Немного о Бунтарстве

На одной из множества длинных извилистых улиц, спрятавшись под большими навесными козырьками магазинов, притаилась маленькая комнатка с фортепиано, двумя скрипками и виолончелью. Чтобы прийти сюда пришлось бы миновать довольно неприятный перекресток, пересечь один из самых темных скверов в городе и, наконец, постучаться в большую коричневую дверь.

Обычному человеку было бы необходимо использовать прикрепленную к двери колотушку, похожую на голову льва, у которого в зубах кольцо с небольшим молоточком. Но так уж получилось, надеюсь читатель готов мне это простить, что главный герой этой истории не очень-то обычный.

Я знаю, знаю, звучит это странно и не то, чтобы прямо-таки завлекающе. Обычно главные герои слишком особенные, слишком бессмертные, слишком всемогущие и слишком всем нравятся. Честно сказать, этот главный герой тоже бессмертный, но пока еще не всемогущий и уж точно не всем нравится.
Читателю, я надеюсь, знакомство с ним придется по душе. Но это только до тех пор, пока вы не встретите его лично.

Главным героем этой книги был человек с ястребиными чертами лица – по птичьи острыми, и крючковатым, точно клюв, носом. Человек высокий и худой, как фонарный столб (его бы это сравнение, я ручаюсь, ужасно обидело).
Он носит рубашку, жилет и плащ, ужасно не любит сравнений с другими бессмертными главными героями и порой может быть слишком надоедливым.

Все дело в том, что помимо всего вышесказанного, у этого персонажа очень специфическая работа. А еще у него совсем нет имени. Только прозвище. Из семи букв.
Занимается он в основном тем, что бродит туда-сюда по месту, находящемуся вне пространства и времени, порой забредая в самые разные вселенные. Вам крупно не повезло, если вы однажды его встретили, потому что обычно он заходит в какую-либо вселенную только чтобы ее уничтожить.
А еще он никогда не опаздывает. Потому что представьте себе фатум, который пришел позже на две минуты. Вообще не реалистично, да?

И вот сегодня он здесь. Под большими козырьками магазинов, прячется от дождя и холодного ветра, глядя на коричневую дверь с колотушкой в форме головы льва. Обычный человек постучал бы, как положено. Но определенно точно не он.
Он просто вошел. Жилистой рукой ухватился за дверную ручку и потянул на себя. Дверь была не из робкого десятка и угрожающе скрипнула, но в конце концов, за неимением лучшего выбора, повиновалась.

Внутри оказалось тепло, сухо и пахло канифолью. Стены покрыты какой-то дешевой желтой краской, старые диваны, полуразвалившись, просели и выглядели так, будто жалобно заноют, если кто-то сядет на них. Еще более старые кресла неприятно выцветшего красного цвета выглядели примерно так же, однако на одном из них уже сидели.
Молодая девушка с угловатыми чертами лица, русыми волосами, забранными в тугой хвост, не выпускавшего ни единой волосинки, и пронзительным взглядом узких карих глаз глядела на гостя то ли дружелюбно, то ли вообще без интереса.

- Привет, - наконец изрекла она, продолжая канифолить смычок.

Ее голос звучал безынициативно и пусто, но это ничего – все музыканты звучат так, когда канифолят смычки.

- Роксана! – почти застывшую тишину сломал второй голос, звучавший из соседней комнаты, - Ты опять не заперла дверь?

Чем ближе оказывался обладатель голоса, тем тише сам голос становился. Слегка более высокий, чем можно ожидать от тенора, отдающий какими-то сладкими, почти приторными, нотками, он принадлежал одному из здешних музыкантов. Высокому парню со светлыми взлохмаченными волосами и почти безумным, горящим изнутри, взглядом голубых глаз.

- Я не знаю. Вроде бы заперла. А может и нет. Я занята, - девушка ответила, даже не глядя на него, и, судя по его лицу, это оставило какой-то неприятный осадок.

Наконец, второй музыкант соизволил взглянуть на пришедшего гостя. Любой другой человек скорее всего просел бы под этим взглядом, таким пламенным и экспрессивным, горящим ничем, кроме страсти к любимому делу. Любой другой, но не этот.
Странник ответил ему взглядом почти таким же экспрессивным, но с совсем другим оттенком – донельзя холодным, почти уничтожающе болезненным, ничем не горящим, кроме как пустотой.

- Вы что-то хотели, господин? - со всей возможной учтивостью произнес музыкант, выдавив смутное подобие улыбки на свое измученное худое лицо.

- Да, похоже на то. Я ищу скрипача... Светлан, кажется, его имя. Смешное имя.

Музыкант нахмурился с последней фразой странника, и его улыбка бесследно растаяла на усталом лице.

- Роксана, запри дверь, пожалуйста. – Его голос слегка просел, опустился на полтора тона, и перестал быть таким сладким, - Ну-с, господин, вы нашли что искали. С кем имею честь?

Взгляд музыканта уперся в человека с ястребиными чертами лица будто намереваясь пронзить его. Любопытство горело в глазах скрипача на месте прежней увлеченности любимым делом, сжигая остальные мысли до тла. Что может быть интереснее, чем вошедший в твою жизнь незнакомец с твоим именем на устах?
На несколько недолгих секунд странник позволил себе насладиться этим осколком власти, которую только что обрел.

- Бунтарь, - улыбнувшись ответил он, спустя четыре невыносимо долгие секунды.

И таковым было его имя.
Не обвиняйте меня в отсутствии фантазии, он сам его выбрал, меня никто даже не спросил.

* * *

Тонкие пальцы осторожно касались клавиш фортепиано. Мелодия, срывающаяся из-под них, напоминала все мелодии сразу, но вместе с тем ни одной. Такая же тонкая, как пальцы пианиста, осторожная, пока еще неровная и кружевная, точно какой-то неуверенный набросок на желтой бумаге, она будто ждала, пока ей дадут возможность раскрыться.
Высокий, сгорбленный юноша мучил свой инструмент. Его пальцы никак не могли найти нужную ноту, а разум лихорадочно пытался подобрать тот самый завершающий штрих. Никто не слышал его меццо-пиано, кто расслабленно, кто – напряженно вглядываясь в пришельца.

- Мне кажется, тут бы лучше звучал ми-минор, - Бунтарь позволил себе отвлечься от разговора на мгновение, переключив внимание на пианиста.

В ответ музыкант взглянул на него резковато, с легкой искоркой неповиновения, чем сразу же завоевал расположение странника. Руки пианиста упрямо выжимали из инструмента соль-мажор.

- Так что тебя привело сюда? В Желтые страницы никто не приходил просто так уже очень давно, - скрипач с усталым лицом продолжал смотреть на гостя с все тем же колючим любопытством, будто надеялся, что его взгляд может испепелять неизвестное.

- Ну, как вы могли по имени догадаться, у меня более выразительные цели, чем просто послушать музыку, - Бунтарь усмехнулся и сел еще удобнее, хоть бы и казалось, что это уже невозможно.

Кресло под ним жалобно скрипнуло еще раз. Оно никак не могло понять, чем заслужило такую жестокую судьбу – после всех этих капризных музыкантов...

- Н-да, имя у тебя интересное, - Роксана, наконец оставив свое нелегкое дело со смычком и канифолью, как-то невыразительно хмыкнула, окинув гостя оценивающим взглядом.

- Настоящее назвать не могу. Вы ведь понимаете почему, верно?

Скрипач кивнул ему.

- Ага. Ты боишься, что тебя так же прижучат, как нас, - предпочитая не отвлекаться от своего занятия, съязвил ему пианист.

- Данко, прекрати вести себя как засранец, пожалуйста, по крайней мере с гостями, - скрипач строго взглянул на коллегу, но это не возымело никакого эффекта.

- А еще я все еще думаю, что там лучше звучал бы ми-минор, - ничего не отрицая, согласился с пианистом Бунтарь.

- Значит, ты один из нас? – Светлан пристально вглядывался в его лицо, пытаясь найти в нем ответы, - Но тебя никто тут раньше не видел. И вот ты – в Желтых страницах – чего-то от меня хочешь.

- Слава впереди тебя, Лампочка, - смех Роксаны, искренний и задорный, едва сорвавшись с ее уст тут же почти разбился об холодный пол.

- Брось, он не настолько известный, - пианист подхватил настроение второй скрипки, не позволяя ее искреннему смеху разбиться.

- Так, еще раз... Откуда ты?

Этот голос еще не звучал ни разу. Густой и низкий, но в то же время теплый и вызывающий доверие, он принадлежит контрабасисту – высокому темноволосому мужчине с по-доброму строгими карими глазами, как у старшего брата, у которого младших родственников штук пятнадцать.

- Извини пожалуйста, эм...

- Дарен.

- Дарен, да. Я вот на этот вопрос позже отвечу, потому что, кажется, нас прервут через...

Бунтарь сверился с часами. Все самые опасные в мире вещи всегда сверяются с часами. Фатум, судьба, смерть, бюрократы и Бунтарь.

- ...оп, вот сейчас!

Последняя фраза слетела с его уст точно в тот момент, когда в дверь постучали. Та колотушка снаружи издала самый желанный звук для этих музыкантов – звук приближающихся денег.

В этот раз музыканты по крайней мере были предупреждены стуком, так что нового гостя квартет встретил в полном составе. Что-то в этой ситуации заставило их взволноваться – то ли возможность заработать, то ли загадка, то ли какой-то легкий, почти неуловимый, запах опасности.
Забавно, как стук пугает нас намного больше, чем бесцеремонное вторжение в наше пространство.

Квартет, почти живший в Желтых страницах, был всем, что осталось от этого места. Их быт пах порохом и войной, здесь совсем недавно случилось то, чего боится весь остальной мир. Две большие страны, которые почему-то друг друга ненавидели, наконец взялись за ружье.
На каждой стене, на каждой радиостанции и телеканале, везде, куда только могла дотянуться рука живого человека, кто-то просил, молил и плакал о спасении, для которого обязательно нужно было бы взять оружие. Отовсюду, куда только мог упасть взгляд, кричали слоганы о войне.

Когда-то в Желтых страницах собирались те, кто этим словам не верил. Некоторые из них к этому дню сдались. Сложно продолжать верить в то, что приносит боль. Еще сложнее – продолжать жить этой болью.

* * *

- Мне нужно короткое выступление, минуты на три. Концерт должен быть плотным, и нам необходимо заинтересовать людей. Вот почему я хочу, чтобы это был ты, твое лицо они по крайней мере знают - кивнув на Светлана, заказчик – немного грузный мужчина средних лет – многообещающе улыбнулся.

