I
На электронных часах мигало зелёным время 4:45, их приглушенный писк музыкально сливался с ленивым пением последних птиц из приоткрытого окна, Лилак уже проснулась. От волнения живот скрутило в узел, и она глубоко дышала, чтобы немного успокоиться, считала предметы своей темной комнаты, нервно перетирая тонкие большой и указательный пальцы, задевая малиновые заусенцы. Наконец выключив будильник, не глядя прихлопнув его ладонью, девушка съехала вбок с кровати, взяла с тумбочки граненый стаканчик с тюбиком пасты внутри и соорудила из него башенку с баночкой крема для лица и щеткой сверху. Накинув старый шерстяной плед на плечи, побрела до общей ванной комнаты босиком. Наставники уже настежь открыли окна в коридорах, было зябко и влажно, грязно пахло дождем. В ванной пришлось резво перепрыгивать с ноги на ногу, пока стопы не привыкли к ледяной кое-где потрескавшейся вензелями сколов кафельной плитке. Голубоватый свет, пронзающий марлевые занавески, изящно изрешетили тени шестипалых листьев каштана. Слышен приятный запах эфирного масла чайного дерева, которым каждую стену от угла до угла вчера протирали от плесени. Лилак долго и старательно вычищала зубы в огромной улыбке, чтобы избавиться от въевшегося в десна травянисто горького запаха настойки мадам Аддерли - весьма паршивого снотворного, которое девушка выпила вчера перед сном. В горле першило и даже зудело, а нос был немного заложен, как это обычно бывает перед простудой. За дверью послышались мужские голоса, милый, хриплый тон, это, кажется, наставники вернулись после первой сигареты и уже направлялись в комнаты юношей, чтобы разбудить их для утренней молитвы и развеять за собой приятный запах табачного дыма. Почему-то Лилак сразу стало спокойнее, её легкие счастливо встрепенулись, прерывисто вбирая в себя воздух. Умывшись, она вдруг поняла, что забыла взять свое полотенце, поэтому утерлась колючим пледом и поспешила в обратно в комнату, чтобы согреться в одеяле. Открывая дверь ванной, она не нарочно задела заспанную Талию, закружилась вокруг своей оси, затем проглотила нервный смешок и, уже разворачиваясь в своем направлении, подняла руки в знак извинения. Талия фыркнула и мило проводила ее: «И тебе доброе утро, Лилак». Когда Лилак вернулась в комнату, кровать стала почему-то уютнее, почему-то мятая хлопковая простынь показалась мягче, пышнее и глаже, сладко захотелось спать. Готовиться к молитве пришлось насилу, Лилак омылась настоявшейся водой с запахом полыни, перевернула в руку пузырёчек с засаленной этикеткой, барбарисовое масло забулькало, разливаясь в лодочку ладони. Все движения девушки были такими естественными и плавными, что, наверняка, если бы кто-то мог наблюдать за ней сейчас, это бы напомнило ему чудной танец. Особенно потому, что девушка качала головой, будто чему-то в такт. Она переоделась в темные ткани, которые вчера заботливо сложила на кушетке ее наставница, мадам Петра Аддерли. Из низкого пучка упали длинные каштановые волосы, их укрыл черный летящий платок, ниспадающий на лицо.
Шторы завешены, пора. Когда часы отметили пять утра, в унисон зазвучали голоса послушников клана: глубокое мычание девушки и тихое, доносившееся за стенами,- остальных. Будто волчий вой или скорбный, почти немой плач, такой пугающе сильный, всепоглощающий звук. Шумный вздох носом и такой же выдох через рот. Опять эта тревога... Гулкие мысли в голове, не ясно о чем, язык сплетается в слова, но связки не могут более сомкнуться и издать малейший звук, пропуская через себя все небольшое количество воздуха, которое, как кажется, каменеющие легкие всё еще способны испустить. Влажные руки, закрывающие широко распахнутые глаза, медленно впиваются в холодные щеки. Холодно, холодно, как стоять на кафеле босиком... Все тело дрожит и сжимается, стремясь согреть быстрое сердце, как тело провинившегося ребенка, ожидающее хлесткую пощечину матери. И вся комната, нет, весь особняк пансиона наполняется густым, жидким воздухом, уши закладывает. Но в один момент все эти ощущения и страх будто сходятся в одной точке, что все уменьшаются, уменьшаются и исчезают. И ничего больше нет. Только сама Лилак и ее, такая маленькая, аура, она вот-вот бы растворилась в этой сосущей пустоте, только что-то ей мешает, обволакивает тонкой пленкой. Каждые утро и вечер Лилак молится, добирается до этого чего-то и пытается понять его существо. Наверное, оно похоже на кровь, жидкий алеющий шелк. Почему-то Лилак так казалось. Теплое, родное, будто свое собственное. Девушка рисует ему бездонные глаза и долго разглядывает в них что-то сознательное. Оно всегда рядом, как-то помогает. Хочется окликнуть это что-то мамой или папой. У Лилак не было родителей, как и у всех детей в этом особняке. Но, пожалуй, такими бы они и были. Они бы были просто здесь.
