Dreamers//Мечтатели

Всё тайное всегда становится явным. Я относилась к этим словам с изрядной долей скептицизма. Мне казалось, скрыть что-то можно всегда, если приложить достаточно усилий. Однако реальность оказалась гораздо сложнее. Невозможно сохранить свои встречи с рок-звездой в тайне, если не предпринимать даже элементарных мер предосторожности.

Теперь я ясно понимала это, прокручивая ленту новостей, пестревшую заголовками, которые отражали каждую деталь моей жизни, словно все взгляды были обращены на меня.

"Девушка рок-звезды или просто девчонка на побегушках? Кто же такая Эшли Роуз?"

"Эшли Роуз - всё о группи Кайла Бейкера из 'Dreamers'!"

Строки обжигали глаза, словно прожекторы на сцене, выхватывающие из темноты самые сокровенные уголки души. До недавнего времени я была всего лишь одной из многих, живущих обыденной жизнью. Но после знакомства с Кайлом Бейкером из группы "Dreamers", все изменилось. Наши встречи казались мне чем-то священным, тайной, которую не должны знать посторонние. Но мир оказался слишком тесным, а его любопытство - слишком велико.

Были заголовки и менее обидными, словно мерцающие огоньки надежды в море сплетен:

"Кто же такая таинственная девушка секс-символа нашего поколения?"

Эти слова приносили лёгкое облегчение, как прохладный ветерок в жаркий день. Они не были столь агрессивны, но всё равно напоминали мне, что моя жизнь больше не принадлежит только мне. Я чувствовала себя как героиня романа, чьи приключения и переживания обсуждают все вокруг, начиная от фанатов и заканчивая светскими обозревателями.

Я читала громкие заголовки, словно приговоры, прошлась по каждой жёлтой сплетне, которые безжалостно разрывали мою жизнь на куски. Но это было лишь началом моего мучительного путешествия в тёмные уголки интернета. Поддавшись отчаянию, я позволила себе прочитать комментарии обычных пользователей. Они были как яд, проникающий в самое сердце, оставляя болезненные следы. Меня называли "шлюхой", и это было не самым обидным из того, что я смогла прочитать на просторах сети.

Кто-то уже начал делать со мной отвратительные фотографии, предварительно их отфотошопив, превращая меня в предмет издевок и насмешек. На этих снимках я выглядела так, словно стала героиней дешёвого скандала, куклой, которую бесцеремонно таскали по грязи. Фантазии интернет-троллей не знали границ, и каждый новый комментарий был словно удар под дых.

Среди этого океана ненависти и злобы были и островки поддержки. Некоторые люди старались защитить меня, указывая на то, что СМИ всегда преувеличивают и искажают факты ради сенсаций. Они говорили, что нужно дождаться официальных заявлений, и напоминали, что Кайл был совершеннолетен, и если кто-то должен нести ответственность, так это это он, а не я. Эти слова были как луч света в беспросветной тьме.

Тем не менее, удары продолжали сыпаться. Некоторые СМИ утверждали, что нашли источники, подтверждающие нашу половую близость. Я была шокирована и возмущена. Между нами никогда ничего не было! Я чувствовала себя загнанной в угол, не зная, как защитить себя и свою репутацию от этой лавины лжи. Мир вокруг меня стал словно огромной ловушкой, где каждый мой шаг и каждое слово подвергались тщательному разбору и интерпретации. В этом хаосе было трудно найти точку опоры.

На экране телефона один за другим появлялись звонки от Йена, настойчивые, непрекращающиеся. Но каждый раз, когда дисплей загорался, я отводила глаза, погружаясь в своё собственное отчаяние. Я сидела в уголке своей комнаты, сжавшись, как будто пытаясь стать незаметной для всего мира, чувствуя отвращение к самой себе. В этот момент мне не нужна была ничья поддержка, кроме Кайла. Я отчаянно нуждалась в том, чтобы услышать его голос, чтобы он сказал, что мы сможем пройти через это вместе. Мне нужно было, чтобы он стал моей опорой, как когда-то я стала его.

Но реальность оказалась жестокой и безжалостной. Он не звонил, не писал. Пустота звенела в моём сердце, делая каждую минуту ожидания невыносимой. Как оказалось, найти мои социальные сети не так сложно, и вскоре весь яд интернета хлынул на мою страницу. Меня называли "уродкой", сравнивали с бывшей девушкой Кайла, растаптывая каждую каплю моего самоуважения. Они писали, что я недостойна его, что я лишь тень, ничтожная замена.

Слова были словно удары, один за другим. Почувствовав, как моё сердце сжимается от боли, слёзы невольно покатились по щекам. Казалось, мир вокруг меня рушится, и я не могла ничего с этим поделать. Каждое новое сообщение было очередным гвоздём в крышку гроба моей уверенности. Хотелось спрятаться, исчезнуть, но я знала, что бегство ничего не изменит.

И тогда я поняла, что больше не справляюсь. Всё, через что я прошла за эти месяцы, оказалось ничем по сравнению с тем, что происходило сейчас. Этот момент был кульминацией всей боли и отчаяния, накопившихся во мне. С трясущимися ногами, захлёбываясь в собственной истерике и дрожа всем телом, я встала и направилась к письменному столу, едва удерживаясь на ногах.

Глаза были заплаканными, красными и опухшими, и сквозь пелену слёз мне было сложно найти то, в чём я сейчас так отчаянно нуждалась. Я шарила по поверхности стола, трогая предметы наощупь, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в этой мгле отчаяния. В голове шумело, и каждый новый порыв отчаяния был сильнее предыдущего.

