-то они были правы. Но там был я.

Все известные ему со школьных уроков источники говорили лишь о том, как Бог за семь дней не покладая рук сотворил этот мир, создал людей и прописал законы вселенной. Но Уилл не сомневался, что там был Алан. Он спокойно мог представить его в центре мироздания, выстраивающего правила, по которым оно существовать, по которым будут сменяться циклы жизни и вращаться Земля. Он не сомневался, что в том хаосе и безумии, что происходили в жизни Уильяма, есть щедрая доля руки Алана Маккензи — даже мог это видеть собственными глазами.

— Почему тогда вы не называете себя Хаосом? Почему именно Идеал? Разве вы не являетесь, в таком случае, пустотой?

— Я? Нет. Не совсем, — покачал головой Алан. — Вижу, что я тебя запутал, мой дорогой Уилл. Да, признаюсь, я не люблю, когда появляется что-то новое. Потому что все новое приносит с собой беспорядок. Но я не пустота в том смысле, который ты в неё вкладываешь. Звезды, космос, планеты — все это соткано из меня, пусть мне этого не слишком и хотелось. Но нам часто приходится мириться с тем, что вне нашей власти. Мы привыкаем и живём так, словно это всегда было в нашей жизни. Так же и я. Если я не могу ничего сделать со вселенной, придётся ей помогать, — пожал плечами Алан и отставил в сторону стакан. — Хотя я бы предпочёл, чтобы ни этой планеты, ни в принципе всего этого не было.

Уильям и сам не знал, какой именно смысл он вкладывал в произнесённое им слово. Липкое чувство постороннего присутствия в его голове сбивало с толку. Алан с улыбкой раскрыл свой портсигар и вытащил оттуда ставшую неизменной частью его образа сигарету. Алан, или же Идеал, видел каждую его мысль, пробирался в каждый уголок его сознания и уже непременно отобрал для себя самые лакомые вопросы, которые только мог придумать его разум.

— Но все же космос появился, — многозначительно заметил Уилл, потягивая виски. — Как и вселенная. Значит, что-то пошло не так?

— Не совсем, — Алан мягко рассмеялся и чиркнул спичками. — Даже пустоте, — он нехотя произнёс это слово, — может быть одиноко. А за одиночеством приходит желание избавиться от него.

— И вы это сделали, — жирной точкой заключил Уильям. — Избавились от одиночества, создав Вселенную.

Алан снова улыбнулся.

— Нет. Я создал тех, кто создал Вселенную. Я же заставил Вселенную работать, заставил существовать законы физики, а атомы вступать в превращения, чтобы давать этому миру новый оборот в бесконечном пространстве космоса. Если меня не станет — вы все умрёте. Вселенная питается от меня, как лампочка от электричества. Если подобное сравнение будет для тебя уместней.

Слова Алана звучали настолько обнадеживающе, что Уильям невольно вспомнил о недописанном завещании, которое он начал составлять еще два года назад. Знание, что вся жизнь вселенной заключена в руках одного человека — Уилл не мог назвать его человеком в полной мере этого слова, но и другого подходящего определения у него для Алана не было, — пугало.

Уильям видел Алана мёртвым. Он слышал, как сердце этого человека перестало биться, а затем он разнёс половину его кухни, пытаясь понять, где он оказался. Уилл бы рассмеялся, не будь он в церкви. Поэтому он только подавился рвущимся из него наружу воздухом.

Маргарет сидела в нескольких рядах от него, вдохновлённо слушая священника, и иногда шикала на вертящихся рядом с ней детей. Она не видела Уильяма: он пришёл слишком поздно после начала службы и опустился на край самой последней скамьи, — поэтому он мог спокойно наблюдать за семьёй. Семья. Его передёрнуло на этом слове, а рука напомнила о себе лёгкой болью. Кожа все еще была покрыта маленькими кровавыми корками, а в некоторых местах от произошедшего остались только багровые пятна.

Пальцы лениво перелистнули очередную страницу Библии в тщетной попытке успеть за пастырем, а ладонь прикрыла глубокий и искренний зевок.

— Эта жидкость внутри вас, — Уильям подался вперёд, с разгоревшимся внутри интересом глядя на Алана. — Она не была похожа на кровь.