Лилак услышала пение. Каждый раз после молитвы Лилак пробуждал ее собственный голос, несвязная песенка, похожую на которую можно услышать из уст кого-нибудь скучающего во время уборки по дому или работы в саду или няньки, которая забыла мелодию колыбельной и засыпает вместе с малышом, не переставая петь. Девушка медленно встала, сама продолжая эту приятную мелодию, потянулась и зевнула.
Пришло время одеваться. У Лилак был, наверное, самый большой шкаф среди послушников первого уровня. Его величественные дубовые двери с резными узорами и толстые короткие ножки в виде лап грифона, пожалуй, были слишком строгими и громоздкими для относительно небольшой личной комнаты. Но его прелесть заключалась в том, что за неимением большого количества одежды и обуви внутри оставалось достаточно места, чтобы уместить сидящую девушку. По вечерам, неудобно скрючившись, прижимая к животу затекшие бедра, Лилак облокачивалась на небольшую подушечку и читала книги, держа в одной руке карманный фонарик со стертой резиновой рукоятью. Так она делала еще в раннем детстве, ускользнув ночью на чердак, где долгое время скучал этот самый старик- шкаф. Конечно, ее поймали за нарушением комендантского часа в первый же раз, ведь наставники-нелюди имели слишком хороший слух и животное чутьё. Но наставник месье Ральф Дауман, очень удачно попавшийся ей в тот поздний час, разрешил Лилак подниматься на чердак, когда он сам дежурил на верхнем этаже послушников второго уровня. Так, свидания с большим шкафом случались каждые понедельник и субботу на протяжении двух лет, а потом Ральф уже без стеснения мог пригласить девочку на чай или поиграть в шахматы, ведь просто так ходить взад-вперед по коридорам было мучительно скучно даже для вампира-ламиана. Это очень их сблизило, пожалуй, Ральф стал первым настоящим другом Лилак, он рассказывал ей о наставниках то, что никто из детей точно не мог знать, девочку очень увлекли подробности личной жизни ее учителей, впоследствии она все ближе и ближе общалась с ними и вызывала этим интерес у ровесников. Ведь, как бы тепло не складывались отношения детей с учителями, ламианам сложно понимать человеческие эмоции, дети отлично это понимали и ещё больше чувствовали. Но Лилак свободно болтала с наставниками, как с себе равными. Как только девушке выделили отдельную комнату, месье Дауман распорядился переместить шкаф к ней. И до сих пор во всем особняке нельзя было найти более уютного места для чтения. По крайней мере, для Лилак. Потому что, несмотря на то, что читать она могла где угодно и когда угодно с пятнадцати лет, когда перешла на последний первый уровень обучения, и больше не было смысла прятаться где-либо, захватывающие приключенческие романы, детективы и даже учебники читались быстрее и интереснее в тайне, как раньше. По этой же причине девушка, повзрослев, не разлюбила есть сама с собой, а когда начала курить, делала это только тогда, когда никто не видит. То есть, всё же, довольно редко, но позволять себе эти моменты уединения, несмотря на то, что укрыться в большом, переполненном доме пансиона было трудно. И хотя в пансионе всегда было несколько человек, от которых не хотелось прятаться, когда-то давно их было на одного больше.
