Киноциклотека: Киберпанк

Самат вывел последнюю строчку унылого грамматического упражнения по немецкому языку и с чувством гигантского облегчения швырнул тетрадку на учебник по природоведению. С уроками на завтра было покончено, и теперь мальчик намеревался погулять немного на улице. Получив от мамы соответствующую санкцию с напоминанием не опаздывать к ужину через полчаса, а то папа будет ругаться, Самат выскочил из дома. Он вприпрыжку понесся к калитке, охрану которой лениво обозначал Актос, ожесточенно чесавший за ухом в метре от конуры, когда хозяин проносился мимо. Пес бросил свое занятие, поднялся навстречу мальчику, гремя цепью и виляя хвостом, но тот удостоил его лишь коротким взглядом. Пару мгновений спустя Самат с волнением бежал по кочковатой пыльной дороге к знакомому пятачку, где скучковались ребята из соседних домов и ближайших улиц, как стайка голубей, слетевшихся на хлебное крошево.

На самом видном месте пятачка у крайнего дома улицы, на толстом горбу высохшей узловатой коряги, прислоненной к ограде углового дома и заменявшей скамейку, в окружении пяти ребят и пары девочек восседал Антоша. Он авторитетно вещал, а ему сосредоточенно внимали, время от времени перемежая его рассказ репликами, восклицаниями и уточняющими вопросами. Еще шагов за сорок до места назначения Самат понял, что чутье его не подвело: накануне Антоша побывал в городе и лично посмотрел новый «видик». Только в таких случаях над корягой брильянтовым дымом повисала ни с чем не сравнимая атмосфера таинства, безошибочно улавливаемая даже издали. Никакого гвалта и шума: «Тихо, пацаны, тихо – видик рассказывают». Видиком без разбора именовались и сказочный инструмент воспроизведения всовываемой в него видеокассеты, и сам записанный на видеокассету фильм, непременно заграничный.

Через приличное число лет из рассказов Шаламова и других свидетельств ушедшего в историю века Самат узнал, что подобный способ времяпровождения восходил не только к доисторическим посиделкам у костра, к которому освоившие речь кроманьонцы или андроновцы стягивались послушать первейшие образцы устного народного творчества, но и к распространенному в кошмарных сталинских лагерях «тисканью рόманов» – это когда зэк-интеллигент по заказу всесильных блатарей ночи напролет развлекал арестантов пересказом сюжетов занимательных книг. Очевидность аналогии заставит Самата содрогнуться и порадоваться за Антошу, себя и всех ребят из его детства, ведь им всем повезло родиться и вырасти в гораздо менее людоедские времена. Как следствие, это автоматически усилит нежность, с коей он будет вспоминать позднеперестроечную эпоху, протекавшую в его родном семиреченском поселке без каких-либо эксцессов, почти идиллически, да еще с такими вот магическими вечерами, будившими воображение.

– И, короче, вокруг валяются обломки цистерны, все горит, а эти двое давай обниматься, – Антоша умело декодировал запечатленное в голове аудиовизуальное повествование в адаптированное к восприятию сверстников описание на школьно-дворовом языке. – Парняга уже полуживой от всех этих гонок, а телка ему – мы, говорит, сделали это, мы справились.

Подоспевший Самат быстро прошел круг рукопожатий, каковые было принято исполнять с небрежной, чуть хмурой серьезностью, перенятой у взрослых, и подсел с краю. Он пытался понять, сколько успел изложить Антоша из содержания видика. По всему выходило, что пропущено слишком много, чтобы с лету ухватить нарративную нить, отчего новоприбывший стал только с более жадным вниманием вслушиваться в звуки лившегося рассказа. Самат тихо тронул за плечо Серегу из соседнего дома и параллельного класса общей, единственной на весь поселок, средней школы.

– Потом расскажешь, что там...

– Ага, – ответил, не оборачиваясь, Серега.

Аудитория пребывала в состоянии завороженности, похожую на ту, что Самат замечал на сеансах «биоэнерготерпевта» Кашпировского по телевизору. Очевидно было, что Антоша посмотрел сумасшедший фильм, почище тех, где дерутся, издавая дивные в своей неправдоподобности отрывисто-хлопающие звуки, живчики-кунфуисты в китайских национальных нарядах, и, по всей вероятности, даже тех, в которых мужиков соблазняет бледная и худосочная, но все равно неотразимая секс-бомба по имени Эмманюэль. Антоша обыкновенно не перевирал и не злоупотреблял приукрашиванием, чем иной раз грешили отдельные «акыны», вдохновленные посещением видеосалонов, куда их брали с собой взрослые, или имевшие доступ к такой неописуемой роскоши, как домашнее видео. Он ровно, связно, не упуская ничего по-настоящему существенного и делая акцент на заслуживающих особого интереса деталях, четко доносил содержание видика. У Антоши, помимо изумительной памяти, определенно был дар рассказчика, умевшего быть адекватным пересказываемому фильму и даже немного больше: иная захудалая киноистория в Антошином словесном переложении сверкала в воображении слушателей теми красками, какими она на деле не обладала. За это детская публика, обделенная привилегией обладания видеомагнитофоном или хотя бы обладания родственниками либо соседями, обладавшими видеомагнитофоном, а потому питавшая глубокий интерес к жанру уличных устных изложений сюжетов видеолент, и ценила товарища.

– А в это время, – продолжал после дикторской паузы Антоша, явственно испытывавший не только удовольствие от осознания собственного умения удерживать слушателя, но и чувствовавший ответственность перед ним, – тот чудик вылезает из огня. Прямо поднимается из пламени. Только, прикиньте, уже без одежды и вообще без кожи – не в виде человека, а как есть сам по себе – роботом. Знаете, такой как бы скелет, с черепом, только весь металлический, сверкающий такой.