— Сама бесконечность космоса. — Уилл не представлял, что Алан имеет под этим в виду, но понимающе кивнул. — Да, моё тело смертно. Оно состоит из плоти и крови, но ты забрался слишком глубоко и не в лучший момент. Обычно я не страдаю от подобного. Но бывают моменты редчайшего исключения.

— Бесконечность космоса, — задумчиво протянул Уилл и поджал губы. — Я уже начинаю привыкать к тому, что вы говорите загадками.

— Материя, если быть точным. — Алан с улыбкой выдохнул приторное облачко дыма прямо ему в лицо. — То, из чего состоит этот мир. Ты дотронулся до самой Вселенной, и тебе невероятно повезло.

Уилл слишком заслушался, невольно вдохнул в себя дым от сигареты Алана и зашёлся громким кашлем. Тонкие светлые струйки проникали в его лёгкие, растекались и опутывали их каналы. Дышать стало неожиданно тяжело, а разум потянулся плотной пеленой тумана, вслед за которым пришло слишком подозрительное спокойствие. Уилл откинулся на спинку стула и попытался нахмуриться, но его губы сами собой растянулись в улыбке.

— Та пуля рассыпалась в моих руках.

— Она вернулась к исходному состоянию, — Алан сделал затяжку, и сигарета вспыхнула в полумраке. — Все было атомами и в атомы вернётся. Ну или в кварки. Вы о них еще не знаете.

Витражи взирали на Уильяма пустыми безжизненными глазницами. Безмолвные свидетели человеческих пороков. Если бы только они могли сойти со своих божественных постаментов и воочию узрели прогнившие насквозь души людей. Но они продолжали восседать в своих бессмертных обителях, присутствуя лишь на страницах истории.

Позолоченное распятие поблёскивало в свете пронизывающего собор солнца, а маленькие горящие свечи роняли свои восковые слезы на каменный пол. Мир оплакивал своего бога, безвременно покинувшего детей. Невольные сироты, они продолжали тыкаться вслепую носом, как щенки, бросаясь под ласку первой попавшейся доброй руки.

Губы Уильяма изогнулись в едкой усмешке: Алан, как всегда, был прав. Глядя на мирно бормочущих под нос молитвы прихожан, Уилл видел лишь потерянные и сломанные игрушки, что изо всех сил пытались привлечь к себе внимание хозяина. Только им было невдомёк: проще купить новую вещь, чем пытаться склеить старую.

Уилл вздохнул и перевернул очередную страницу. Черно-белые рисунки должны были красочно повествовать о страданиях пророка, но у него они всегда вызывали раздражение и детскую обиду. Семена сомнения, засевшие ещё в маленьком детском сердечке, лишь созревали, стоило Уиллу взглянуть на очередную иллюстрацию, а проповеди и молитвы казались ему способом переложить с себя ответственность. Если Бог существовал, то он представлялся ему безответственным отцом, бродягой, который всюду сеет лишь страдания и смерть. Священник в школе внушал Уиллу, что бог милосерден и всепрощающ. Ему говорили, что он просто недостаточно горячо верит и слишком много сомневается. Уильям же молча сбегал в свою комнату, смахивал пыль с картонной фотографии и дотрагивался кончиками пальцев до знакомого образа.

Если бог милосерден, как он мог это допустить? Как он мог позволить ей умереть?

— А Бог, он... существует?

Уильям снова почувствовал себя смущающимся школьником, четырнадцатилетним мальчишкой, который безуспешно тянет руку, чтобы учитель его заметил. Перед ним сидела сама Вселенная, открывала ему свою душу, а его интересовало лишь одно: существует ли на самом деле Бог. И судя по кислому выражению лица Алана, который прикуривал очередную сигарету, это было не то, что он хотел услышать от Уилла.

— Бог? — Алан поморщился, произнося это слово. — К моему большому сожалению, да. Когда-то он был маленьким комком света, одним из многих созданий, что принесли в этот мир хаос. Кажется, люди называют это энтропией. Считают, что без неё не будет жизни. И они правы. Хаос позволил вам появиться. Но я все еще его не одобряю.

— Вы говорите так, словно Бог — чудовище. Впрочем, я не был бы этому особо удивлён.