Короткая беглая мысль о Ральфе, и Лилак опять ощутила тревогу, это скользкое, мерзкое чувство будто черная кошка, выбегающая из-за угла, уже злило своим фантомным присутствием. Девушка недовольно искривила рот в странной улыбке, несколько раз моргнула, и начала скоро одеваться, истерично и резко натягивая форму. Она теперь забавно выглядела в простой и слегка потрепанной спортивной одежде и идеально вычищенных ботинках, что ей подарили наставники на день рождения, последний, который Ральф застал перед своим отъездом в Японию. С шипчиками на подошве, мехом и крепкими шнурками, они хорошо подходили для тренировок в лесу зимой и осенью и, наверное, были весьма дорогие. Лилак оглядела себя в зеркало, и глаза наполнились слезами, она села на корточки, уткнувшись в носом в колени. Скрипя зубами и сжимая желтые губы, девушка гладила шнурки своей обуви и ещё горче плакала, вспоминая, как своими большими руками Ральф держал деревянную коробку в коричневой бумаге, внутри которой лежали эти самые ботинки и скромная записка: «От друзей и наставников, с любовью». Он тогда почему-то виновато улыбался и покашливал, диктуя Лилак выученное поздравление, пока остальные наставники что-то подсказывали Ральфу и хлопали девушку по плечу.
Девушке заметно поплохело, в глаза полетели черно-белые мушки, чему она, однако, не удивилась, к чему привыкла. Всё вокруг напоминало о месье Даумане, особенно сегодня. Сколько бы долго ей ни удавалось скрывать свои эмоции и подавлять слёзы раньше, сейчас они, будто семена растений, прорастали наружу и пускали свои корни глубже в душу. И как только влага подступала в уголки глаз, в груди запевала настоящая физическая боль. Это закономерность, Лилак лишь недавно её проследила. До этого чувства приходили и уходили по своему желанию, и в голове не было представления, что на их появление нужно как- то реагировать. Гораздо важнее казались учёба и общение, спокойная череда жизненных событий порождали любопытство и интерес к окружающему миру, отнюдь не к своему внутреннему. Ведь в пансионе не было забот, печали или злости: вампиры растят себе преемников в условиях, по-другому не сказать, тепличны. Потому Лилак никогда и не догадывалась, какую власть может иметь расстроенная душа над телом и мыслями.
Девушка немного потерялась в пространстве, медленно встала. Уже нужно было торопиться вниз. Она высморкалась, оглянулась в зеркало и покинула свою спальню, заперев дверь на ключ, и присоединилась к толпе других послушников, что каждое утро вместе спускались на пробежку, зевая и редко перешептываясь друг с другом, в основном, о том, как всех всё ещё клонит в сон, о том, как хорошо бы было, если бы любимая кухарка Анна приготовила свои фирменные сладкие бриоши вместо тостов, о погоде и прочих пустых мелочах, эти короткие разговоры будто один раз записали на пленку и теперь каждый раз включают, чтобы позлить Лилак. Но сегодня в коридорах тише, все кратко и вежливо поздоровались с наставниками по пути в гостиную, однако этим и ограничились, казалось, будто каждое дуновение ветра из распахнутых окон говорило за них и создавало достаточно шума, чтобы частично заглушить немое напряжение, которое отчаянно пыталось повиснуть в воздухе, ухватившись за стены и дверные косяки, спасаясь от новых потоков прохладной свежести. Лилак стала искать глазами Кая, как обычно это делала, чтобы, взяв его за руку, больше не расставаться до самого вечера. Чтобы его белые ресницы и полуприкрытые веки, едва скрывающие темные карие глаза- бусины, вновь подарили всему окражающему миру смиренное спокойствие в отражении хрустальных роговиц. Он застал её сзади в сопровождении своего наставника, месье Жана-Филиппа Моро, который держал левую руку на его плече, будто подталкивая вперед. Кай окликнул её:
- Здравствуй,Лилак,-сказалонкороткоивежливо,нотакинекоснулсяеёруки. - Здравствуй,Кай,-онасжалагубывулыбке,обняламолодогочеловекаодной
рукой и посмотрела ему за спину на наставника,- Доброе утро, месье Моро. Жан-Филипп кивнул и по-доброму недовольно покосился на Кая, что в
который раз, видимомо, чуть не проспал тренировку. Теперь все были в сборе и направились на выход.
- Ты встаешь все позже и позже,- Лилак обратилась к Каю, говоря себе под нос.
