Громкость ноль
Дэн любил тишину, пока она не стала официальной политикой.
Мастерская пахла пылью, пластиком и чем-то тёплым — может быть, воспоминаниями. Он сидел над старым кассетником, возился с головкой и пытался снова заставить его петь. Это было бесполезно — лента порвана, звук съеден временем. Но он не сдавался.
— Ну же, — пробормотал он. — Скажи мне что-нибудь.
Шипение. Пауза.
И вдруг — голос. Хриплый, неуверенный, как будто стеснялся вернуться в мир:
"...иногда мне казалось, что я чувствую запах дождя даже под крышей..."
У Дэна перехватило дыхание. Не из-за смысла — из-за чувства. Из-за того, что голос дрожал. У тех, кто проходил сбивку, такие дрожи вырезались. Он выключил магнитофон, быстро записал в блокнот:
"Запись 18. Человек. Живой. Или был."
За окном было утро. Хотя кто знает. В Лингауне не было больше утр — только состояние времени. Люди шли одинаковыми шагами, с одинаковыми лицами. Платформа сбивки регулировала не только эмоции, но и мимику.
"Стабильность — это добродетель," — твердили дроны.
Он их не слушал. У него были свои ритуалы: чай с лимоном, радио на низкой частоте, тетрадь с записями "живых фраз". Он собирал их, как охотник собирает кости исчезнувших животных.
Иногда он замечал девушку. На углу улицы, в кафе без запаха.
Элина.
Она сидела одна, не пила, не ела. Только смотрела.
Он знал её ещё до. Когда у неё был смех. Сейчас у неё было только молчание — ровное, вычищенное.
Но иногда — он был уверен — её глаза дрожали.