Эта улыбка могла обещать что-угодно: деньги, славу, хорошее выступление или зал с чудесной акустикой, и в этом была вся ее прелесть. За такой улыбкой легко скрыть правду, и Светлан, зная это, соглашаться не торопился. А Бунтарь не мог уйти, пока музыкант не даст свое согласие.
На время человек с ястребиными чертами перестал быть в центре внимания, и весь квартет смотрел на заказчика, ожидая чуда.

- Я хочу поговорить с остальными, - наконец бросил скрипач, стараясь придать голосу безразличие.

Возле фортепиано, куда отдалился квартет, вспыхнула дискуссия. Так случалось каждый раз, когда происходило нечто подобное – спорные, сложные ситуации в Желтых страницах всегда решались вместе.

- Я принесу то, что заработаю, вы же не считаете меня последним подонком! – Светлан изо всех своих сил старался оправдать горящий в глазах огонь перед грядущим выступлением.

- Нет, мы не считаем! – острым как лезвие взглядом бросил в него пианист, - Мы знаем, что у тебя руки чешутся пойти туда и выпендриться!

- Данко, прекрати, - Дарен строго посмотрел на него, осаждая предстоящую ссору.

- Папаша прав, - лукаво улыбнулась Роксана, - не бузи. Мы все здесь в одной лодке, и, если Лампочка не выступит, мы тут с голоду пухнуть начнем.

- Спасибо за твою красноречивую поддержку, прелесть моя, - Светлан саркастично хмыкнул, все еще ожидая поддержки от остальных.

- Я против. Дарену лишь бы меня заткнуть, но я против. Это нечестно. Я вообще-то здесь тоже работаю!

- Но я-то свой инструмент могу взять в руки и куда-угодно принести, а ты нет! Прекращай уже, это же не моя инициатива! – внимание скрипача переключилось на пианиста и напряжение прокатилось по спертому воздуху в помещении.

Бунтарь внимательно слушал. Он старался запомнить каждое слово, не пропустить ни одной интонации, потому что все должно быть так, как должно.
В работе он был почти так же фанатичен, как Светлан в своем желании играть. От его поступков временами зависело так много, что становилось страшно даже ему самому. И иногда он совершал такие ошибки, за которые приходилось стыдиться целую вечность.
Избегать какой-то вселенной ой как нелегко и Бунтарю это никогда не нравилось. Поэтому сегодня он изо всех сил старался не облажаться.

- Прекратите, - голос контрабасиста звучал внушительно даже полушепотом. – Это жутко по-детски. Я думаю, Светлану нужно выступить. Роксана права, мы же помрем с голоду, если чего-то не заработать. Хочет этот пес только твою партию – пусть получит, черт с ним. Обидно, конечно, - контрабасист мельком взглянул на Данко, - но ничего не поделать. Мы не в том положении, чтобы перебирать. Заказов давно не было, нужно здесь еще за коммунальные платить, и ваши эти замороженные блины с изюмом скоро ушами полезут.

- Да! В смысле... Правильно это, - Светлан невинно улыбнулся под осуждающим взглядом Дарена.

Роксана приглушенно засмеялась.

- Лампочка, ты идиот. Все мы знаем, что ты хочешь этот концерт больше, чем жрать.

- И что с того? – наконец скрипач отдалился от друзей, возвращаясь к заказчику, - Я, в конце концов, творческая личность, я имею права на свои эксцентричности! Да, дорогой господин, квартет не против отпустить меня на один вечер!

Его худое усталое лицо вдруг заискрилось счастьем. В это мгновение, кажется, никто из музыкантов Желтых страниц не пожалел о принятом решении.

Их ссоры не были редким явлением. Музыканты когда-то приходили сюда не для того, чтобы играть, а для того, чтобы отдохнуть, поговорить о последних новостях, слегка расслабиться. Чем сильнее сгущались над их мирным небом тучи войны, тем сложнее становилось продолжать жить той жизнью, которая была у них раньше.
Все изменилось за последние пару месяцев. Люди хотели войны, хотели спасти свои земли, и потому верили в то, что на улицах кричали плакаты, в их громкие слоганы из-за каждого поворота. Почти жившие в Желтых страницах артисты изо всех сил старались с этим бороться. Перекричать слоганы, переиграть ненависть тонкими кружевными звуками мелодий.
К сожалению, до сего дня, никто не желал слушать.
И вот, наконец-то. Кто-то, кому было ценно, нужно их мнение, их слова, их музыка! Разве могло даже такое уставшее бледное лицо, как лицо голодного музыканта, не источать радость, зная, что даже в самые трудные времена люди все еще готовы обратиться к свету.

* * *

Заказчик с трудом мог бы позволить себе заплатить всему квартету. Ему пришлось сделать нелегкий выбор в пользу скрипача, потому что скрипка популярнее, скажем, контрабаса, и потому что его лицо люди знают лучше – его часто можно было увидеть на концертах прежде, до того, как весь мир начал раскалываться.
Возможно именно поэтому он так самоуверенно отказался репетировать за день до концерта.

Конечно, приглашать кого-то выступить нужно минимум за две недели, это банальные правила хорошего тона. Правда неделю из них ваш будущий артист будет лежать на диване и самозабвенно радоваться оказанной чести, еще три дня он будет гулять и заставлять радоваться всех своих знакомых и, наконец, за четыре дня, может быть, ему придет в голову выбрать и слегка наиграть будущую концертную программу.

У Светлана времени было еще меньше. Концерт должен был состояться послезавтра, но его выступление не могло занять слишком много времени, ничего нового в его репертуаре не было, и он будет играть один – это казалось ему до невозможного простым заданием, по крайней мере пока до него был еще целый день и еще кусочек.
Выступить предстояло для таких же повстанцев, как они. Не все люди в мире были довольны текущим положением, не всем нравились слоганы, кипящие ненавистью, недостроенные дома на каждом углу, бедность и какая-то вычурная гротескность каждого новостного репортажа. Не все были довольны сводке погибших в газетах и далеко не всем хотелось однажды оказаться еще одним именем в списке.
Музыканты в Желтых страницах не были единственными, кто боролся. Просто только у них был такой специфический способ борьбы.

Но думать об этом не хотелось, ночь была молода, небо – почти безоблачным и даже воздух казался чище, чем с утра.

- Ночные прогулки поднимают боевой дух! – убедительность в голосе скрипача почему-то звучала крайне неубедительно.

Он очевидно был счастлив, и его взгляд горел, как и прежде, но остальные музыканты не разделяли его жизнерадостного энтузиазма.

- Ты выступишь отвратительно и тебя больше никуда не пригласят. Вот тебе боевой дух, - Данко язвительно ухмыльнулся, пытаясь с трудом втиснуть огромное количество нотных листов в очевидно не настолько огромный пакет.

- Бро-ось. Ты просто завидуешь, - Светлан попытался легонько толкнуть его в плечо, но пианист резво уклонился.

- Завидую тому, что ты тупой и безответственный. Вообще не знаю, почему он пригласил тебя.

- Потому что у Лампочки знаменитая моська, вот поэтому, - Роксана бережно укладывала скрипку в чехол, с таким нежным выражением лица, на какое только была способна.

- А гостя кто проведет? – аргументы скрипача постепенно таяли.

- О, не стоит, - Бунтарь усмехнулся, поднимаясь с кресла (чем невероятно обрадовал старую скрипучую мебель). - Я и сам могу добраться.

- Это невежливо! Вот так вот оставлять гостя одного бродить по дождливому городу! Дарен, хотя бы ты скажи что-нибудь!

- Извини, я полностью с ними в этом. – Контрабасист пожал широкими плечами и улыбнулся, одновременно задиристо и дружелюбно.

- Он же больше не придет сюда, если мы будем такими засранцами! Ты же больше не придешь сюда, да? – Светлан смотрел на Бунтаря почти умоляющим взглядом, надеясь на поддержку хотя бы с его стороны.

- Не знаю, если я смогу найти дорогу, то потом обязательно приду еще, - его лицо исказилось каким-то ехидством, он будто пытался сдержать смех, сидящий где-то в глубине, собираясь комом в горле.

- Мы могли бы пройтись немного, я думаю, - медленно и задумчиво изрекла Роксана, любовно застегивая молнию на кейсе.

- Только если немного, - Дарен все так же улыбался, будто заранее знал, к чему все это идет.

- И только если зайдем куда-нибудь выпить, - согласно кивнул Данко, и легкая улыбка коснулась уголка его губ.

- Да! Вот! Вот это коллектив! Наконец-то я не работаю с занудами! – Светлан радостно засмеялся и Желтые страницы снова ожили.

Снова запестрили теми красками, в которые были выкрашены однажды. Было так легко представить это помещение в ранние годы его жизни – красивые новые кресла, не подранные, не выцветшие еще от тяжести лет обои, и смех, дискуссии, живые голоса, лица, украшенные улыбками и горящими страстью глазами. Было так легко понять, почему музыканты были и остаются здесь до сих пор.

У каждого из них своя история. Вовсе не обязательно трагичная, потому что иногда самые трогательные истории это те, в которых нет ничего необычного.

* * *

- Здесь не всегда было так плохо, знаешь.

Дарен упирался взглядом в горизонт, будто искал в нем поддержки. Там не горели огни, вокруг совсем не было людей – комендантский час мало кто осмеливался нарушить. Музыкантам же было, кажется, все равно – творцов никто не мог заставить играть по правилам.

Контрабасист был высоким и крупным человеком. Его взгляд выражал одновременно строгость и теплоту, он был самым старшим в квартете, а потому был уверен, что может считать себя лидером. Конечно, лидером квартета считал себя не только он.
А еще Дарен сильно прихрамывал на левую ногу. Это замедляло его, потому он шел позади остальных музыкантов в сопровождении Бунтаря.

Квартет веселился. До них долетали обрывки смешков и каких-то нелепых шуток, Светлан временами поворачивался к ним, то ли чтобы проверить, идут ли они следом, то ли что бы что-то сказать. Роксана иногда едва ли не сгибалась пополам от смеха, а Данко изо всех сил старался делать вид, что ничего здесь его не веселит. Получалось у него скверно.

- Что ты имеешь в виду? – переспросил Бунтарь, глядя на то, как впереди, постепенно ускоряя шаг, веселится остальной квартет.

- Раньше мы куда чаще проводили время так. До войны. – Дарен тяжело вздохнул и передернул плечами, - Желтые страницы ведь был чем-то вроде... Клуба по интересам. Мы собирались, чтобы хорошо провести время. Иногда импровизировали вместе, иногда обсуждали что-нибудь. Ха!.. Вспомнил, как когда-то кто-то из наших написал дурацкую тему... В ней почти ничего не было, си-бемоль-мажорная гамма и сильный акцент на тонике. Мы над этим целый год шутили. Слав – брат Светлана – написал целую пьесу на эту тему, раздал партии и в какой-то момент ради веселья мы сыграли ее для всех.