Но Кай не услышал, слегка нахмурившись, он смотрел себе под ноги, считая бликующие доски в паркете. Его спина с расслабленными плечами, всё ещё прямая, поднимала шею и голову так, будто невидимая леска тянула его за макушку вверх. Он так отрешенно задумался о чем-то, его голова немного повернулась в сторону Лилак и застыла, будто вот-вот он с ней заговорит. Кай, видимо, так забылся, что не заметил, как они подошли к выходу, тяжелая дверь бы сбила его с ног, если бы Лилак не придержала её. Она беспокойно искала в его взгляде толику внимания, но он будто спал с открытыми глазами, и даже внезапный острый сквозняк, заставивший остальных зажмуриться, переступая через порог, не вытолкнул Кая из мирного забытья. Перед его глазами снова мелькали блеклые вспышки старых снов, смутные утренние видения, воспоминания, которые ускользали от его мыслей и не давали о себе знать на протяжении долгого времени.
Четыре месяца назад Кай вернулся обратно во Францию по прошествии трёх лет пребывания в японском клане Светлый Берег. А вернее, бежал вместе со своим наставником Ральфом Дауманом после того, как однажды ночью на это место напали неизвестные вампиры. Тогда погибло девять детей, таких же, как Кай. А сам юноша и месье Дауман были тяжело ранены. Кай долго и тяжело восстанавливался от ран, а когда очнулся, обнаружилось, что он пострадал от тяжёлой амнезии и не помнил около пяти лет жизни из своих восемнадцати. Его умственные и эмоциональные показатели, тем не менее, остались прежними, поэтому Кай скоро вернулся к учебе и общению со сверстниками, вёл себя спокойно и даже выглядел счастливым. Он уже смирился с тем, что, по сути, начинает жизнь с чистого листа и решил, что более его не будут касаться последствия и участники той трагедии, особенно бывший наставник, на котором лежит вся вина за произошедшее и которого казнят за смерти детей, принадлежавших клану.
Но Каю жаль сейчас, ведь это имя, Ральф, звучит так по-доброму знакомо. Наверняка, этот человек отлично шутит и рассказывает интересные истории. Вероятно, он и поведал их своему воспитаннику, детально описывал удивительные вещи о доме и друзьях, пока они прибывали на Светлом Берегу, так далеко отсюда, не давал забыть родной особняк во Франции, и лес, и Альпы. Может, именно благодаря ему он вспомнил имена всех своих ровесников, которых не видел больше трех лет, когда очнулся дома на накрахмаленной простыни незнакомой кровати и побрел в гостиную, где застал их вместе у камина, обернувшимися на звук его шаркающих шагов, с до забавного удивленными лицами. Кай тогда подошёл к ним, вежливо поклонился по-восточному, поздоровался на французском и попросил еды. Но все так и стояли в оцепенении, пока Берт, рыжий парень, лицо которого Кай помнил чуть более детским, не улыбнулся, тихо проронив: «Мы думали, ты не жилец, брат». Кай посмотрел на себя в состаренное зеркало на стене сбоку: участки его тела тут и там были обвиты бинтами, щеки облегали кости лица, а предплечье тянуло тянуло платок на шее своей гипсовой тяжестью. Он впервые встал на ноги после перелета с двумя пересадками, бесконечных автомобильных дорог и долгого периода восстановления от ран и переломов. Кай пошатнулся и звонко хрустнул пальцами стоп, будто, как сейчас, наступил на влажные ветки под покровом коричневой листвы и чуть было не упал на колено, съезжая по скользкой грязи крутой лесной тропы.
- Кай!- Лилак ущипнула его за щёку,-очнись же уже наконец... Сейчас побежим,
будь осторожнее.
- Бегу, бегу... Уже,-зрачки Кая понемногу сузились, он жадно вдохнул воздух и оттолкнулся от земли.
Но, спустя шаг, затем второй, на глаза упала другая поволока грёз. Кай побежал вверх, вперед остальных, почему-то, ощущая накатывающийся ужас. Он услышал своё имя из чужих уст и оскалился, заливаясь слезами. Он шёпотом в такт своим шагам повторял сквозь зубы непонятные себе слова: ха-на-рэ-тэ. Будто за ним гнался свирепый хищник, что уже успел вонзить свои зубы в его белую плоть, но Кай вырвался, и теперь его никто не догонит, никогда не найдёт. Но всё тело вновь заныло, а предплечье повисло плетью на суставе, неестественно изламываясь на самой середине, слёзы окрасились в красный, и свет сквозь листву превратился в багряно-кровавое зарево, будто все деревья тоже были изувечены ранами, будто их поломанные ветки тоже скоро повиснут, изнывая от боли. Вдруг это небо, и далекий горизонт, и эти деревья - всё запрокинулось назад, и вместо них перед глазами оказалась черная мокрая земля. Кай упал на локти и сначала, недоумевая, начал было вставать, но опять поскользнулся и встретил носом грязь. Когда тело окатила новая волна боли, он истошно заревел в землю, содрогаясь от адреналина, растекающегося по венам. Позади послышались глухие удары шагов, и сердце Кая застучало о грудину так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся. Кто-то схватил Кая за плечо и перевернул на спину. Юноша зажмурился, закрыл локтем лицо и со всей силы выбросил колени, сбрасывая с себя тяжесть чужого тела. Он схватил первую попавшуюся приличную по толщине палку, сломал её пополам о бедро и с криком бросился на противника. Кай занёс над головой ветку и, целясь в шею, нанёс бы удар, если бы его обе руки не схватили с такой нечеловеческой силой, будто держали не одни только запястья, а всё тело разом, так, что даже веки стали не в состоянии сомкнуться, чтобы спустить ещё по ряду слёз по щекам.
