Цена свободы

Это был счастливый голос. Полный радости и гордости.

- Мы слишком долго шли к этому, и теперь наша цель достигнута!

Я инстинктивно дернулась, когда услышала эту оглушающую фразу, а затем поджала губы, наблюдая за тем, как толпа счастливо приветствовала президента, а потом раздался звук выстрела, и на белоснежной рубашке президента Макклоу расплылось алое пятно в области сердца; сам он захрипел, и изо рта, вниз по губе, у него побежала тонкая дорожка крови, нырнув в ворот. А потом он упал на каменные ступени и всего лишь пару секунд содрогался в легких конвульсиях, как замер и остекленевшими глазами уставился в небо. Мои пальцы застыли над панелью управления, слегка подрагивая. Каждый год нам показывают эту запись, напоминая о том, что приобретенная свобода -
это великий дар и пользоваться им может не каждый.

Запись зарябила: все люди на ней кричали, а министр сидел рядом с мертвым президентом. На этом моменте нам всегда обрывали запись, но я знала, что никто из тогдашнего правительства не выжил. Мне было одиннадцать, когда Казнь отпечаталась в моей голове людскими криками, детским плачем и алой кровью. Я стояла там, в этой толпе, сжимая крепко ладонь отца, когда на мгновение все затихли, затаив дыхание, а потом ринулись кто куда, лишь бы спастись.

- Флэй.

Я повернула голову в сторону и наткнулась взглядом на отца, который прислонился спиной к стене. Он едва заметно приподнял уголки тонких губ, будто захотел подбодрить меня, ведь знал, что я сейчас нервничала, хотя это видно и так: пальцы сами дернули лямку потрепанного рюкзака, который лежал у меня на коленях. В тот год, который все прозвали самым кровавым за последние пятнадцать лет, многие дети лишились своих семей, друзей, соседей. Тогда был впервые принят и оглашен закон о регулярной армии из девушек и юношей и их чипировании.

- Пушечное мясо, - произнесла я тихо, бросая взгляд на белую камеру в углу, которая зафиксировала мое движение и навела на меня объектив.

- Ты же знаешь, что тебе это не грозит, - отец нахмурился, потер виски двумя пальцами и устало выдохнул.

Не грозит, как же.

- Все хорошо, пап, не волнуйся, - я кивнула головой и тут же поднялась с места, подхватывая рюкзак и закидывая его на плечо. - Я пойду, вернусь ближе к вечеру.

Нажала на кнопку на панели, встроенную в подлокотник дивана, и экран телевизора тут же потух, а я направилась к входной двери, одернув рубашку.

- Будь осторожна. И передавай привет Марии, - услышала уже в спину.

Дверь открылась с легким скрипом, в голове проскользнула мысль, что пора бы смазать петли, а на пороге я заметила Курта, который уже занес руку, чтобы постучать. Улыбнувшись, я захлопнула за собой деревянную конструкцию и толкнула друга кулаком в плечо.

В нашем мире - мире, в котором дорожат каждым мгновением рядом с близкими людьми, даже чья-то улыбка весит, словно слиток золота. Мы сплотились в одну семью, хоть нас и пытаются разделить. Сегодня ты еще можешь прогуляться по улицам родного города, а уже завтра ты будешь завербован в армию, где на протяжении пяти месяцев тебя будут готовить к возможной войне.

Мы живем в эре, когда планета перенаселена, и каждая страна норовит завоевать другое государство, поработить его. Это естественный отбор: более мелкие страны становились жертвами более крупных, более сильная армия уничтожала более слабую. Заложниками становились только подростки, от остальных избавлялись. Правительство было уверено, что дети более восприимчивы к получаемой информации, ими легче руководить и направлять. Только они не учли одного - дети хотят жить, а не рушить чужие государства, не убивать людей, не приносить присягу.

Но разве это кого-то волнует, кроме нас самих?..

- Я уж думал, что не дождусь тебя, - Курт криво усмехнулся, запустив пальцы в свои волосы, и отошел назад.

- Извини, там опять показывали запись со смертью президента, ты же знаешь, она обязательна к просмотру,- я улыбнулась и спустилась вниз по ступенькам, неопределенно махнув рукой в сторону дома, а уже потом взглянув на друга. - Пошли, чего встал.

- У нас она необязательна, - вставил он свои пять копеек.

Курт чертовски высокий. Папа говорил, что в его роду по отцовской линии все мужчины были более двух метров. Я не знаю, какой рост у Курта, ведь его измеряют только горожанам, а хламовникам - нет, но я достаю ему всего лишь до плеча, а если встать на мыски сапог, то до носа, и в такие моменты я очень радуюсь, потому что это очень весело -рассматривать его лицо вблизи. Глаза у него большие, с пушистыми ресницами, как у девочки или только что родившегося олененка, карие с серыми вкраплениями на радужке. Прямой нос с широкими крыльями, тонкие губы, вечно складывающиеся в приятную улыбку, и легкая, едва заметная издалека щетина, которую ему сбриваю я.