И, о чудо! Мои пальцы наткнулись на маленький железный предмет, и вместе с ним я нашла ножницы. Их холодная сталь казалась мне одновременно спасением и угрозой. Я сжала их, ощущая острые края под пальцами. Эта реальность, столь ясная и ощутимая, была единственным, что могло сейчас удержать меня на плаву в этом шторме эмоций.

Аккуратно открутив шуруп, соединяющий конструкцию точилки, я вытащила оттуда лезвие. Сейчас это казалось самым необходимым, словно без этого я не смогу дальше существовать.

Я ни в коем случае не хотела умирать. Просто хотелось отвлечься, переключить своё внимание с невыносимой ментальной боли на что-то более ощутимое, что-то физическое. Ментальная агония казалась бесконечной, терзающей меня изнутри, и я искала выход, хоть какой-то способ избавиться от неё, пусть даже временно.

Сжав лезвие в руках, я почувствовала его холодный металл, как будто он мог стать проводником для моего страдания. Мои движения были аккуратными, даже осторожными. Я понимала, что это не решение, но мне казалось, что хотя бы таким образом я смогу взять под контроль хоть что-то в своей жизни.

Я сделала первый порез поперек левого запястья. Лезвие оставило тонкую, почти невидимую линию на коже. Боль была лёгкой, практически неощутимой, словно мимолётный укол. Но этого было недостаточно. Это не смогло перекрыть ту мучительную, душевную боль, которая разрывала меня изнутри.

Надавив сильнее, я сделала следующий порез. На этот раз лезвие прошло глубже, оставив за собой красную полосу. Боль была более острой, ощутимой. Смотря, как кровь медленно проступает на коже, я почувствовала, как физическая боль начинает оттеснять ментальную. Это было как освобождение, пусть и временное, но всё же давшее мне возможность вырваться из замкнутого круга страданий.

Каждая капля крови, появляющаяся на запястье, казалась маленьким актом освобождения, освобождения от невыносимой душевной муки. Я смотрела на свои руки, на медленно проступающую кровь, и чувствовала, как внутри меня начинает распространяться странное чувство спокойствия. Этот физический болевой сигнал был реальным, ощутимым и контролируемым. Я всё ещё понимала, что это не решение. Это была лишь временная передышка, отчаянная попытка найти выход из темноты.

Слёзы продолжали литься ручьём, словно нескончаемый поток, заливая моё лицо и размазывая макияж. Но с каждым порезом я чувствовала, как туман в голове начинает рассеиваться, уступая место странному ощущению облегчения. Физическая боль, резкая и острая, вытесняла душевные муки, которые казались бесконечными и невыносимыми. Каждое движение лезвия по коже было как акт освобождения, позволяющий мне хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности.

Однако, вместе с этим облегчением пришло и другое чувство — глухая, разъедающая вина. Единственной моей проблемой теперь было то, что я снова не смогла сдержать обещание. Я снова это делаю! Снова приношу увечья себе, снова возвращаюсь к этому пагубному способу справиться с болью. Каждая новая линия на моем запястье была как метка моего поражения, свидетельство того, что я не смогла найти силы, чтобы преодолеть это иначе.

Я смотрела на свои руки, на кровь, что медленно струилась по коже, и чувствовала как нарастало чувство безысходности. Казалось, что в этот момент мир сузился до одной-единственной точки — до этих красных линий, которые я сама нанесла на своё тело. Я плакала ещё сильнее, не в силах остановить этот поток слёз. Внутри меня всё кричало от боли, от отчаяния, от ощущения полного бессилия.

В голове всплывали обещания, которые я давала себе и тем, кто пытался помочь. Я клялась, что больше никогда не причиню себе вреда, что найду другие способы справляться с эмоциями. Но сейчас, в этой тёмной комнате, один на один со своим горем, я снова поддалась этой тёмной стороне. И это чувство поражения было невыносимым.

Сидя на полу, с дрожащими руками и пульсирующей болью в запястье, я пыталась собрать свои мысли. Я понимала, что так дальше нельзя, что я должна найти в себе силы остановиться. Мне нужно было вырваться из этого замкнутого круга, найти что-то, что поможет мне справиться с этой болью иначе.

Экран моего телефона в очередной раз загорелся, и на дисплее высветилось имя Оливии. Дрожащими руками я взяла телефон, осознавая, что сейчас мне предстоит объясняться.

"Что же я наделала?" - произнесла я вслух, задыхаясь от собственной истерики. Подняв телефон к уху, я краем глаза смотрела на своё запястье, усеянное свежими порезами.

— Эшли, — голос Оливии был полон тревоги, и я почувствовала, как в её тоне смешались страх и беспокойство, - Ты в порядке?

Слёзы застилали глаза, и я едва могла дышать. Сквозь всхлипы я прошептала:

— Прости, я снова сыграла на скрипке!

После этих слов я сбросила звонок, чувствуя жуткий стыд перед ней. Я не могла поверить, что снова дошла до этого. В голове всё ещё крутились мысли о том, что я сделала несколько минут назад, но они были как в тумане, отдалённые и нереальные.

Прошло не более трёх минут с момента звонка Оливии, как в мою комнату ворвались родители. Отец, в ужасе и явно напуганный, посмотрел на меня с выражением, которое я никогда прежде не видела на его лице.

— Эшли, что же ты с собой натворила? —  его голос дрожал, и в нём слышалась смесь боли и беспомощности.