Смех Дарена был каким-то отчужденным, ностальгическим. Он напоминал рассвет после тяжелой дождливой ночи – в нем было что-то легкое, радостное, но смешанное с осознанием того, что на улице холодно и никак не пройти, чтобы не наступить в лужу.

- Значит, вас раньше было больше, чем сегодня? – голос Бунтаря был не слишком заинтересованным, будто он уже слышал эти истории до этого, но Дарена едва ли это волновало.

- Да! Намного больше! Мы – это все, что осталось.

- А где они? Остальные, кроме квартета?

- Раньше мы и квартетом не были. Ох, чудные времена, - Дарен саркастично засмеялся, и Бунтарь улыбнулся, взглянув на него. – Кто где сейчас. Кто сбежал, кто в армии, кто уже погиб. Отец Данко... Он был одним из первых, кто ушел на войну. Один из немногих, кто почему-то в нее верил. Она его забрала.

Контрабасист на мгновение повесил голову, но через секунду оживился. Бунтарь слушал его внимательно, наблюдая за каждым жестом, квартет теперь интересовал его немного меньше.

- А почему вы все не...

- Не в армии? – Дарен не дал ему закончить вопрос, оборвав на полуслове, - Ну... Данко будет восемнадцать через полтора месяца. Мы планируем прятать его, нечего ему там делать. Светлан и его брат сбежали из казарм, как только это началось. Но Слав сбежал совсем, пересек границу и черт знает где он теперь. Наш благородный скрипач, - контрабасист ухмыльнулся, взглянув вперед, на своего друга, - совершил самый тупой поступок на свете и остался. Он верит, что музыка мир спасет. Как же.

- А ты не веришь? Ты же музыкант. – в ястребиных глазах странника заиграло что-то колючее, то ли любопытство, то ли вызов.

- А еще я реалист. Я не знаю, что еще этот мир спасти может. – Дарен вздохнул и взгляд его упал на землю.

- О себе ты так и не ответил, кстати. Почему ты здесь до сих пор?

- О! Это все случай. Спас мою жизнь, можно сказать, - контрабасист улыбнулся и в ту же секунду остановился.

Он наклонился, почти опустился на одно колено, чтобы приподнять штанину у левой ноги. До колена это был пластиковый протез, и Дарен, с совершенно добродушной улыбкой, постучал по нему рукой.

- Когда это случилось, - начал он, поднимаясь, - я был чертовски расстроен. Думал, не смогу стоять больше, не говоря уже о том, чтобы ходить. В нашем деле постановка уже едва ли не половина успеха! Но мне повезло. Ребята из Желтых страниц скинулись на этого старичка три года назад, за это время мы с ним отлично друг к другу притерлись. Ну и... Он помогает мне оставаться дома. Кому, черт возьми, нужны в армии инвалиды?

- Это смотря какой в армии, конечно...

- Ну, точно не в нашей! – Дарен засмеялся и его хорошее настроение легко разрядило обстановку.

- Не страшно лазить тут в такое время? Я знаю, комендантский час с девяти, а сейчас, - Бунтарь взглянул на часы, - уже половина одиннадцатого.

- Да брось. Всем все равно. Мы не живем в большом городе, за нами слабо следят. И музыкантам из Желтых страниц вообще ничего не страшно, ты только взгляни на них!

Контрабасист взглядом указал на своих друзей, которые бегали по площади, убегая то друг от друга, то от бродячей собаки, которой эти салочки надоели.
Бунтарь даже не заметил, как за этой болтовней они дошли до центральной точки в городе. Здесь было спокойно и чертовски тихо, если не считать лай бездомного пса и смех квартета. За рваными облаками нежно-синего цвета пряталось глубокое нефритовое покрывало небосвода, на котором кружевной россыпью горели звезды – все, которые только можно было рассмотреть.
Тонкие голые ветки деревьев тянулись ввысь, цепляясь за небо, то ли желая сорвать с него эти огоньки, то ли просто притянуть его к себе ближе. Бунтарь перевел дыхание и теплый клочок пара вырвался из его рта.

- Красиво, - все, что ему удалось подытожить.

- Ага, - кивнул Дарен. – Кстати. Ты ведь ничего не рассказал о себе. Я понимаю, конечно, раскрывать свое имя небезопасно и все такое, но ты же знаешь нас уже, мы секреты хранить умеем.

- Мне кажется, мое имя – самое неинтересное, что у меня есть, - Бунтарь неловко усмехнулся, то ли надеясь уйти от ответа, то ли просто ища удобного случая похвастаться.

- Значит, это настолько неинтересно, что и упоминать в разговоре не стоит?

- Наверное, - странник пожал плечами. – Я ведь знаю, что на самом деле у тебя куда больше вопросов.

- Да, правда. Например... Чем ты занимаешься? Нужно же еще что-то делать, кроме как бунтовать? – Дарен выпустил изо рта смешок, вместе со рваным облачком пара.

- Я путешествую. Очень много, именно так я здесь и оказался, - Бунтарь рассматривал небо, временами немного опуская взгляд на угрожающе высочившие над ними ветви деревьев.

Морозная ночь совсем не сковывала, наоборот, будто давала силы на второе дыхание. На еще больше вопросов.

- Ты путешествуешь по стране? Откуда ты вообще приехал?

Бунтарь тяжело вздохнул и слегка укоризненно глянул на контрабасиста. Ему не хотелось отвечать на все эти вопросы, потому что это значило бы, что нужно врать. А для вранья нужно особенное настроение, немного тепла и уютная обстановка. Тяжело соврать, когда тебе холодно и когда вокруг так красиво.

Без вранья не обходится никакое бунтарство. И не важно, благие ли намерения заговорщиков, все равно где-то приврать придется. Какой-то подросток соврет маме, что убрался в своей комнате, а на самом деле он просто сгреб все вещи под кровать – бунтарство. Какой-то матрос обсуждает ошибки капитана с другими матросами, хотя еще утром старательно кивал на каждый его приказ – бунтарство. Какие-то девушки с завода после тяжелой рабочей смены понимают, что больше не будут работать за такие деньги, хотя еще вчера говорили подругам, что устроились вполне хорошо – тоже бунтарство.
Без вранья не обходится никакое бунтарство. А особенно мировое.
Бунтарь действительно много путешествовал, это правда. Но как же без вранья объяснить, что он вообще-то совсем из другого места, если в этом месте ничего нет (возможно этого места и самого нет), и ни один человек, считающий себя адекватным, в такое место не поверит?

И вот, пока странник выдумывал как убедительно уйти от ответа, квартет продолжал дурачить собаку. Роксана громко смеялась, Данко пытался убедить всех в том, что им пора повзрослеть, а Светлан проводил хорошо время лишь только наблюдая за ними. И в конце концов, какая-то чудесная идея в очередной раз столкнулась с его светлой головой.
В этот момент показалось, что огонь в его глазах вспыхнул с достаточной силой чтобы озарить светом всю площадь. Вот именно за это Роксана и прозвала его Лампочкой. Ну и из-за имени конечно.

* * *

В конце концов, закончилось все тем, что гениальные идеи Светлана привели квартет на курган. Он был довольно далеко от площади, но идти было легко – под аккомпанемент восторженных возгласов скрипача все казалось проще и короче. Наверное, поэтому мы так восхищаемся людьми, любящими свою работу – они делают жизнь, которой мы живем, чуточку проще. И короче.

Здесь ветер гулял по земле куда увереннее, чем по окруженным домами улицам. Ему ничего не мешало касаться безлистых ветвей деревьев, пригибать к земле желтеющую траву и гнать куда-то рваные облака на ночном небе. Светлан все еще говорил что-то, соревнуясь с ветром в громкости, пока Дарен не попросил его помолчать.

- Если заболеешь к выступлению, мы все от голоду сдохнем, - так же соревнуясь с ветром почти выкрикнул контрабасист.

Именно за эту участливость Роксана часто называла его Папашей.

Квартет все так же уверенно шагал к вершине и пусть, что погода настойчиво пыталась заставить их повернуть обратно. Бунтарь шел за ними.
Он не сразу заметил, что Данко – пианист – поравнялся с ним. Юноша намеренно сбавил скорость, чтобы поговорить с Бунтарем и странник, догадываясь об этом, только надеялся, что разговор пойдет не о ми-миноре.

- Итак, - наконец заговорил музыкант, перебиваясь тяжелым дыханием, - Дарен уже пытался вытянуть из тебя всю информацию, которую возможно?

- Ага, - Бунтарь кивнул.

- И как, у него получилось?

- Не особо, если честно.

- Тогда давай еще я попытаюсь. – Данко лукаво усмехнулся и уже приготовился задать тот самый вопрос, который так давно крутился у него на языке, как вдруг голос Светлана откуда-то спереди возвестил о том, что не судьба.

- Вот! Вершина! – облегченно выдохнул скрипач и этим уничтожил улыбку на лице пианиста.

- Ничего. Попытаешься в другой раз, - не менее лукавый смешок сорвался с уст Бунтаря вместе с облачком пара, когда он ускорился чтобы усесться возле остальных ребят.

* * *

Вид обескураживал. Сбивал дыхание, точно прыжок с парашютом. Отсюда, с такой высоты, все казалось нелепым, маленьким и незначительным. Эти миниатюрные домики в пять-семь этажей с парой горящих окон-огоньков, крошечные люди-муравьи и лысые деревья, понатыканные где попало, как сорняки. Мир казался увядшим, высохшим, и вместе с тем, почему-то, волшебным.
Наверное какого-то особенного шарма добавляло ему нефритовое небо и звезды, смотрящие сверху вниз на свое отражение в глазах музыкантов.
Казалось, что город не дышит, не спит, но просто замер во времени, остановился и ждет, когда следующий день смиренно наступит. Ждет, пока рассвет розово-желтыми лучами сломает привычную тишину и легкий сумеречный туман, пока солнце не превратит этот темный синий в ясный голубой. Или, может быть, завтра небо снова затянут серые тучи – кто знает.

Рядом с Бунтарем шумно выдохнула Роксана, выпуская огромное облачко пара. Было холодно, но так чертовски красиво. Острый взгляд ее проницательных глаз цеплялся за горизонт как за спасательный круг, и Бунтарь слишком хорошо понимал, что этот взгляд может значить.

- Вот бы сейчас свалить отсюда куда-нибудь туда, - девушка кивнула на горизонт, и странник, вместе с остальными, посмотрели на нее, чтобы заметить ее тусклую улыбку.

- Ага. Куда-нибудь, где сейчас тепло, - согласно кивнул Данко, выдохнув теплый воздух себе в ладоши, чтобы хоть немного погреть руки.

- Да нет, я не об этом, дурень! – Роксана притворно хохотнула и неудобно поерзала на своем месте, - Я о том, что было бы лучше, если бы мы были далеко от всех этих... Проблем.