— Чудовище? — в свою очередь действительно удивился Алан, выпустив вверх сигаретное облачко. — Брось, Уильям. Он не чудовище. Это слишком сильное слово для описания столь жалкого создания. Но если бы ты был с ним знаком, ты бы разделил мою позицию. Я был даже несколько удивлён, когда жители этого маленького изолированного мирка начали неожиданно верить в одного бога, поклоняться ему, прятаться по пещерам и ждать пришествия Мессии. Видимо, это прописано в природе человечества. В любом мире, в любой вселенной они будут поклоняться ему так, словно он вместе с ними как минимум пил чай.

Бога в этом мире нет.

Так сказал Алан Маккензи.

Его нет и он не услышит твои молитвы, как бы страстно и отчаянно ты ни взывал к нему о помощи. Бога нет. Но есть Алан Маккензи. Человек, переживший пулю в сердце. Человек, на протяжении часа бывший мёртвым. Если бы бог слышал его, Уильям непременно спросил бы, чудо ли то, что Алан все ещё ходит и разговаривает. Но бога нет, и он не ответит на его вопросы.

Здесь нет никого, кроме меня. Забавно, правда?

Уильям вздрогнул: Библия выскользнула из его рук и глухо упала на пол, раскрывшись изъеденным коричневым переплётом. Слова Алана шептали совсем рядом, а пристальный взгляд серебристых глаз смотрел на него с каждого витража. Уилл метался на месте, загнанный в ловушку. Дышать стало тяжело. Ладони вспотели, и он тщетно сжимал их в кулаки — видения не прекращались, а священник, вместо очередной заученной цитаты, неожиданно посмотрел на него, улыбнулся и выдохнул низким грудным голосом Алана:

— Эта вселенная — одна большая ложь. И должен заметить довольно искусная. Он постарался на славу.

Видел ли это кто-то еще, кроме Уилла? Едва ли. Прихожане сидели тихо и хватали каждое слово пастыря. Уильям поспешил поднять с пола книгу, с большим трудом разорвав зрительный контакт со священником, а когда вынырнул из-за скамьи, тот уже взывал к совести слушателей.

Взгляд Уильяма забегал в поисках Алана, но среди разношёрстной толпы он не заметил ни знакомой светлой копны волос, ни молочно-кофейной шляпы, ни ползущего вверх дыма — он не сомневался, что Алан даже в церкви бы курил, расположившись в первом ряду и вальяжно закинув ногу на ногу. Но Алана не было. Как не было и дурманящего разум дыма его сигарет, от которых все происходящее начинало казаться плодом воображения.

Уильям был один на один со своими мыслями и Вселенной.

— Поэтому вы здесь?

Если бы Уильяма спросили, что он чувствует, разговаривая с Аланом, он бы промолчал. Наверно, от него непременно ждали бы падения ниц и поклонения великому божеству, но Уилл чувствовал только здоровый врачебный интерес. Алан был для него загадкой, и каждая новая минута рядом с ним позволяла узнать о ней больше.

— Нет, — Алан небрежным жестом стряхнул пепел с сигареты прямо на пол и закинул ногу на ногу. — Я здесь, потому что мои Дети меня изгнали. Я был слишком ворчливым и мешал им создавать все новое и новое. Как это всегда и бывает со стариками, — усмехнулся он. — Но им было легко говорить. Не они же поддерживали баланс этого мира. Чтобы что-то создать, нужно забрать эту энергию, нужно взять материю и преобразовать ее. А кто будет нести за это ответственность? Конечно, я. Но я был... слишком слаб, чтобы сразу действовать. Мне пришлось выжидать, наблюдая, как мои Дети создают миры и вселенные, вытягивая из меня жизнь и силы. А потом... я все это прекратил.

Уильям вскинул голову, оторвавшись от разглядывания плывущей перед глазами этикетки на бутылке виски.

— Как?

Алан повёл плечами и медленно втянул в себя дым, чтобы в следующее мгновение потонуть в нем. Уильям закашлял и замахал рукой, разгоняя от себя едкое облачко. Алан же улыбался.

— Отгородил этот маленький мирок от всех остальных. Здесь никогда не было магии. Только беспощадная эволюция, первичный бульон и закручивающаяся вправо цепочка ДНК. А, точно, этого вы тоже еще не знаете. В любом случае, не думаю, что кто-то вообще помнит об этом мире.

Взгляд Алана подозрительно сверкнул. Он зажал в зубах сигарету, забрал бутылку у Уильяма и плеснул себе еще виски. Осушив свой стакан быстрее, чем Уилл это заметил, он снова налил себе, небрежно отставив бутыль на стол.

— О чем вы?