- Кай, чёрт тебя дери! Ты что делаешь?!- вскрикнул, всё так же крепко стискивая
руки Кая, месье Моро.
- Месье Жан-Филипп?..
- Что с тобой?-его наставник больно вырвал палку из рук Кая, щепки её сухой
коры с жаром прошлись по ладоням, оставляя множество кровавых царапин. Кай зашипел и хотел укоризненно уставиться в лицо Моро, но его
встретила размашистая пощёчина.
- Ты что собирался этой палкой сделать?Зачем умчался вперёд всех, как
умалишённый? Ты в себе вообще?
- Я...прошу прощения,- Кай прошептал, оборачиваясь по сторонам.
Вокруг стоял светлый, спокойный, косой лес. Пульсирующий в тонкой шее гул крови сменился на смешанный шум суетливых белок и ворон на деревьях, а горный ветер приятно трогал светлые пряди на лице Кая, за Жан-Филиппом уже показались остальные наставники, а затем и толпа ребят, которых руками отстранили учителя Петра и Дамиен.
- Кай, слезь со своего наставника, пожалуйста,- осторожно сказал второй.
Юноша перебросил ноги одну за другой в сторону и встал, пожалуй, слишком быстро и легко, как ни в чем не бывало, всё еще вглядываясь куда-то внутрь себя. Его ничуть не трогали смешки сверстников и совсем не волновали обеспокоенные наставники, которые так же молчали и четно пытались понять, что делать с Каем. Сначала он опомнился и подумал объясниться за своё короткое помешательство, но решил, что наставники позднее сами зададут верные вопросы, а он на них честно ответит, так будет проще. Поэтому он опустил голову, делая вид, что ему жаль или стыдно, направился к Дамиену и врезался ему в грудь, чтобы тот робко и не сразу обнял его. Строгие черты лица Дамиена, тонкие губы в складочку разгладились, но стали выражать ещё большую тревогу чем до этого. В это время Жан-Филипп поднялся с земли, выдохнул и повёл Кая за локоть прочь из лесу, нарушив теплую, но недолговечную идиллию сухих и неловких объятий. Лилак от этого зрелища стало дурно и неприятно, она лишь отвернулась в сторону и цыкнула языком. Как бы тяжело не было этому парню, она решила, что заслужила знать всё, о чём он думает и от чего так сходит с ума. Не потому, что он был близок ей, а потому, что она была близка ему. Она понимала, что решать это было не ей, но чувств своих отменить не могла. Девушка ощутила насколько здесь и сейчас бессильна и незначительна её роль. На секунду она уже смирилась с таким положением дел и глубоко вздохнула. Однако затем злость и обида снова отозвались из глубины груди, словно последняя капля желчи переполнила сердце. От этого напряжения в виски и живот ударила острая боль. Всё тепло тела впитал горький комок в горле и девушку зазнобило до дрожи в пальцах. Она больше не смотрела в сторону друга.
-Дети, не думаю, что нам стоит более волноваться за Кая. Я предлагаю добраться
до ручья, а затем вернуться, как и планировалось,- скомандовал месье Дамиен, возвышаясь над послушниками своей внушительной, снова уверенной фигурой, внутри у всех присутствующих отозвался редкой вибрацией его голос, будто в небе послышались раскаты грома.
Все они, как один, кивнули и начали ровный неспешный бег, снова поднимая белый шум листвы под ногами. И даже Лилак не подала виду, что смутилась больше остальных, продолжая переглядываться и шептаться с окружающими.