Все пятеро их сидели на довольно тесной лавочке и невольно прижимались друг к другу плечами. Бунтарь совсем не знал этих людей, но как это всегда бывает, когда ты странник и всегда везде чужой, - успел прикипеть к ним за один только день.

- У всего есть причина, - серьезно заметил Светлан.

Его взгляд смотрел в горизонт так же, как и взгляд Роксаны – остро и проницательно. Но в нем горел огонь, страстное желание бороться, сделать что-нибудь еще, что-нибудь большее, пока не поздно. Этот огонь казался таким ярким и таким болезненным, что на мгновение Бунтарю показалось, что скрипач однажды сгорит в нем.
Сначала ему показалось. А потом он вдруг вспомнил, что он прав.

* * *

Это одно из тех мгновений, дорогой читатель, когда мне очень нужно с вами поговорить. Это прямо так важно, что не может ждать, пока сцена закончится, так что давайте будем считать, что я прерываю повествование для срочных новостей.

Все дело в том, что кое-чего вы пока что не знаете. Кое-что скрыто от вас на последующих страницах и вам еще нужно читать, чтобы узнать, что случится дальше. Именно это и делает книгу интересной, правда? Легкое ощущение загадки, тайны, неизвестности и жажды, жажды узнать что же будет, чем закончится вся эта история?

И чаще всего читатель знает чуточку больше, чем персонаж. Но это не тот случай.
Это не потому, что я люблю персонажа больше, чем вас! Вы что, никогда так не думайте. Я люблю вас одинаково – искренне и со всей душой. Но Бунтарь все-таки знает кое-что, чего пока не знаете вы, потому что иногда ему нужно знать больше, чем хотелось бы.
Вы обязательно узнаете это дальше. Но! Запомните пожалуйста эту фразу про огонь.
Во-первых, она просто очень красивая и я ею горжусь. Хочу, чтобы вы запомнили, что я ее написала.
А во-вторых, она важная. Потому что иногда мы и правда сгораем в огне, который был предназначен чтобы осветить нам дороги.

* * *

- Мне кажется, - вдруг начал Дарен, обеспокоено глядя на своего друга, - что такие как ты всему и везде найдут причину.

- Может быть, - Светлан усмехнулся с тихим, невеселым смешком, не отрывая взгляд от горизонта. – Может быть.

На мгновение все замолчали. Каждый думал о чем-то своем. Преимущественно о грустном, но временами и в этой темноте проскакивали лучики света.
Роксана, к примеру, думала о том, как будет однажды стоять на сцене. Как ей скажут надеть длинное красное платье и туфли на каблуках, как в магазине наконец-то найдутся ее любимые духи и как она – красивая, живая, настоящая – будет стоять на сцене и срывать со струн аккорды, а со зрительного зала – овации.
Как мама-экономист будет смотреть на нее с гордостью и улыбаться. А папа-историк наконец признает, что все это время был не прав. Как старшая сестра и ее трое детишек будут на этом концерте слушать ее музыку, упиваясь каждой слетающей из-под смычка нотой, каждым пассажем, умело отбитым по грифу ее тонкими пальчиками. И как никто больше не будет говорить, что она ошиблась, как никто больше не оставит ее позади.
Ее горизонт был где-то там, в стране, в мире, где полно возможностей, где никто не скажет ей остановиться и все будут только гордиться. Гордиться тем, чем гордится она сама.
И она бы думала еще долго, стояла бы в своем воображении на сцене, улыбаясь несуществующим зрителям перед размашистым поклоном, если бы голоса ее друзей не сломали эти хрустальные фантазии.

- Ты все еще думаешь, что остаться здесь было хорошим решением? – низкий голос Дарена вытянул каждого из их размышлений.

- Да.

Светлан ответил твердо и почти резко, не сомневаясь ни мгновения. Ветер тормошил его волосы и вместе с клочком пара в этот раз он выпустил на студеный воздух струйку сигаретного дыма. Он сидел на самом краю скамейки, развернувшись в профиль ко всему городу и даже к этому бескрайнему горизонту, чтобы ненароком неуважительно не выдохнуть на него дым.
Дарен буравил взглядом его спину. Данко смотрел себе под ноги, но внимательно ловил каждое упавшее в разговоре слово.
Бунтарь очень сильно хотел спать.

- Я не хочу отговаривать тебя от чего-то, но... Знаю тебя тысячу лет, понимаешь? Я волнуюсь. И иногда кажется, что лучше бы ты воспользовался шансом, пока не...

- Что?! Ты хочешь сказать это славное «пока не поздно», да?! Ну так уже поздно, Дарен! Поздно!

Скрипач вскочил со своего места, будто кто-то заставил его сорваться. Он заметно нахмурился и, хотя стоял спиной к квартету, все они прекрасно знали выражение его лица в этот момент.
Светлан ненавидел разговоры об этом своем выборе. Ненавидел, что его друзья считали его одержимым или сумасшедшим. Ненавидел каждый раз объясняться, снова и снова.

- И вообще, - он резко повернулся, так плавно, будто был не скрипачом, а танцором, - если бы я не остался, никто бы не выступил завтра! И вам всем было бы нехрен жрать!

- Это что тебя заставило так думать, звездная болезнь? – Данко наконец поднял на него взгляд и на мгновение они пересеклись.

Светлан смотрел на него с тем же огнем и какими-то нотками почти что ярости. Данко отвечал ему не хуже. Это напоминало дуэль, сражение на мечах, настоящую драку. Но только одними лишь взглядами.

- Да хоть бы и так! – скрипач сделал шаг вперед, - Хоть бы и звездная болезнь, но мне по крайней мере есть чего звездиться! Я же не бездарный недо-композитор, да?

Его голос звучал так ядовито и кисло, что на какое-то мгновение Данко даже зажмурился. Он хотел отвесить колкость в ответ, еще больше хотел подняться и отвесить Светлану хороший такой подзатыльник, но все это он просто хотел. Потому что Роксана внезапно одернула их обоих.

- Вы что, совсем сдурели?! Маменькины истерики, развели тут драму! Вообще-то у тебя, - указывая на скрипача продолжила девушка, - через пару дней концерт и тебе лучше валить в Страницы и репетировать. А ты просто не слушай, ты же знаешь, что он тупой, - она снисходительно кивнула пианисту, призывая успокоиться.

- Эй! – Светлан наигранно оскорбился, но тем не менее слова о репетиции заставили его слегка остыть.

- Сядь уже! И вообще, разводить драму перед гостями не очень-то гостеприимно! – Роксана повернулась к Бунтарю и будто бы извиняясь улыбнулась.

- О, не переживай. Мне даже нравится, - он выпустил легкий смешок в ответ и Роксана его поддержала.

Со временем накал в конце концов сошел на нет. Бунтарь отшутился от еще десятка-другого вопросов, и я не думаю, что это именно то, что читателю хотелось бы слышать.
Конечно, это на самом деле произошло. Но в этом-то и прелесть чтения – все самые скучные вещи всегда можно описать просто одним предложением.
Поэтому в конце концов все они разошлись по домам.

* * *

Светлан провел Бунтаря до Желтых страниц, потому что он был единственным, кому было по пути. И в конце концов для всех музыкантов этот день закончился примерно одинаково, не выделяясь из канвы предыдущих.

Дарен пришел домой где-то около девяти вечера. Осторожно постучал четыре раза, отбивая костяшками пальцев синкопу, чтобы его жена точно знала, кто стоит по ту сторону двери. Но замок молодая темноволосая женщина все равно открыла только после того, как увидела знакомое лицо через дверной глазок.
Темные волнистые волосы водопадом рассыпались по ее худым плечам. Она была бледной и уставшей, но, кажется, все сейчас выглядели так. Дарен уже почти не помнил времена, когда они были другими – полными сил и румянца, веселыми и улыбчивыми почти детьми. Ему было двадцать два этим летом. И ему не удавалось избавиться от ощущения, что он слишком быстро постарел.
Седина уже слегка коснулась его волос. В темных локонах его жены временами тоже блестели крошечные серебряные нотки.

- Что так поздно вернулся? – обеспокоенно, но лениво, спросила она его, медленно удаляясь на скудно обставленную кухню.

- Да ребята решили прогуляться. Сначала приглашали выпить, но в итоге просто на кургане сидели.

Контрабасист закрыл за собой дверь и дважды проверил. Когда он обернулся, его жена уже ставила чайник на огонь. Ее тонкие руки уверенно зажигали газ на одной из конфорок, и девушка тихо напевала какую-то примитивную песенку себе под нос. Огонь в ее глазах давно потух и как бы Дарен не старался, ему не удавалось зажечь его там снова.
Невольно в его голове промчалась крошечная, обрывистая мысль, такая незначительная в общей канве событий. Он подумал, что все-таки любит свою жену так сильно.

Роксана пришла домой на полчаса раньше, чем вернулся ее коллега. Она жила недалеко от кургана, и музыканты с Бунтарем все вместе провели ее до дома. Весело и задорно девушка попрощалась с ними, поправив растрепавшиеся волосы прежде, чем зайти в подъезд.
Ее руки слегка дрожали, когда она звонила в звонок у двери, потому что вокруг было слишком холодно. Когда дверь открылась взгляд девушки скрестился со строгим взглядом ее отца.

- Вы гуляли, или репетировали? – С порога спросил он, пропуская ее в дом.

Ее отец был пожилым мужчиной, слишком пожилым уже, чтобы его попросили присоединиться к военным силам. Он смотрел на нее пристально и ожидал внятного ответа.
Роксана прошла в прихожую и бросила взгляд в глубь комнат. Племянники дрались за какую-то игрушку: младший таскал среднего за волосы, а старший просто смотрел и тихо посмеивался.
Сестра читала на диване книгу. Мама готовилась ко сну, довязывая последний ряд какого-то темно-голубого шарфа.

- Гуляли, папа, - ответила Роксана, снимая ботинки.

Данко добрался домой где-то в половине десятого. Он вошел так тихо, как только мог, осторожно открывая дверь своим собственным ключом. Ему так сильно не хотелось будить маму, но даже тишина и осторожность не смогли это предотвратить.
Женщина лет сорока с обеспокоенным лицом вглядывалась в темноту прихожей, когда дверь с едва различимым скрипом отворилась. Заметив ее взгляд, пианист включил свет. И поник.
Мама смотрела строго и ее глаза темного карего цвета казались сущим льдом.

- Почему так поздно? – Она спросила тем голосом, слыша который лучше сразу извиняться.

- Мы репетировали, и я слегка увлекся, - Данко старался казаться небрежным, расстегивая старую куртку и глядя себе под ноги.

