Предисловие
Ему было всего 10 лет, когда мама поспешно собирала вещи и остатки пожитков в крохотный чемодан.
Погода слабо напоминала солнечную. В воздухе сплошной стеной висела пыль. Она ощущалась на кончиках пальцев, попадала в самые укромные уголки. Штукатурка на стенах уже почти отвалилась, кафель на полу уже давно был побит и точно не подлежал реставрации. С потолка свисали провода, как в джунглях.
Суматоха и хаос царили вокруг. Все куда-то бежали, собирали вещи, баулы, жевали на ходу то, что нашли, украли или убили за этот несчастный кусок крысятины. Кто-то, поднимая дрожащие руки к потолкам, читал молитвы на странных языках. Это вообще очень отдаленно напоминало человеческую речь. Молитвы звучали так, будто их не читают, а пытаются прокричать из самых дальних уголков души. Сначала их читали шепотом, смотрели в пол, поднимали глаза вверх, словно хотели увидеть спасение, а дальше громче и громче, пока не срывали голос, и заново переходили на шепот.
Поезда подъезжали на станции, грузили людей и быстро уходили. Огромные железные вагоны с грохотом и треком подъезжали к перрону. Толпа толкалась, вваливалась в вагоны, пока поезд не начинал трогаться, а кто не успел залезть, пытался запрыгнуть в поезд на ходу, но падал и разбивал лицо, руки, ноги в кровь. Мог ли кто-нибудь помочь несчастным? Разве есть другим до них дела? Если те смогли выбраться, то может и оставались жить, в противном случае их просто давил следующий поезд. «Легкой смертью отделался, Вокзал пожалел его» — говорили между собой окружающие, когда видели в холодном тоннеле фары следующего локомотива.
Выбравшись из «домика», как назвала этот уродливый шалаш мама, собранный из кресел, каких-то балок, погнутой арматуры, Саша потер глаза и громко зевнул. Мальчик был явно напуган этим бардаком и неразберихой, и заплакал. Ольга Александровна — мама Сашеньки — услышала хныканье сына смотреть гул. Она собрала в руки все пожитки и подошла к сыну. Вытирая его слезы рваным, грязным подолом своего платья, она чмокнула Сашу в щеку и села перед ним на корточки.
-Мама этих, я устала спать на одеялах. Они твердые, у меня уже спина болит! И тут много людей, они шумят! — пользовался Саша маме, утыкаясь в плечо.
Ольга Александровна снова гладила сына по голове и обещала: «Скоро мы найдем лучшее место в твоей жизни. Ты будешь спать в удобной кроватке, играть с другими мальчиками. Все будет хорошо, мой медвежонок». Кого она успокаивала в тот момент? Себя или сына? Она понимала, что опять, в который раз врет сыну, и никогда не найдет этого места. Ольга Александровна была уже достаточно взрослая, чтобы отказывать себе в лучшей жизни себе, но смотря в огромные, зеленые глаза Сашеньки становилась, как ей казалось, слишком мягкой и жалкой. «Зачем я ему это говорю снова? Он ведь никогда не узнает ничего лучше это долбанных станций!» — думала она, корила себя за слабость и беспомощность. Отказать ему она не могла.
Но Вокзал диктовал свои правила. Они были жестокими, страшными и беспощадными. Он был самым жестоким палачом, дарующим или отнимающим жизни людей. А поезда — его верными картелями, железными жеребцами ада, не совладав с которыми, ты становился их жертвой. А в последнее время все чаще стал слышится плач матерей, оставшихся наедине со своим несчастным существованием.
Назвать Вокзал системой было невозможно, в нем не было ни намека на логику — только уродливый хаос и выживание. Воздух Вокзала был насквозь пропитан смертью, криком и самой страшной жутью, которую вы смогли бы себе представить. Слишком много покалеченных судеб искали свой лучший мир, надеясь на то, что следующая станция не будет их последней.