30. Ответит за всё.
—МАРСЕЛЬ
ДАЙМОС—
Девушка мчалась по извивающимся дорожкам, ветер играл с её выпадающими волосами, а сердце наполнялось свободой и радостью. Она знала, что за ней слежу я, мой взгляд был полон восхищения и тревоги одновременно. Каждый поворот словно пронизывал напряжением, и она чувствовала, что этот момент – лишь автоматически застывшие мгновения, когда мир вокруг растворяется в ощущениях юности.
Взрыв боли, глухой стон, а потом только тишина и пронизывающий страх в глазах.
Мне было тогда плевать на всех, я со всей дури помчался к месту взрыва.
Прижал её к себе, не в силах сдержать слёз. В этот миг она поняла, что даже в величии беды существует гамма чувств: любви, утраты и надежды. Это был не конец, а лишь начало нового, непредсказуемого пути.
Иногда слезы – это единственный способ сказать о боли, потому как словами просто невозможно объяснить, насколько разбито моë сердце.
Я ждал за дверью реанимации, сердце медленно стучало под тяжестью тревоги. Каждый звук шагов медсестëр заставлял вздрагивать, словно очередное сообщение о состоянии здоровья девушки, ради которой я здесь, мог изменить всю мою жизнь.
Руки скрестились на груди, а взгляд был прикован к полу, где резко выделялись пятна из тусклого линолеума. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как она была доставлена в больницу, но это казалось целой вечностью.
Вспоминая, как мы вместе смеялись, как мечтали о будущем, я глубоко вздохнул. В голове вертелись мысли о том, что она – не просто моя любимая, но и надежда, моë вдохновение. Я взял себя в руки, в очередной раз повторяя, что всё будет хорошо. Холодные стены не давали утешения, но в этом ожидании возникала надежда.
Дверь, наконец, приоткрылась, и в коридор вышел врач, его лицо скрывшее эмоции за маской профессионализма. Собрав весь свой дух, шагнул вперёд к нему.
— Говори мне всё, что с ней происходит. — был достаточно груб.
— Марсель Львович... — он замолчал, не мог терпеть и подобрать слов, — Тяжёлое состояние. В реанимации вы застряли надолго.
— Что с ней. — говорил раздельно, даже не задавая вопроса.
— Пока неизвестно... Я не могу дать Вам точный ответ. — соврал.
Блять. Я прекрасно видел, что это фальш.
Выдохнув, отвернулся, поднимая голову вверх, чувствуя, как глаза слезятся.
— Скажи мне, что она будет жить. — повернулся, — Скажи мне!
— Мы сделаем всё возможное...
Молчание. Для меня оно больное. Без её голоса я схожу с ума.
— Она очнулась? — взгляд впивался в белую форму.
— Нет.
Я сжал губы, ничего ни говоря, ни указывая, просто молчал.
— Марсель Львович, Вам нужно заполнить документы.
Я молча кивнул.
Сиреневые огни на внешней стороне больницы пробивались сквозь стёкла, создавая мрачную ауру вокруг. Я, свернувшись на стуле в коридоре, ощущал холодный металл под своей спиной и бесконечную тяжесть на сердце. Я думал о ней, о своей девушке, лежащей в реанимации, неподвижной и беззащитной, как цветок, оторванный от корней.
Каждая минута тянулась как целая вечность, обостряя мой страх и неуверенность за её жизнь. В ушах звучал треск оранжевого диктофона, но я не мог сосредоточиться на словах врачей – все их объяснения сливались в одну общую массу, подобно гудению насекомых.
Поднял глаза к стерильным белым стенам, и в глубине души надеялся, что та жизнь, которую мы строили вместе, не разрушится. Руки сжались в кулаки, а внутри росла решимость: я должен быть ей опорой, даже если весь мир крутился в хаосе.
Уже вечер. Самый ужасный вечер в моей жизни. Я целый день, как сумашедший, хожу по больнице, по врачам, заполняя документы.
— Как... — дрожащий голос её брата, окончательно вывел меня эмоции, заставляя не давать волю, — Как она? Что-то узнал? — он был расстерян.
— Ничего. — безразлично ответил, прислоняя трубку ближе ко рту, — Тимур, блять, я так виноват.
— Не смей, Марсель, ради неё. Не вини себя, Нике бы это не понравилось. — он шмыгнул носом, сам не выдерживая всей ситуации.
У меня побежали мурашки. Я впервые чувствовал себя слабым, будто потерял половину сердца.
— Я уже подъезжаю в штат. Скоро буду...
Я молча скинул трубку, потирая свои веки от боли, которую они держут, лишь бы не разреветься, как маленькая девчонка.
Пустота внутри.
Как свет пробивается сквозь облака, так и эхо мыслей разрывает безмолвие, оставшееся в сердце. Этот мрак, что обволакивает душу, порою кажется более знакомым, чем любой теплый взгляд или ласковое слово.
Вы ищите утешение в окружающем: в пении птиц за окном, в шелесте листьев, что качаются под дыханием ветра. А я в ней. В моей Нике.
Пустота внутри – это не просто отсутствие чего-то. Это целый мир, насыщенный тишиной, что глотает все звуки и чувства, оставляя лишь горечь несбывшихся мечтаний.
Порой кажется, что существует лёгкий путь к заполнению этой бездны – встреча, любовь. Но на деле, даже самые яркие моменты не в состоянии освободить от тяжести, что давит на грудь. Нужно научиться находить красоту в этой пустоте, в её тишине, не убегая от неë, а принимая, как часть себя. Это странствие – одинокое, но необходимое, что ведет к истинному пониманию своей сути и, возможно, к очищению.
— И давно ты здесь? — сел рядом со мной Тимур.
— С самого утра. С той аварии. — смотрел в одну точку, не моргая, — Моя маленькая... — не мог держать себя в руках.
На моё плечо положил руку брат моей возлюбленной. Через него я чувствовал её кровь, что позволяло мне дышать. И верить в лучшее.
— Кто её сбил?
— Я не ебу. Эта блядь ответит за всё. Сука.
Я матерился. Я хотел обматерить весь мир. Они отняли её у меня.
К нам вновь вышел врач, держа в руках какие-то документы.
Мы с парнем подскочили, всматриваясь в его глаза.
Старые руки стянули с лица маску, доктор томно вдохнул.
— Приобретëнный порок сердца. Мне жаль.