Она в ответ только вздохнула. Смотрела на этого мальчика и видела в нем его отца, лет на двадцать моложе.
Отца, за которым пару месяцев назад прислали маленькую желтую бумажку. Отца, которому еще так недавно она собирала сумку, которого так недавно поцеловала в лоб на прощание и который так недавно, будто и вовсе вчера, водил их сына в эти злосчастные Желтые страницы учиться играть на этом злосчастном фортепиано.
Она посмотрела на этого мальчика и вздохнула еще раз. Сунула ноги в желтые тапочки, которые выцвели и стоптались со временем. Поднялась. И вспомнила, что минут пять назад вскипел чайник.

- Пошли чай пить. С пирожным, - женщина ласково улыбнулась сыну.

И как бы Данко не хотел съязвить, как бы ему не хотелось крикнуть, что уже через месяц ему восемнадцать и он ненавидит эти проклятые пирожные... Он вдруг вспомнил, как еще так недавно, будто и вовсе вчера, сидел вот так по вечерам с мамой, чаем и пирожным и ждал, пока папа придет с работы.
Папа, конечно, больше уже не придет. У папы больше уже нет никакой работы. Но чай и пирожные по вечерам почему-то остались все теми же.

Светлан пришел домой к десяти. Позже, чем остальные из квартета, потому что сначала он проводил Бунтаря до Желтых страниц, а потом сделал еще три круга возле дома. Он смотрел на небо и рваные облака, сквозь которые выглядывали на него звезды, думал о том, как сильно все поменяется, когда он снова будет стоять на сцене и ощущал, как весь мир смотрит на него через крошечную замочную скважину.
Шепчет ему «Не подведи, пожалуйста, не подведи».
И открывая тяжелую дверь в подъезд он тихо ему ответил:

- Не подведу.

Скрипач поднялся по ступенькам напевая странную приставучую мелодию, которую уже не помнил, где слышал. Кажется, это одна из тех, которые Данко сочинил. Или пытался сочинить.
Мелодия каждый раз вспыхивала на сильные доли, становилась ярче, когда музыкант делал очередной шаг.
Светлан подумал, что, если поработать над ней, можно было бы сделать неплохую такую тему для какой-нибудь крошечной пьесы. Но это все не сегодня, сегодня отдыхать.
Он открыл двери свои ключом и включил свет в квартире. Его приветствовал длинный коридор, заставленный книгами, и легкий запах пыли. Светлан жил тут один и никто не ждал его уже давно.
Скрипач передернул плечами, отгоняя от себя эту мерзкую мысль. Как это его никто не ждет? Его концерта ждет целый зал таких же глупых повстанцев! Этих людей, которые заставляют его жизнь обретать смысл каждую секунду, которая у него еще осталась.
Ловким движением разувшись он стянул с себя куртку и все еще напевая ту самую мелодию, но уже раза в два громче, пружинистым шагом направился на кухню. Его ждал чай, тусклый свет и уют, который он сам себе сейчас по-быстренькому сварганит.

* * *

А Бунтарь до Желтых страниц добрался как раз вовремя. На часах было 21:39 и ему удалось убедить скрипача не запирать его здесь на ключ.
Бунтарь пообещал, что закроет все замки изнутри и честно-честно никого, кроме уже знакомых музыкантов, сюда не пустит.
В 21:44 он улегся на скрипучем, но единственном, диване и слегка дрожа от холода накрыл себя старым пыльным пледом. Не самые худшие условия, конечно, но могло быть и получше. Холод не долго не давал ему покоя. Странник с ястребиными чертами мучился всего пару минут, пытаясь хоть как-то согреться, пока привычная усталость не взяла над ним верх.
В 22:00, как и было запланировано, он позволил себе слегка задремать. Но только для того, чтобы в 4:07, еще до рассвета, проснуться.

* * *

Как уже известно моему дорогому читателю, Бунтарь знал кое-что, чего пока что никто не знал. Это кое-что очень важное и сложное, поэтому если вы сейчас на минутку заскочили сюда в перерыве между вашими делами, убедительно прошу – сперва закончите их.
Во-первых, прокрастинация это плохо (именно этим я сейчас и занимаюсь, рассказывая вам все эти лишние слова), а во-вторых – я очень хочу все внимание, которое вы только можете мне дать. Пожалуйста. Я очень постараюсь, чтобы вы не пожалели.

Все дело вот в чем. Говорю вам честно и откровенно: мир вообще-то очень вредная штука. Иногда, чтобы в мире все было хорошо, сперва все должно быть чертовски хреново.
Представьте себе, что у этой вселенной, в которой живут четверо музыкантов, в которой идет война и в которой по недостроенным домам гуляет дикий ветер, есть два очень-очень разных пути.
Если эта вселенная шагнет по одному из них, все будет плохо. Но сначала все будет хорошо.

Один из этих путей включает: собаку, газон, естественную нужду и детские страхи.
Не пугайтесь. Я знаю, что звучит это все не очень, но вы не пугайтесь. Дело все вот в чем: у одного из соседей Светлана есть собака. А другой его сосед, живущий на противоположной стороне улицы, владеет чудесным газоном с зеленой и идеально стриженной, как ковер, травой.
И вот у той соседской собаки есть очень странная страсть: это ее любимый газон. И дела она свои тут делает едва ли не каждую неделю.
А потому другой сосед Светлана почти каждую неделю кричит на того соседа, или на его сынишку за то, какие дела тут делает их собака.

Соседский мальчик, в свою очередь, очень пугливый шестилетний ребенок. Каждый раз, когда сосед с другой стороны улицы ругает его за провинности собаки, он тут же жалуется своему отцу.
А отец, который его очень любит, тратит время на то, чтобы успокоить сына, выяснить в чем дело, убрать за собакой и оттого утром он ужасно занятой.
Этот конкретный отец, кстати, был добровольцем в армии, пока со взрывом гранаты почти не лишился слуха.

И вот однажды он узнал, что повстанцы, которые обесценили его труд, собираются на какой-то противный концерт. На котором будет играть его противный сосед со скрипкой.
Этот отец собрал целый отряд, таких же немного одержимых и обиженных солдат, взял свою старую винтовку и был готов уйти в десять часов утра, чтобы разогнать все это сборище, но... На его сына накричали и пришлось успокаивать нервного мальчика, потому что это то, что делают хорошие отцы.

Этот путь создал другую вселенную. Отколол ее от прежней и создал ее альтернативную версию. В которой все сначала хорошо, а потом очень плохо.
В этой вселенной Светлан сыграл на концерте. Получил овации. И вечером выпил чай в своей квартире думая о том, что жизнь его полна этих улыбок, аплодисментов и огня, который горит в его глазах.
Дарен успокоился, потому что его опасения оказались напрасными. Роксана вдруг поняла, что Лампочка очень даже милый парень, особенно когда играет. А Данко взял и перестал писать свои приставучие мелодии, потому что все равно никому это не нужно.
И война никогда не закончилась.
Что случилось потом, конечно, вопрос риторический: ничего хорошего. Дарен все-таки попытал счастье и решил сбежать со своей женой в другую страну. Музыканты так и не получили от него весточки и не узнали, что по итогу никуда добраться ему не удалось.
Данко встретил своего отца на фронте. Но, само собой, не живым. Это был один из тех снов, который ему приснился в лазарете, в последнюю его ночь.
Сын Светлана и Роксаны никогда не вырос старше трех лет. Да и сами они двадцати четырехлетие свое уже никогда не встретят.

Но есть и другой путь. Другой вариант этой вселенной, изначальный, от которой, как от разбитой кружки, откололся предыдущий.
В нем-то все будет хорошо. Но сначала все будет очень плохо.
В нем собака не сделала важные дела на тот самый газон, сосед не накричал за это на мальчишку, тот не пожаловался отцу, и он все-таки пришел со своей винтовкой на концерт.
Пришел, очень сильно разозлился и выстрелил. Один раз. Только один. Но после этого все очень сильно изменилось.

Есть две вселенные, очень разные, но до этого самого момента очень похожие. Очень похожие во всем, вплоть до первого ноября, 4:32 утра и того поступка собаки, который так круто изменил абсолютно все.

Именно поэтому Бунтарь и был здесь все это время. Именно поэтому он проснулся в 4:07, чтобы за 25 минут дойти до нужного газона.
Именно поэтому он делает то, что делает. Одной из этих вселенных больше существовать не удастся. Вы знаете, дорогой читатель, до сего момента все еще было неопределенно. Но после следующей сцены все ходы будут сделаны и ничего будет нельзя исправить.

Вы только помните, пожалуйста, что иногда, чтобы было хорошо, сначала должно быть очень плохо. Иногда, чтобы спасти один мир, приходится уничтожить другой.

* * *

Бунтарь сидел на корточках, пристально глядя в светло-коричневые глаза огромной дворняги. Ее вытянутая, но смышленая, морда изо всех сил пыталась понять, чего от нее хочет этот странный человек.

- Ну милая, ну пойдем. Ну пожалуйста. – Голос его был ласковым и очень дружелюбным, и будьте уверены – такой голос убедил бы почти любого человека на свете. Только вот говорил он с собакой, которой было совсем все равно.

Она помигала пару раз на тщетные просьбы странника и отвела взгляд умных карих глазок к земле. Видно, было в земле что-то более интересное, чем беседующий с ней человек. Бунтарь шумно вздохнул, но подниматься пока не собирался.

- Видишь ли, я вообще не собачник. Серьезно. А ты еще и большая, ну давай ты просто пойдешь отсюда, ну пожалуйста?

Но никакая мольба не работала на собаке. Эту соседскую дворнягу гордо назвали Белла, и она очень любила гулять именно на этом газоне. Можно сказать, обожала. И приходила сюда чаще всего чтобы облегчиться.
Эта мысль уже пробежала поездом по ее собачьему сознанию, когда Бунтарь опять отвлек ее.

- Почему ты такая вредная псина?! Вот я чего понять не могу! Ты же мне все испортишь, еще... - он взглянул на часы, прервав гневную проповедь, - ...всего три минуты осталось!

Белла его проигнорировала. Она укусила эту аппетитную желтеющую траву и скривилась – не такая уж эта трава и аппетитная.
Бунтарь шумно вздохнул еще раз. И вот теперь, вместе с этим вздохом, поднялся. Собака взглянула на него мельком, прикидывая, насколько этот человек большой и лучше ли бежать от него, или кусаться.
Решила, что лучше кусаться.

- Хорошо, ладно. Будь по-твоему. – Бунтарь взглянул на Беллу снова, и в этот раз не привлек ее внимание вовсе, – Я все равно думал, что так все и будет.

Он выпустил третий вздох, такой же шумный и тяжелый, как два предыдущих. Белла по-прежнему его игнорировала – у нее были свои дела, ей еще надо было покрутиться возле дерева и присесть возле любимой ямки.
Последнее было крайне важным. Белла уже привыкла, что всегда приходит присесть именно к этой ямке.