– Ух, ни фига себе, – вырвалось у одного из ребят. – Целиком не сгорел, значит.

– Да, он же стальной, – подтвердил Антоша. – Оболочка только вся выгорела, и хромает малость, а в остальном он, короче, невредимый. Глаза красные горят, цель свою он ими находит, то есть этих двоих, и – давай к ним.

Девочка-слушательница охнула. У кого-то из мальчиков от напряжения вырвался негромкий матерок.

– И вот этот робот-скелет заковылял за ними, а те, конечно, деру дали. Ну, как деру... Сами-то тоже уже хромают, телка этого парня – он ранен и с трудом передвигается – поддерживает и на себе тащит, как солдата на войне. Еле-еле они, блин, успевают добрести до двери какого-то завода и на засов ее закрыть, чтобы хотя б на чуть-чуть задержать робота и успеть спрятаться в этих самых, ну, цеховых помещениях. Там они давай почем зря врубать всякие заводские станки...

– Это еще зачем? – осведомился Серега.

– Да чтобы роботу труднее было их найти среди шума.

– А-а-а, ну да, точно.

Самат затаив дыхание слушал вместе со всеми и внутренним взором с трепетом вглядывался в пугающую картину, спроецированную в его мозг Антошиными словами, равносильными магическим заклинаниям. Пару лет спустя, когда сбудется его мечта увидеть описанное зрелище собственными глазами, Самат с некоторой горечью констатирует ощутимую разницу между тем, что рисовалось в воображении, и тем, что он увидел на экране. И решит, что представлял себе все причудливее и красочнее, чем смогли передать киноавторы, у которых робот на редких общих планах был, называя вещи своими именами, кукольно-мультяшный, а на крупных – железяка железякой и вообще, если попридирчивее вглядываться, полная бутафория. Впечатления от знакомства с фильмом это, впрочем, практически не испортило.

До ужина Самат успел дослушать историю до конца. И про то, как страшный скелетоподобный преследователь настиг своих жертв и парень погиб в неравной схватке, успев напоследок всунуть врагу промеж хромированных деталей-костей подожженную динамитную шашку. И про то, как робот с оторванными взрывом рукой и ногами (точнее, без них) упрямо карабкался за девушкой, а та, раненая осколком в бедро, по-пластунски ускользала от него, успевая отдернуть ногу, обутую в добротнейший кроссовок («Не то, что эти наши кеды»), в ту самую секунду, когда за нее уже почти хваталась жадная роботическая рука. И про то, как отважная героиня нашла способ раздавить металлическое чудище огромным заводским прессом, а спустя месяцы на джипе («Это как бы такой американский уазик»), оснащенная магнитофоном, револьвером и овчаркой, обремененная идеей сопротивления и будущим мессией, прикатила в Мексику. Там на заправке ее без спроса сфотографировал смуглый мальчонка-шустряк, выручивший за моментальный полароидный снимок четыре доллара (ни Самат, ни Серега, ни даже Антоша понятия не имели, сколько это в рублях и копейках). А Серега потом, как и обещал, вкратце пересказал другу действие до тех событий, что успел захватить Самат.

– А как фильм-то называется? – поинтересовался Самат, когда Антошин сеанс магии завершился и все принялись расходиться по домам.

– «Киборг-убийца», – сказал Антоша, обернувшись.

– Что такое киборг? – удивился Самат.

– Кибернетический организм, – откликнулось сразу несколько голосов из густых, пахучих летних сумерек. – Снаружи точь-в-точь как человек, внутри – робот. Запрограммирован убивать. Остановить или убежать от него, считай, невозможно.

Самат разинул рот. Сочетание слов «киборг» и «убийца» подействовало на него гипнотически. Тогда мальчик еще не мог знать, что пройдет еще года три, прежде чем эта ходульная, но носящая разъяснительный характер словесная комбинация (предложенная не то Вартаном Дохаловым, не то Леонидом Володарским, не то каким-то другим мэтром пиратского видеоперевода) будет вытеснена оригинальным заглавием фильма – «Терминатор». И, пожалуй, оправданно. Рядом с таким не особенно-то понятным, но от того еще круче звучащим и броским словцом не было шансов не только у поначалу бившего наотмашь «Киборга-убийцы», но и у курьезного «Ликвидатора» (что такое ликвидатор на самом деле, Самат как-то услышит от одноклассника, чей семипалатинский дядя побывал в аварийном аду Чернобыльской АЭС), несколькими годами позднее вылетевшего из уст гламурно-жизнерадостной ведущей одной из телепередач о голливудском кино. Столкнувшись же с понятием «терминатор» на уроках астрономии ближе к окончанию школы, Самат только недоуменно пожмет плечами, твердо зная, что настоящий терминатор находится вовсе не на Луне.

Стемнело. Обратная дорога погрузилась в мягкую черноту, рассеиваемую лишь светом окон и дворовых ламп. Освещения на улице предусмотрено не было, сам факт чего, насколько Самат помнил, всегда воспринимался жителями поселка со скукой и равнодушием принудительно-добровольных подписчиков газет брежневской поры к тому, что в них печаталось. Мальчик пропылил до дома и, проскакивая калитку, задержался у конуры, остро пахнущей псиной, чтобы в ласковой задумчивости погладить Актоса по белой груди, потрепать за округлые мохнатые уши и замшевые щеки с торчащими из них черными жесткими нитями усов.

После ужина Самат готовился ко сну, а в голове у него занозой засело движущееся полотно: из бушующего пламени выбирается похожий на скелет робот со злыми красными глазами, чтобы с холодным усердием пуститься в погоню за живой мишенью, неумолимо намеченной программой в его электронном мозгу.