Тяжелый вздох вырвался из груди Алана и пронёсся по пустой кухне, отразившись звоном оконных стёкол и участившимся сердцебиением Уильяма.

— Бог достаточно умело поддерживает свою ложь уже столько веков. А его преданные дети ему в этом помогают, — зло выплюнул Алан. — Он хорошо научил их иерархии, а потом еще и показал, что будет, если тебя не устраивает то, что тобой помыкает старый выживший из ума старик. К счастью, «лично» я этого уже не застал. Но было приятно наблюдать за тем, как он пожинает плоды собственного труда. — он замолчал, размеренно затягиваясь и запивая сладкий дым терпким напитком, и неожиданно протараторил: — Да и люди только подкрепляют его начинания своими молитвами, жертвоприношениями и религиозными психозами. Легко управлять теми, кто ничего не видит.

Белый голубь блеснул в одном из витражных листьев стеклянной розы, накрыв коленопреклонённую Марию крыльями. Была ли она так же слепа, доверяя свою судьбу высшим силам, как и Уильям? Или же она знала, на что идёт? Никто так и не ответил ему на этот вопрос. Он и так знал очевидный и простой ответ, за которым не нужно было заглядывать в священные тексты или совершать паломничество в Иерусалим.

Ангелы на боковых крупных окнах продолжали во весь свой божественный рост взирать на него, сжимая в руках копья и белые лилии. Угол стены был выбит разрывами пуль, а отметины на другой стене напоминали о недавней бойне. Священник не прекращал монотонно взывать к покаянию грешных душ, и все синхронно крестились, когда мужчина надрывно и вдохновенно в очередной раз произносил въевшееся в кожу «Аминь».

Уильям опустил пальцы в стоящую рядом чашу со святой водой и брызнул ей себе на лицо, другой рукой оттягивая галстук. Библия глухо хлопнула, сложившись у него на коленях. Уилл не помнил, на какой странице они остановились — он уже давно потерял мысль настоятеля, а его слова всё равно не могли заглушить голос Алана в голове.

— Знаешь, чем мне нравится этот мир, Уильям?

Уилл потерял счёт времени,, которое они провели в понимающем молчании. Когда его жизнь успела кардинально перевернуться с ног на голову? Было ли это в тот злополучный вечер в баре, когда он впервые увидел Алана Маккензи? Или же намного раньше, когда его пальцы первый раз коснулись карточной колоды под чутким взглядом отца. Ученик превзошёл учителя — Уильям довольно быстро перенял все, что знал Белл-старший, а затем, после первой победы, впервые узнал, как трудно дышать со сломанным носом. Кажется, это было в семнадцать лет. Именно тогда он впервые понял, что значит жить самостоятельно.

— Теряюсь в догадках, — Уилл ощутил, как его лицо начинает гореть, а травы из сигарет Алана уже не казались настолько противными его сознанию: напротив, он хотел еще, хоть и не был уверен, что это пойдёт на пользу.

— Он так же чист и девственен, как когда его только создали. Никаких ангелов, никаких Рая и Ада, — Алан отсалютовал бокалом и, развернув свой стул, закинул ноги на стол. — Только бесконечно сменяющиеся циклы природы, вращение вокруг Солнца и люди, искренне верящие, что их создал Бог. Или боги. Смотря, о какой религии мы будем рассуждать. Идеальный образчик. Все остальные миры лишь бледные попытки Бога создать нечто похожее.

Кажется, Уильям пропустил момент, когда Алан впервые упомянул божественных созданий, сосредоточившись на нём самом. Сейчас же его разум зацепился за знакомое слово. Ангелы. Светлые и непорочные создания, приносящие людям лишь радость и благоденствие. Алан произнёс это слово таким тоном, будто желал бы избавился от них в первую очередь.

— Подождите, — Уильям вскинул руку и проглотил заскользивший по горлу наружу воздух. — Я немного не понимаю. Вы хотите сказать, что есть еще другие миры?

— Как минимум один — это точно, — патетично отозвался Алан, покачиваясь на стуле. — Потом мне надоело следить за тем, что происходит за барьером, и я решил начать обживаться в этом мире.

— И в этих мирах есть ангелы?