В паре метров от собаки пробежал какой-то крошечный зверек. Крошечный настолько, что Белла уже успела подумать, что это белка или что-то на нее похожее. На мгновение ее собачьи мысли заполонила идея преследовать это существо, но что-то неведомое заставило ее передумать. Именно в этот момент эта вселенная должна была разбиться на две. Если бы Белла все же побежала за белкой, мир бы совсем не нуждался во вмешательстве Бунтаря.
Но та самая неведомая, загадочная сила, которая вершит судьбы и всегда приходит вовремя, не всегда исправно выполняет свою работу. Видимо именно за это некоторые люди именуют ее случаем, пока другие, немного более странные, зовут ее фатумом. Если спросить об этом Бунтаря, он бы сказал, что эта самая сила – неплохой такой конкурент. Но лучше никогда его об этом не спрашивать. Когда он рассказывает о том, как меняется мир, его глаза светятся еще сильнее, чем у Светлана.

Обычно судьбы вершатся быстро, вселенные меняются в один момент, так же внезапно, как рождаются и умирают люди. Вот и сейчас, когда, покончив со своими делами Белла радостно убежала с газона виляя пушистым хвостом, вселенная поменялась в мгновение ока, легко и внезапно.
Теперь должно случиться то, о чем читателю уже известно. По сценарию через час и тридцать восемь минут из дома выйдет его житель, очень сильно разозлиться на соседскую собаку и наорет на мальчишку, который все самое интересное проспал. И пошло-поехало, цепь событий уже написана и изменить что-либо вряд ли будет возможно.

Но не в этот раз.
Бунтарь выудил из внутреннего кармана небольшой прозрачный пакетик. Не собачник, конечно, но мы ведь в ответе за тех, кого приручили. Даже если приручили мы их как-то плохо и вообще кроме как мешать им ничего больше не сделали.

Теперь, когда житель дома выйдет к своему газону через полтора часа и тридцать три минуты он ничего тут не увидит. Вдохнет полной грудью, наверное, и разозлится на что-нибудь другое, но уже не на соседского мальчика и его собаку.
Бунтарь облегченно вздохнул и кивнул Белле на прощание, когда возвращался обратно.

* * *

Его срок в каждой вселенной очень короткий. Дольше трех дней он старается нигде не задерживаться, не срастаться с новым миром, не пускать даже временные корни. Потому что чем больше мы где-то остаемся, тем сложнее потом уходить.

Витиеватая улочка петляла между серыми пятиэтажками и небольшими частными домиками с уютными острыми крышами. На горизонте брезжил ласковый рассвет и редкие облака не мешали солнечным лучам касаться дырявого асфальта. Сегодня было в десять раз теплее, чем вчера ночью, и даже солнце начало вставать где-то в половину седьмого. Бунтарь забрел в какую-то совсем чужую часть города, в которой еще не был, но которую, конечно, уже видел. Как будто во сне, где-то на самом дне сознания, хранились эти смутные образы витиеватой улочки, обвитых безлистными ветвями винограда железных арок, одиноких клумб, газонов, увядших уже кустов роз.
И этого рассвета, слегка боязливо дребезжащего на горизонте, будто пламя свечи, которое так легко потушить.

Оказывается, жить, когда знаешь почти все на свете становится очень трудно. Где-то более грустно, где-то более скучно, и все кажется таким вязким и невкусным, как протухший йогурт. Или фруктовый кефир.
И трудно уже не бунтовать, не восставать против привычного, а вдвойне труднее это, если с этим привычным ты вообще не согласен.

Реальность была такова: Бунтарь путешествовал между вселенными каждые три дня, и каждого нового знакомого всей душой пытался считать приятелем. Его жизнь состояла из белоснежной пустоты ткани мироздания, места, между пространством и временем, соединяющего все вселенные между собой. Он бы описал это, если бы мы спросили, как бесконечный белый коридор, без окон, но с кучей дверей. Невидимых, однако вполне реальных.
Ступишь шаг не туда – и вот, ты в другой вселенной.
Он потратил чертовски много лет (даже неясно сколько, ведь в этом месте времени не существует), пытаясь разобраться, где они находятся и как в них не наступить.
Отдаленно это все напоминало минное поле, или огромный лабиринт, в который помещают лабораторных крыс. Сначала пытаешься не умереть, а потом еще и разобраться, куда идти можно, а куда лучше не стоит.

У Бунтаря теперь была даже карта. Схематическое изображение большей части вселенных, которые только существуют в этом мире. А их много, поверьте мне. Чертовски много.

И каждый раз, когда этот человек видел, как осторожно и тихо загорался рассвет, он понимал, снова и снова, что все, что он делает, не напрасно.
Что даже если сначала где-то будет очень плохо, потом обязательно будет хорошо. И даже если сегодня, всего минуту назад, он уничтожил целую вселенную, другая от этого будет жить.
Вселенной, где у Светлана и Роксаны родился сын, а война так и не закончилась до тех пор, пока этот славный мальчишка не вырос, больше не будет.
Но это же солнце будет вставать в другой вселенной. Каждый день, так же осторожно и слегка подрагивая, будет заниматься на горизонте пламя рассвета и ласково касаться медленно оживающих улиц. И люди, живущие здесь, даже не будут знать, что улицы у них уже совсем другие, и судьба, что их ждет, давно поменяла курс.

* * *

В Желтые страницы Бунтарь вернулся только к десяти утра. Оттуда уже доносилось отрывистые звуки повторяемых без конца скучных пассажей – Светлан разыгрывался перед репетицией.
Как бы не хотелось страннику отвлекать скрипача от занятий, ему пришлось, потому что музыкант запер двери изнутри.
В этот раз он постучал, воспользовался колотушкой в форме головы льва, первый раз осторожно, второй – чуть увереннее и третий раз так, будто вернулся домой.

Светлан открыл спустя полминуты. Его лицо вдруг стало разочарованным и потухшим, едва только он увидел, кого сюда принесло.

- Ты двери не закрыл. Ушел и оставил Страницы открытыми, - музыкант отошел в сторону, пропуская Бунтаря в затхлое помещение.

- Ты мне ключи не оставил, - странник попытался оправдаться, устало падая в скрипучее старое кресло.

- Ты не говорил, что уйдешь! Вдруг бы нас обокрали?!

- И что бы у вас вынесли? Пианино? – Бунтарь тихо засмеялся, прикрывая глаза.

- Какая разница! Вообще не знаю, зачем я тебя сюда пустил, мы же тебя совсем не знаем, - голос скрипача превратился в брюзжащий и почти старческий, хотя ему самому вряд ли было больше двадцати.

- О, это просто. Против моего обаяния сложно бороться, - Бунтарь поднял на него взгляд и как-то лукаво улыбнулся.

Скрипач только фыркнул, но уже не так недовольно.

- А еще, я полагаю, мы должны держаться вместе. Ведь так? – в этот раз лицо странника выглядело серьезнее, и Светлан ответил ему самую малость обеспокоенным взглядом, - Я имею в виду... - Продолжил Бунтарь, - Не так уж много людей в этом мире готовы спорить с тем, что им не нравится.

Скрипач кивнул.

- Ага, - его лицо заметно смягчилось, - Но это не значит, что ты можешь просто так уходить и даже не запирать двери.

В конце концов он улыбнулся собеседнику и ушел в другую комнату, репетировать. Со временем пассажи сменились слегка фальшивыми аккордами, которые с каждым разом звучали все чище. К концу репетиции Бунтарь слышал что-то, что когда-то уже слышал во сне: мелодии, возвращающие не то в детство, не то бросающие в холодные времена глубокой старости, сменяющие друг друга, как ночь сменяет день.
Мелодии, острые как лезвия десятка ножей и мягкие, как взбитые перьевые подушки.

Знал бы Светлан, что произошло, пока двери в Желтые страницы оставались незапертыми, он бы разозлился куда сильнее. Любой бы разозлился, наверное, если бы узнал, что кто-то изменил его судьбу посреди ночи.

* * *

Концертом это было сложно назвать. Когда Светлан получил этот заказ, он представлял себе сцену, публику и жаркие овации, а все оказалось совсем не так.
Зато Дарен выглядел раз в десять спокойнее сейчас, чем тогда, когда обстановка была ему еще неизвестна. Он, казалось, вытянул всю душу из квартета, пока они собирались сюда. Контрабасист со всей присущей ему строгостью убеждал их, что такой концерт подозрителен, что это очень странно, собирать людей одной мысли в одном месте, и вообще это громко и странно, почему им не пришло в голову проверить все это накануне.

Конечно, никто из музыкантов его опасений не разделял. Все прекрасно понимали, что Дарен говорил это больше из волнения, чем из искреннего желания избежать этого выступления. Это было общеизвестно: без этого концерта им будет нечего есть.

И вот, наконец, все они здесь. Четверо музыкантов, оглядываясь по сторонам, с трудом верили, что именно тут должен пройти тот самый концерт, из-за которого в их тесной компании было так много шума последние дни.
Здесь, в крохотном помещении, где людей едва больше, чем два десятка, и на двух небольших столах стоят небогатые закуски. Здесь, где тепло не от того, что топят батареи, а оттого, что люди тяжело дышат и жарко дискутируют. Здесь, где было больше уютно, чем пафосно, и где запах дома чувствовался даже ярче, чем, собственно, дома.

Светлан выпустил тихонький смешок в разогретый чужой болтовней воздух. Его глаза цеплялись здесь за все, за что только можно было уцепиться: за старую, слегка обшарпанную уже, мебель, за такие искренние улыбки людей, за крошечные канапе на маленьких коричневых подносах, за стоящего на небольшом возвышении ведущего и за его плавные жесты, которые говорили даже красноречивее слов.
Это была обычная речь приветствия. Теплая и радушная. Наверное, каждый здесь почувствовал этот приятный запах дома, и ведущий, тот самый человек, сделавший заказ накануне, изо всех сил старался поддержать эту атмосферу.

- Знаешь, - шепнул Светлан пианисту, стоящему рядом с ним, - я вообще не так представлял себе это место.

- Да? Думал, ты будешь выступать где-то на сцене оперного театра? – Данко беззлобно, но саркастично, ухмыльнулся в ответ.

- Да, примерно так... Все такое... Домашнее. От этого даже слегка волнительно.

Маленькая теплая ладошка легла сзади на его плечо. От неожиданности скрипач слегка вздрогнул, все еще не сводя глаз с заказчика.

- Не переживай, Лампочка, - подходя к нему ближе прошептала Роксана, - они ведь пригласили именно тебя. Может быть им важно не то, как ты сыграешь, а просто твое присутствие?

- Какая разница? – взглянув на нее спросил скрипач, с ярким оттенком непонимания в голосе, - Я ведь не могу просто сыграть как попало. Это должно быть хорошо. Даже если им это не так уж нужно.

* * *

И это было хорошо. Ведущий объявил его выступление одним из первых, как раз после речи одного из гостей, и прежде, чем позволить ему сыграть, задал несколько общих вопросов.
Несмотря на то, что людей было так мало, они с невероятным теплом принимали каждый его ответ и каждую мысль, звучавшую в этой комнате. Наверняка это потому, что каждый из них мог и сам разделить ее.

И вот, наконец, наступило то самое мгновение. Мгновение, которого ждал скрипач каждую минуту своих репетиций. Мгновение, которого так долго ждал весь квартет Желтых страниц. Мгновение, которого ждал каждый присутствующий в этой комнате.
То самое мгновение, когда смычок его наконец коснулся струн.

Такой нежный, ласковый звук сорвался с первым же движением его руки. Сорвался и вспорхнул в воздух, ловко, как птица, и медленно оседал, как пушистый зимний снег, попадая именно туда, куда целился.
Один за другим слетали из-под ловких тонких пальцев скрипача кристально чистые пассажи, один за другим взлетали они в воздух, легко и бегло кружась над головами слушателей. Один за другим вспыхивали яркими цветами аккорды, фейерверками разлетались в разные стороны острые акценты и взрывались, как ракеты, падая вниз сбитыми с небосвода звездами.
Форте заполоняло всю комнату целиком, весь воздух, вбиваясь в легкие, в мысли, не давая дышать спокойно, сбивая ритм пульса, ломая дыхание. И каждый раз, когда большое крещендо заканчивалось на той самой кульминационной ноте, когда зал был готов взорваться, вместо оваций вспыхивали только взгляды. Такие же горящие, как у скрипача.
К концу его выступления каждый пассаж вкрадчиво шептал что-то на ухо слушателю. Тихо и по секрету, что-то очень сокровенное нашептывали эти тоненькие звуки до тех пор, пока гармонией не сползли вниз.
И вот – финал. Мягкие штрихи и мягкие звуки лениво сползали в зал, почти устало укладываясь в ногах аудитории. Еще несколько звуков до конца, казалось бы, и все.
Аккорд. Тоника.

Там, где до этого звучала только музыка, вдруг вспыхнули овации. Овации всего двух десятков людей, но стоящие куда больше, чем овации сотен.
Едва Светлан успел опустить инструмент, звук его собственного успеха оглушил его. Все эти руки, сияние этих глаз слепило его, улыбка в мгновение расцвела на его лице. Им понравилось.
Им понравилось. Это было хорошо.

* * *

Необходимо, чтобы после рассвета наступал закат. Необходимо, чтобы день заканчивался ночью, необходимо, чтобы в самых хороших историях кто-то ставил точку. Это необходимо иногда, просто жизненно необходимо, чтобы после хорошего наступало что-то плохое.
Бунтарь крутил эту мысль в своей голове, нервно смотря на часы. Еще пару минут, всего пару, так мало времени, что он был готов начать отсчитывать время в уме.
Вершить судьбы безумно страшно. Еще страшнее – смотреть в глаза человеку, чью судьбу ты свершил.

Светлан наслаждался вниманием публики, стоя в центре просторного зала. Люди спрашивали у него что-то, подбадривающе и осторожно хлопали по спине, и его улыбка светилась ярче, чем само солнце.
Для Бунтаря вся эта радость превращалась в раздражающий гул, мешающий сосредоточиться белый шум, от которого никуда не деться. Он знал, что все это закончится уже сейчас. Секунда, другая, третья – в уме он считал уже в унисон с часами, осталось всего ничего. Пыль, в исторических масштабах.
Но такая чертовски важная пыль.

Быть в центре торнадо куда проще, чем стоять у его истоков. Бунтарь чувствовал, как похолодели его руки, когда до нужного мгновения осталось меньше двух минут.
Чувствовал, как больно ударилось о ребра сердце, когда осталось менее чем минута. Чувствовал, как пропустил несколько вздохов, считая последние секунды до.

До того, как гулкий стук в двери не сломал всю здешнюю радость. До того, как домашняя атмосфера и запах уюта не разорвался пополам каким-то звериным страхом потому, что кто-то стучал. Потому, что неизвестность пугает так сильно, как ничто другое.
И потому, что никогда раньше неизвестность не звучала так угрожающе.

Стучали трижды. Грузно и тяжело, будто надеялись, что дверь ввалится внутрь, сломается от такого напора, как эта хрустальная радость внутри.
Организатор концерта вежливо, но полушепотом, предложил всем сохранять спокойствие. Ему потребовалось всего несколько шагов, чтобы слегка дрожащим, но ничем более не выдающим обеспокоенности, голосом, спросить:

- Кто там?

Бунтарь судорожно сверился с часами. Время пришло.

- ОТКРОЙ! Открой, мы знаем, что вас там много! – стук повторился, еще более грозно, чем в прошлый раз, - Даже не постарались скрываться! Отбросы!

Из-за двери отчетливо слышался возмущенный гул, а это значит, что их там не мало. Людей за дверью было больше пяти, и все они были злы на эти две дюжины музыкантов, учителей и поэтов, обычных прохожих на улице, которых можно увидеть каждый день и не обратить внимание. Одно выделяло их среди прочих – им так хотелось оставаться обычными прохожими навсегда.
Обычными людьми, не солдатами с медалями, не матерями-героями, не детьми войны. Обычными людьми, тихо влачащих свои обычные жизни и не обращающих внимание на то, как это ценно и красиво, когда солнце восходит после очередной угольно-черной ночи.

Ведущий отошел от двери на шаг. Взглянул в глубь комнаты с каким-то ужасным сожалением, извиняясь, что позволил себе так много кому рассказать про этот вечер.
Дарену показалось в этот момент, что его сердце замерло. Роксана вцепилась в его предплечье от страха. Данко на мгновение пожалел, что не остался дома.
Светлан крепче сжал в руках бокал с дешевым шампанским. Люди обступили его, и он только видел со стороны, как остальные музыканты Желтых страниц настойчиво сражаются со страхом.

- Пожалуйста, уходите. Мы ведь никому не мешаем здесь, - тихо и осторожно, мягким, вежливым голосом сказал организатор этого собрания в дверь, - мы просто общаемся.

- ОТКРОЙТЕ, Я СКАЗАЛ! – донеслось из-за двери.

Стук прозвучал в этот раз куда громче, и не трижды, а всего однажды. Будто кто-то ударил дверь плечом, кто-то большой и тяжелый, намереваясь выбить ее. Страх взял верх над кем-то в комнате: женский голос вскрикнул вместе со стуком, но вскоре затих.
Дверь вздрогнула, когда этот стук повторился. Стало ясно, что она не продержится дольше – еще разок-другой и она слетит с петель, поднимая пыль в старом помещении.

Так и произошло. Дверь ввалилась внутрь с огромным грохотом и люди с оружием и злыми лицами вглядывались в комнату будто надеялись выцепить из нее знакомые силуэты.
Бунтарь сверился с часами еще раз.

* * *

- Ратша, это ты?

Светлан вглядывался в вошедших с не меньшим энтузиазмом, чем они глядели в толпу. Одного из людей он узнал с легкостью – это был его сосед, недавно вернувшийся с армии солдат, получивший ранение.
В обычной жизни он был совсем не похож на того человека, которого музыкант видел перед собой сейчас. Каждый день он видел в Ратше простого слегка щуплого мужчину, который любит своего сына и, кажется, чертовски рад вернуться домой. Конечно, откровением для Светлана его неприязнь не была – этот человек был патриотом, а Светлан – дезертиром, однако ему и в голову не приходило подумать, что эта неприязнь зайдет так далеко.
Скрипач всегда считал, что соседи должны хотя бы немного друг друга ненавидеть, будто это какое-то правило, где-то записанный закон. Откуда же ему было знать, что даже самая крошечная ненависть может вот так плохо закончиться.

Ратша глядел на него с откровенной злостью, не скрывая презрения во взгляде. Он смотрел на него и думал, как смеет этот ничтожный щенок так приуменьшать все лишения, через которые они прошли? Как смеет он хотеть, чтобы все это закончилось без победы, без результата, за который они сражались?
Так на Светлана сейчас смотрели все вошедшие сюда люди. И он, со своим пламенем в глазах, где-то нашел силы достойно отвечать на их взгляды.

Дарен наблюдал за всем этим издалека. Наблюдал с тайным страхом где-то в глубине сознания, страхом, что это пламя, горящее во взгляде его друга, кто-то сейчас потушит. Дарен уж слишком хорошо знал, что люди такие хрупкие и так легко ломаются.

- Зачем ты делаешь это? – Сделав шаг вперед упрямо спросил скрипач.

Он отставил в сторону свой бокал, прижал им крошечный клочок пыли на старом столе. Светлан смотрел на собеседника так уперто, будто желал продырявить в нем дырку, остановить одним только взглядом. Вразумить, потушить эту ненависть, которую раньше там не видел.
Была бы у него сейчас скрипка в руках, он бы однозначно заиграл. Но инструмент лежал где-то далеко, далеко от рук скрипача и так безгранично далеко от звуков, которые еще недавно разливались по комнате.

- Чтобы вы все заткнулись, - сквозь зубы процедил Ратша, точно так же вглядываясь в глаза музыканта.

Бунтарь снова взглянул на часы. Но забыл обратить внимание на время. Это нервное, видимо. За таким наблюдать – не самое легкое в мире задание.

На мгновение показалось, что между скрипачом и солдатом совершенно видимое напряжение, натянутое, как струна, и только тронь ее – в воздух тут же изольется чистый хрустальный звук.
Данко невольно вжал голову в плечи. Мир будто сомкнулся вокруг этих двоих, погас повсюду, кроме них, исчез, испарился и ждал, пока кто-то тронет струну.
Пианист предчувствовал недоброе. К горлу подступил ком, ему хотелось крикнуть, оборвать напряжение, отвлечь внимание вооруженного человека от своего друга.
Дарен заметил это.

- Нельзя, - одними губами, так тихо, что почти неслышно, прошептал контрабасист, - нельзя отвлекать его. Выстрелит.

Данко понимал, что это правда. Нельзя отвлекать его, нельзя давать ему возможность выстрелить, возможность даже подумать об этом.
Весь мир балансировал на лезвии ножа.

- Хочу, чтобы вы все заткнулись! – громче крикнул солдат, сбивая с себя напряжение, - Чтобы перестали нести этот бред! Как вы не понимаете?! Это важно! Важнее всего, что вы тут делаете, важнее вообще всего! Вы не можете делать вид, что это вам не нужно!

- Но ведь это не нужно, - с ледяным спокойствием парировал Светлан, - не нужно, понимаешь? Эта война не нужна, ее не должно было быть вообще. Ты сам хоть понимаешь, почему...