— Не думаю, что в каждом из них, — Алан взмахнул рукой, отчего с сигареты опал выгоревший серый снег. — Со стороны бога было бы весьма глупо создавать несколько одинаковых копий одних и тех же существ. Хотя я не очень уверен в его умственных способностях, так что все возможно. — он мягко рассмеялся, но от этого смеха по коже Уильяма пробежали холодные мурашки. — Но да, ангелы существуют. К счастью, вход в этот мир для них закрыт. В их же интересах. Как и для их чудесного папочки.

Пастырь — пастух, а люди — послушное стадо овец, которых можно легко направлять в лоно церкви. Это Уильям усвоил уже очень давно. Он привык, что при удачном исходе операции благодарят бога, а лечение затягивают, искренне веря, что на то была божья воля. Люди слепы. Они внимают каждому слову священников, благоговейно ждут окончания поста и искренне считают, что ограничения в еде смогут смыть с рук кровь.

Если Бога в этом мире нет — так зачем притворствовать?

Ведь Рай никогда не распахнёт перед тобой свои врата, а адские палачи послушно сложат в углу свои вилы и пойдут отдыхать. Ведь этот мир стоит в сторонке от иудейских проблем бытия, а картинки на страницах Библии о Страшном суде — всего лишь картинки. После будет только бесконечная тьма, имя которой Алан Маккензи.

Уильям прикрыл налившиеся свинцом веки и опустил голову, позволив себе мгновение спокойствия. Маленькие черные буквы на пергаментных страницах сливались в сплошное тёмное пятно, и он не мог различить ни слова. Ему это было не нужно. Он знал наизусть каждую строчку, заботливо вколоченную в юную голову Уильяма Белла в восемь лет гувернанткой. Тот малыш надеялся, что если закинуть подаренную на именины Библию в самую глубокую часть пруда в отцовском доме, каждая буква, каждое слово выцветет, сотрётся из его памяти, как страшный сон, и унесёт с собой болезненные воспоминания о милосердном и всепрощающем Боге.

Но вместо этого взрослый Уилл продолжал бормотать во сне стихи, идя под дождём за заколоченным деревянным гробом на городском кладбище.

— Он может нас слышать?

— Кто знает, — с ехидной усмешкой протянул Алан.

— Но если... — Уильям помедлил, словно вспоминал слова, — если он нас слышит. Не опасно ли?..

— Не опасно ли говорить все, что говорю тебе я? — закончил вопрос Уильяма Алан. — Ничуть. Бог знает об этом мире не больше, чем неродившийся ребёнок. Он не знает ни о том, что на свете живёт некий Уильям Белл, которому сейчас раскрываются карты Вселенной, ни о том, что здесь живу и здравствую я собственной персоной. Хотя я не уверен, знал ли бы он о твоём существовании, будь он в этом мире. Что-то мне подсказывает, что он был бы так же занят своими игрушками, которые никак не хотят играть по его правилам, чтобы обращать внимание на какого-то Уильяма Белла.

— Что ж. Это многое объясняет.

— Да?

— Да. — Уилл до скрежета сжал зубы и пустым взглядом уставился сквозь Алана, отгоняя от себя наплывающие воспоминания и появляющийся от них жар в груди. — Я думал, что бог жесток, что он хотел смерти моей сестры. Когда все случилось, я все время спрашивал себя: почему? Почему именно она? И почему он выбрал для неё такую страшную смерть. Я повторял это почти каждую ночь. Наверно, я все же надеялся, что он меня услышит. — Уильям поджал губы. — Сейчас же я знаю, что ему просто плевать.

Он залпом опустошил свой стакан и резко подскочил на ноги, оттолкнув в сторону стул. Перебинтованная рука отозвалась саднящей болью, и Уилл поморщился, но лишь бессознательно скользнул по ней взглядом и нервным движением подтянул держащий повязку узел. Он начал быстро ходить из стороны в сторону, сжимая кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони до красных полулунок, словно это могло хоть что-то решить в его жизни, а затем остановился спиной к Алану, потёр переносицу и устало простонал.

Алан, все это время молча наблюдавший за ним, хмыкнул.

— Он не знает о том, что происходит здесь, — тоном учителя, который вынужден объяснять по сто раз простые истины, повторил Алана. — Он не видит, что происходит здесь. Но ты прав. Даже если бы он существовал в этом мире, ходил рядом с нами и даже влиял на наши жизни... Ему плевать. Ведь так легко оправдать свою профессиональную дисфункцию, назвав ее неисповедимостью. Надо было мне так же сделать.