- ЗАМОЛЧИ!

Выстрел внезапно вспорол воздух.
Резко и неожиданно, разорвал напряжение и надолго застрял в ушах каждого, кто здесь был. У некоторых из них, возможно, этот выстрел останется в памяти навечно.
Скрипач замолчал. Если бы он мог еще что-то подумать, решил бы, наверное, что это было ужасно невежливо – так обрывать его на полуслове. Но вряд ли он мог бы еще подумать хоть что-то.
Несмотря на контузию и прошедшее время, Ратша оставался хорошим стрелком. Да и расстояние между ними было совсем крошечным.
Тем, кто стоял позади скрипача, сильно повезло, что пуля не прошла на вылет. Хотя сейчас они вряд ли могли бы подумать об этом – их улыбки были напрочь стерты, а руки, которыми они аплодировали его выступлению, залиты его же кровью.
Солдат очень хотел заставить всех замолчать. И если считать крики молчанием – у него это получилось.

Он был зол. В остальное время – он был хорошим человеком. Примерным отцом, не самым плохим соседом, отличным хозяином для своей собаки. Он помогал старушкам переходить дорогу и был тем самым дружелюбным парнем, которого вы попросили бы достать вам бутылку минералки с верхней полки. Он пропустил бы вас вперед и подержал бы вам двери, будь у вас в руках тяжелая сумка. Он ненавидел понедельники и очень сильно любил своего сына.
Но так уж вышло, что сегодня он был зол.

Он был зол потому, что в голове еще звучали взрывы и выстрелы, потому что ни одна ночь не проходила без кошмара, в котором умирал кто-то из его друзей. Он был зол, потому что этот глупый мальчишка мог позволить себе, и своим глупым друзьям, говорить, что эта война была не нужна. Да какая к черту разница вообще, нужна она была или нет, она уже случилась, и они должны уважать ее!
Они не имели права. Не должны были говорить этого всего. Должны были просто заткнуться.

Для Ратши весь мир внезапно потух. Не было ни криков, которые случились незамедлительно после выстрела, ни суеты вокруг. Он не слышал, что происходит вокруг, в ушах звенело, а в глазах все поплыло. Ему хотелось выстрелить еще раз, еще раз, чтобы они поняли, как сильно они ошибаются. Как сильно ошибаются в том, что не уважают их подвигов, их поступков.

- Жалкие крысы! – кричал он вслед людям, пытавшимся сбежать из пропахшего кровью зала.

Кому-то удалось вырваться, кто-то не смог. Чей-то тонкий голос больно вскрикнул, хватаясь за ногу. Мир превратился в тишину, в сплошную замедленную сьемку, и красная пелена застилала глаза.
Кто-то выбрался. Кто-то нет.

* * *

Бунтарь добрался до Желтых страниц раньше остальных музыкантов из квартета. Он немного срезал дорогу на одном из поворотов, пропустив один из самых темных скверов. У него были ключи, Светлан одолжил их ему перед концертом, на случай если страннику снова придется куда-то уйти утром следующего дня.
Перед концертом скрипач еще не знал, что это был самый правильный, пожалуй, его поступок.

В этом помещении было удивительно темно по вечерам. Бунтарь заметил плохое освещение еще вчера, но сейчас к этому добавлялась какая-то легкая грусть. Это приключение для него почти закончилось. Он взглянул на часы со спокойным лицом – уже все. Ничего больше ждать не надо.
Все, что должно случиться теперь, не зависит от времени.
Он просто отдаст ключи музыкантам и воспользуется возможностью стать свидетелем мгновения, когда родится шедевр.

Вы когда-нибудь видели, как рождается шедевр? У каждого творца он рождается по-своему. Это уникальные мгновения, чистые и в то же время безумные, сотканные из кружева мыслей и эмоций. Мгновения, которые пропускать почти что грешно. Потому что по красоте в этом мире с мгновением творчества может сравниться разве что небо, полное звезд.

Бунтарь сидел в старом кресле, запрокинув голову и глядя в потолок, когда дверь в Желтые страницы открылась. Он не запер ее изнутри, он знал, что никто кроме музыкантов, сюда не придет. И знал, что им будет совсем не до того, чтобы стучать.

Роксана не могла унять дрожь. Дарен приобнял ее за плечо, чтобы успокоить хотя бы немного, но со стороны казалось, что кроме дорожек от слез на щеках ничего больше от ее лица не осталось. Казалось, что вместо ярких карих глаз теперь она глядит на этот мир сплошной пустотой, и ничем больше.
Данко выглядел не лучше. Его лицо не исчезло, но от одного только его взгляда, казалось, можно сломаться пополам. В нем было все – вина, боль, обида и непонимание. И смотреть на него было целым вызовом, болезненным и тяжелым.
Дарен остался единственным, кто, похоже, сохранял рассудок. Или по крайней мере пытался.

Контрабасист кивком поздоровался со странником, не говоря ни слова. Бунтарь не стал нарушать его траур и ответил тем же.
Прихрамывая, Дарен помог Роксане добраться до протертого дивана и ее ноги подкосились, когда она попыталась сесть. Пустым взглядом она буравила стену. Данко занял свое привычное место. Будто ничего не поменялось, он осторожно приподнял крышку фортепиано и уставился в черно-белые клавиши.

- Надо вернуться, - дрожащим голосом вдруг произнесла девушка.

Дарен успел к тому времени налить для нее виски и уже подошел к ней, чтобы заставить ее выпить.

- В смысле? – Непонимающе переспросил контрабасист, глядя на коллегу.

- В смысле, в прямом! – Голос Роксаны оказался ужасно язвительным, таким ядовитым, что становилось больно, - Мы же не можем его там оставить. Мы должны вернуться.

- Ты шутишь, да?

Но девушка посмотрела на него так, что стало понятно – в ней не осталось ничего похожего на юмор.

- Ты не в своем уме. Мы не можем вернуться! Что, если они все еще там? – Дарен говорил нервно, больше не скрывая беспокойство. Роксана так и не взяла стакан из его рук, так что он опустошил его самостоятельно.

- Ну и что?! Мы что, должны просто притвориться, что ничего не случилось?! Всем будет все равно, Дарен! Всем, кроме нас!

- Я знаю. Но нужно подождать хотя бы день, хотя бы немного, чтобы все улеглось, - контрабасист попытался вразумить ее, как только мог.

- И что!? Он так и будет там, до следующего дня!? Или до следующего месяца, скажи мне?!

Роксана смотрела на друга и вдруг ее пустые глаза зажглись тем же самым огнем, который когда-то добавлял Желтым страницам красок. Она просто не могла его там оставить, ей нужно было вернуться и Дарен чувствовал одержимость, с которой она начинает убеждать его самого.
До тех пор, пока тонкая нота не взлетела в воздух.

Пока крошечная мелодия, просто отрывок, не сорвалась с фортепианных клавиш, чтобы отвлечь их от спора на мгновение. Такая нежная и воздушная, но тем не менее горящая этим пламенным желанием. Желанием, чтобы все услышали ее. Чтобы на мгновение перестали спорить.
Эта мелодия словно держалась где-то в глубине наших мыслей, словно все время желала вырваться вперед, но что-то сдерживало ее, оставляло позади. Не позволяло ей расцвести, распуститься в красивый огромный цветок просто здесь и сейчас. И чем дольше в нее вслушиваться, тем дальше она уносит слушателя за собой, такая нежная, тихая и ненавязчивая до какого-то момента.
Данко подключает к игре вторую руку, и мелодия распускается по-настоящему. Вот теперь все позволено, ничего больше не держит ее, и она разливается по узкому помещению как карамель – вязкая и сладкая. На каждом акценте она взрывается, выпуская в воздух огромные столпы звука. На каждом крещендо – превращается в фейерверк.

Это похоже на все воспоминания детства, на каждый шаг, который мы делали в нашей жизни, это неуверенно и тягуче, плавно и резко, одновременно так как нужно и так, как никогда не хотелось бы слышать.
Дарен понимает, что слушает мелодию с открытым ртом. По его телу бегут мурашки.
Роксана плачет. Боль вырывается из ее сознания с каждым акцентом, который выжимает Данко из своего фортепиано.
Бунтарь слушает и знает, что больше здесь ему делать нечего.

* * *

Все закончилось.
Он не остался с музыкантами на чашку чая – с ними больше не было харизматичного и импульсивного Светлана, который бы настоял на том, чтобы не отпускать странника голодным. Квартет, нынче трио, остался разбитым и в темноте, но тем не менее в их жизни зажегся новый источник света.

Звенящая белоснежная пустота выхватывала одинокий силуэт. Бунтарь шел куда-то, но понятия не имел куда. Нигде, место вне времени и пространства, снова было вокруг него, как это бывало каждый раз, после каждого приключения. Теперь он знал, что не существует двух вселенных, существует только одна.
Вселенная, в которой скрипач погиб на концерте. Дарен совершенно сошел с ума, в хорошем смысле, опекая свою семью, и, к счастью, это того стоило. Роксана обнаружила себя на сцене своего родного города, а свою семью – в зале, в полном составе.
А Данко исполнил мечту почившего друга. Спас мир музыкой.
Тема его Симфонии жизни очень скоро после написания была подхвачена всеми, кто хотел мира. Восстания стали более масштабными, люди отказывались от боев, и в конце концов однажды целое поле солдат замерло потому, что кто-то из них запел ту самую нежную тему, которая каждый день хранилась в глубине мыслей каждого из них.
Это был один из последних дней войны. После этого мало кто еще по-настоящему хотел сражаться. Никто больше не думал, что все это было напрасно, но всем было все равно на смысл этого, потому что никто не хотел еще больше крови. Даже Ратша.
Больше не было двух вселенных. Была только одна. Та, в которой сначала все было очень плохо. А потом все медленно начали стараться сделать очень хорошо.

Ощущая удовлетворение собой, Бунтарь шагал по белоснежному Нигде туда, где его ждало новое приключение. И новая вселенная, которая остро нуждалась в бунтарстве.

Сноски: 

Канифолить – натирать волос смычка струнных инструментов канифолью для лучшего сцепления его со струной и, соответственно, улучшения звука. Рано или поздно, каждому струннику приходится через это пройти.

Ми-минор и соль-мажор звучат жутко похоже и их вполне можно выдать один за другой.

Отсылка к цитате Альбуса Дамблдора в книге «Гарри Поттер и Узник Азкабана», Джоан Роулинг.

СВЕТлан. У музыкантов есть право на плохие каламбуры.

Специфический ритм, в котором акцент делается не на сильную долю, а на слабую.

Антуан де Сент Экзюпери, «Маленький принц».

Отсылка к песни Машины времени «Однажды мир прогнется под нас».