Неисповедимость божьего промысла всегда ставила Уильяма в тупик. Как и попытки священников объяснить все происходящее чьим-то высшим замыслом, о котором они, как и всегда, ничего не знали. Они считали себя сведущими в делах божественных, но порой даже не могли процитировать ни строчки из Библии. Они читали по бумажке, но призывали своих прихожан заучивать и повторять молитвы до посинения. Если божий промысел действительно был неисповедим для человеческого разума, то это объясняло, почему Уильям не мог понять принцип отбора священнослужителей.

Ведь только всезнающий и мудрый Бог мог избрать своими помощниками на земле старых немощных стариков, восседающих в своих мраморных дворцах где-то на другом континенте.

Уильям тут же замотал головой, с такой силой сжав края Библии, что бумага натянулась и надрывно затрещала. Служба подходила к концу, а его голова от запаха ладана болела все сильнее. Но встать сейчас — значит привлечь к себе внимание прихожан, ведь и скамья, и старые деревянные двери были слишком скрипучими для незаметного исчезновения. Подобное было бы совершенно некультурным для любого посетителя церкви.

— Наверно, с моей стороны будет не очень культурно это спрашивать.

Уилл обернулся к Алану и облокотился о деревянную столешницу кухни.

— Брось. Я рассказал тебе уже намного больше, чем ты должен был знать. Еще пара десятков вопросов вряд ли сможет больше усугубить ситуацию. Что именно тебя интересует? — Алан приветливо раскинул руки, приглашая Уильяма к продолжению разговора.

Тот помедлил. Вопрос, который он хотел задать, казался ему до ужаса банальным и в то же время тревожащим любопытство. И тем не менее он все еще не знал, как Алан отреагирует на него.

— Ваши дети вас изгнали.

— Да. Я не ошибся, выбрав тебя своим слушателем. Ты невероятно внимателен к деталям, — добродушно усмехнулся Алан, точным движением выбросив выкуренную сигарету в мусорный бак.

Его пальцы тут же снова потянулись за портсигаром, а у Уильяма появилось желание просветить грудную клетку Алана новомодными рентгеновскими лучами и посмотреть на состояние его легких. У любого из пациентов от такого количества выкуренных за время их знакомства сигарет несомненно начались бы проблемы со здоровьем, но Алан, кажется, не испытывал ни малейшего дискомфорта.

— Как им это удалось? — осторожность сквозила в каждом слове Уилла, и ему казалось, что он ступает по минному полю. — Как вашим творениям удалось низвергнуть вас с вашего пьедестала и загнать в самый отдалённый уголок Вселенной, сжав до состояния человеческой оболочки?

— Как обычно происходят дворцовые перевороты, Уильям? Собирается компания заговорщиков, обсуждает план действий, а потом нападают, когда их жертва ни о чем не подозревает. Они творили — я слабел. — Алан говорил это так, словно ничего необычного не произошло; его будничный и спокойный тон поразил Уилла, а отстранённый взгляд лишь усилил произведённое впечатление. — Им ничего не стоило растащить меня на маленькие кусочки и закинуть в разные уголки мироздания, чтобы мне было тяжелее восстанавливаться.

— Вы дали им власть, — понимающе протянул Уильям. — И они почувствовали ее в полном объёме.

— Да. Я относился к ним, как к равным. Больше я такой ошибки не допущу.

Как к равным. Вся жизнь Уильяма был построена на строгом подчинении старшим, беспрекословной вере им и соблюдении придуманных когда-то и кем-то формальностей. И слова Алана о созданиях, которые не были подчинены его воле, которые стояли с ним на одной ступени, лишний раз напомнили ему о прописанных свыше истинах, внушаемых церковью своей пастве. Королю власть дана от Бога — все призваны служить ему и подчиняться, как ангелы, созданные Богом.

И за неподчинение последует наказание.

Алан не сожалел, когда говорил о произошедшем, но его тон стал холодным и колючим. Уилл не видел на его лице ни тени сомнения в своих действиях, но именно ошибка привела Алана в Чикаго, загнала его в этот маленький мир, в котором он был вынужден ютиться. Уилл усмехнулся: наверно, Алан чувствовал себя так же, как человек, оказавшийся в маленькой тюремной комнате после роскошного особняка.

Четыре стены и кровать — минимум удобств, с которыми приходится мириться, в обмен на возможность жить.

Если все было так, то Уильям хорошо его понимал, но все же выражение лица Маккензи было слишком безучастным и апатичным, чтобы он мог подтвердить свою догадку. Алан больше не смотрел на него, устремив свой взгляд сквозь него, далеко за пределы этой планеты и, возможно, даже этой галактики. Но Уилл не хотел знать, что он там видит.

— Так что вы все-таки такое? Идеал. — он протянул это слово, как будто это могло развеять окруживший их туман и приоткрыть завесу тайн Алана Маккензи. — Чем больше вы рассказываете мне о себе, тем мне больше кажется, что я вас практически не знаю. Вам комфортно находиться здесь, в этом теле? Мне кажется, для такого существа, как вы, не было бы проблематично сжаться до состояния человека, но все же. Это должно приносить дискомфорт.

— Так и есть, Уилл. Я все и ничто. Я одновременно нахожусь в каждом уголке Вселенной и в каком-то конкретном месте на этой планете. Нет ничего, что могло бы укрыться от моего взгляда. Но у этого есть своя плата. — Алан наигранно вздохнул. — Человеческие глаза фокусируются на предмете своего интереса. Вы рассматриваете его, ваш мозг обрабатывает информацию, и только потом вы переводите взгляд дальше, маленькими шагами продвигаясь вперёд. Я же лишён этой привилегии. Однако, об этом ты узнаешь чуть позже. Не рассказывать же сразу все в наше первое свидание.

Алан привычно исчез из жизни Уильяма на долгие недели, оставив его кипеть в котле из собственных сомнений и тревог. Жаль, что вместе с ним не исчезли ни сладкий запах дыма, пропитавший каждый уголок его кухни, ни ощущение постоянного присутствия Алана рядом. Он был везде, в каждой детали и в каждом человеке вокруг, он видел все и ничего. Иначе бы он уже непременно появился и развеял все одолевающие Уильяма сомнения.

Внутренности на мгновение скрутило от боли, а волоски на задней стороне шеи зашевелились. Уильям обернулся, и ему почудилось, что около входа мелькнула чья-то фигура, но это была лишь высокая тёмная занавеска, вскинутая в воздух порывом ветра.

— А я?

— Что ты?

— Что теперь будет со мной?

Уилл поморщился и невольно прижал руку ко все еще саднящей груди. Прошло несколько долгих недель, но выстрел Алана отдавался в памяти Уильяма так, словно все произошло несколько секунд назад. Уилл даже не успел обернуться, когда почувствовал на языке привкус металла, а губы стали слипаться от булькающей в горле крови. Он смог только опустить голову и увидеть расползающееся по груди алое пятно, а затем развернуться и посмотреть на ухмыляющегося Алана.

— Прости. Ты слишком много знал. Ничего личного.

Алан успел отсалютовать ему бокалом, прежде чем Уильям провалился в стремительно надвигающуюся на него тьму.

Очнулся он от ощущения холодного пола и пульсации в затылке. Ребра болели, дышать было тяжело, а грудь ныла, словно на него разом навалили несколько тяжёлых каменных плит. Солнце почему-то пробивалось сквозь распахнутые ставни и обжигало своими лучами лицо, и он обессиленно попытался поднять руку, чтобы закрыться.

— Как себя чувствуешь, Уилл? — голос Алана раздался совсем рядом, как будто тот навис над ним и рассматривал. — Сердечко не болит?

Слова неожиданно вселили в Уильяма силы, и он распахнул глаза, уставившись в две серебристых льдинки. Алан действительно навис над ним, но теперь в его руках была новая бутылка. Причём, судя по уровню алкоголя, открыл он её совсем недавно.

Уилл попытался приподняться и тут же рухнул обратно на пол, застонав от пронёсшейся по телу электрическим разрядом боли. Он стиснул зубы до скрипа и прикрыл глаза, глубоко вдыхая. Ему предстояло сказать самые важные в жизни слова, и он не был уверен, что после этого его не убьют.

— Иди. Ты. К черту.

Алан удивлённо присвистнул, а Уилл замер в ожидании кары за столь неуважительное отношение. Но ее не последовало. Алан только дружески похлопал его по щеке и рассмеялся.

— О, мы так резко перешли на «ты»? Точнее, ты перешёл на «ты».

Яд его слов растекался по губам Уильяма невидимой плёнкой, отзывался на кончике языка миндалём и прожигал багровые рваные дорожки. Уилл распахнул глаза и едва не столкнулся с ухмыляющимся над ним Аланом.

— И да. Я, может быть, с радостью бы сходил на экскурсию в Ад, только в эту версию мира его не завезли.

Он распрямился и отпил из горла бутылки, отчего его кадык плавно заходил под натянутой кожей. Взгляд раздражённых глаз Уильяма зацепился за это размеренное и методичное движение, как за единственную соломинку, чтобы оставаться в сознании. Алану потребовалось секунд десять, чтобы осушить добрую треть бутылки, и Уилл судорожно сглотнул, почувствовав стягивающую язык и горло сухость.

Кажется, он начал понимать слова Алана о выпивке.

— Что вы со мной сделали?

— Просто показал тебе, что теперь можешь не смотреть по сторонам, когда переходишь дорогу. — Алан пожал плечами. — Убить тебя смогу только я. И делать это я буду не с помощью ваших человеческих игрушек.

Слова Алана звучали так, что сомневаться в них особо не хотелось. Поэтому Уильям негромко простонал и, вцепившись пальцами в шероховатую от ссохшейся крови столешницу, приподнялся. Спина прижалась к деревянной дверце. Уилл тяжело задышал, чувствуя, тело стягивается изнутри, точно его мяли и растягивали в стороны, чтобы потом с новой силой впечатать в раскалённую пулю. Уильям никогда не думал, что может испытывать подобное.

Кухня была все так же разгромлена, как накануне. Только теперь ее освещали лучи взошедшего солнца и довольная улыбка Алана Маккензи. И она напрягала Уильяма даже больше, чем его многозначительное молчание.

— Почему вы все это мне рассказываете? — сквозь боль в легких выдохнул Уилл. — Почему доверяете это простому человеку?

Алан хмыкнул.

— Ты уже не простой человек. Ты мой друг, Уильям. А друзьям принято доверять свои тайны.

— Друг? — скептично заметил Уилл.

— Определённо. Потому что я не падаю в объятья кого попало. К тому же с парочкой дыр в теле. Это, знаешь ли, несколько щекотливая ситуация. Не к каждому можно обратиться за помощью.

— Вам нужна помощь, сын мой?

Уильям вздрогнул и вскинул голову, встретившись взглядом с холодными ярко-голубыми глазами священника. Неожиданно от него веяло теплом и уютом. Мужчина опустился на скамью перед Уиллом, заглядывая ему в глаза, и тому неожиданно захотелось поскорее вернуться домой, напиться и сделать вид, что ничего этого не было. Чем он в основном и занимался между долгими и мучительными сменами в больнице.

— Вы всю службу витали в облаках, — мягко протянул святой отец, и его слова эхом разнеслись под своды собора. — Что-то случилось?

Губы Уильяма дёрнулись в слабой улыбке, а пальцы с силой сжали Библию.

— Нет. Вы ничем не сможете мне помочь.

Ведь если Бога в этом мире нет, то что ему может сделать простой священник? Поддерживающие слова Уильям предпочитал говорить самому себе, а то, что открылось ему недавно, было бы глупо рассказывать первому встречному, даже если на нем была черная ряса. Уилл был единственным в этом мире, кто знает правду, и ее груз нести придётся тоже одному.

Витражи насмешливо переливались солнечными зайчиками, окрашивая пол и стены собора разноцветными красками, а тяжелый крест, возносимый на Голгофу, словно насмехался над Уильямом. Шляпа терновым обручем обхватила его голову, а перчатки металлом обжигали руки, впиваясь в них своими шипами. Запах горького миндаля окружил Уилла, и как бы быстро он ни удалялся от священника, ему казалось, что он стоит на месте, а ноги наливаются свинцом.

Он никогда не верил истово в Бога и не собирался уверовать сейчас. Он мог кричать о помощи, но вместо этого молчал, сминая пальцами исчирканные ручкой листы Библии. «Блажен, кто верует», — были ли сейчас это его слова или же они отпечатались в его памяти искусной рукой безумца? Уилл не знал и, ступая под пролившийся на Чикаго дождь, надеялся, что тяжёлые капли смоют все его сомнения и очистят истерзанную душу.

Ведь он не хотел ничьей помощи. И помочь ему никто не мог. Кроме Алана Маккензи.

Только если ему не было плевать так же, как восхваляемому в пасхальные недели Богу.