Сам Курт - хламовник, и это знает каждый житель в нашем городе. У него лишь майка, поверх которой он носит потертую отцовскую куртку, и джинсы, на которых есть заплатки. Одну из них пришивала я, когда мы с ним провалились в подвал старого дома. Иногда я приношу ему вещи своего отца, пытаясь хоть как-то разнообразить его гардероб и придавать более человеческий вид, изредка получается сделать из него горожанина, и тогда мы свободно гуляем по городу. Естественно, стараясь не наткнуться на патрульных.

- Ты не взяла? Кхм, ну ты понимаешь, - заметила, что он смущается. Я уже выучила эту его привычку - опускать глаза и жевать нижнюю губу.

- Конечно, я же обещала.

Демонстративно встряхнула рюкзаком, который весил довольно прилично из-за наваленной в него выпечки, которую я взяла из дома, и лекарств, которые очень упорно выпрашивала у отца, обещая, что Курт все отработает.

Мы уже привыкли жить так: я таскаю Курту и его семье еду и лекарства, а он помогает моему отцу в работе, потому что хорошо разбирается в механике и инженерии. Это уже не просто какая-то привычка, заложившаяся в мозгу, это чуть ли не смысл жизни - помогать друг другу, выручать и спасать. Все-таки мы с самого детства вместе.

- Спасибо, - Курт кивнул головой в знак благодарности.

Дорога до Хламовника заняла у нас около полутора часа, если учесть, что нам пришлось обойти патрульных просекой. Горожанам запрещено появляться в городе, но мы с Куртом дружим с самого детства, когда нас еще не разделили на горожан и хламовников. Мы по разные стороны баррикад, разделенные социальным статусом, но объединенные отношением к правительству. Раньше мы были вместе, жили бок о бок и могли спокойно каждый день видеться, никто нам не препятствовал. Но после того, как президент Макклоу был застрелен, все изменилось. Те, кто не мог платить каждый год правительству, оставались на улице без жилья и еды, брошенные на произвол судьбы. Правительству было плевать, что случится с этими людьми, потому что они считались «
непригодными». Некоторые устраивали забастовки и демонстрации, которые быстро устраняли применением силы, поэтому люди смирились, затаились в разрушенных кварталах городов, подчинив их себе. Патрули, которые пытались очистить их, никогда не возвращались оттуда. Сначала был один Хламовник, потом два, а затем по всей стране появились сети таких кварталов, у которых была совершенно другая жизнь.

Хламовник находится на самой окраине города, за чертой. Раньше это был промышленный комплекс какой-то крупной организации, которая после перемены власти потеряла все свои акции и разорилась. Черта между городом и Хламовником невидима, но все знают, что как только заканчивается посевное поле, дальше ступать не следует. У хламовников свой уклад жизни, который отличается от нашего, поэтому у нас часто возникает непонимание. Курт не похож на остальных: он остерегается ввязываться в ссоры своих знакомых, редко бросается едкими комментариями в сторону правительства и горожан и вообще любит посметься посмеяться, нежели распускать кулаки.

Я остановилась на самой окраине Хламовника и сделала глубокий вдох. Мне всегда тяжело здесь находиться. Атмосфера тут гнетущая, воздух будто наэлектризован. Протяни руку - и тебя ударит небольшим разрядом тока, покалывая кожу. Курт привык, он тут с двенадцати лет, а я прихожу сюда, чтобы принести Марии пару лекарств и ржаной хлеб. Постояла на месте, а только потом сделала шаг вперед, ощутив, как под подошвой сапога хрустнул золотистый лист. Осень вступала в свои права, делая это место еще более мрачным. Здесь редко увидишь счастливых детей: улицы тут всегда пустуют, а холодный ветер завывает между покосившихся домов. Курт аккуратно коснулся моей ладони своими пальцами - они шершавые, на подушечках только недавно сошли мозоли от тяжелой работы, а въевшийся в кожу мазут окрасил их в черный - и сжал мою ладонь в приободряющем жесте.

- Все будет хорошо, не волнуйся, - проговорил он четко, будто сам попытался в это поверить.

- Ладно.

Мы оба знали, что горожан тут не любили и не полюбят уже никогда, но я продолжала настырно сюда ходить, пытаясь переубедить всех, помогая хоть чем-то. Сначала они были настроены ко мне враждебно, один раз даже напали на нас с Куртом, но если я отделалась легкими ушибами, то мой друг - переломом двух ребер. Потом я месяц сюда не ходила, но знала, что Марии нужна моя помощь, поэтому решила сделать это в одиночку. Глупый был шаг, но, видимо, они поняли, что так просто меня не разлучить с этой семьей, и стали нейтрально относиться к моим визитам, предпочитая не замечать разгуливающую здесь девчонку с набитым рюкзаком провизии. Мы шли по центральной улице Хламовника, и я готова была поклясться, что ощущала множество взглядов на своей спине. Они следили за нами, наблюдали. Как и всегда. Курт начал о чем-то говорить, а мне вдруг стало сложно поймать нить его повествования, потому что голова забита совершенно другим. Боковым зрением заметила, как темная фигура плавно скользнула от одного дома к другому, тихими шагами ступая по земле. В голове все еще крутилась запись смерти президента Макклоу.

- Я думаю, что рано или поздно это все закончится. Это разделение. Правительству невыгодно избавляться от нас, -сказал Курт и сжал мою ладонь крепче, привлекая мое внимание. Я подняла на него взгляд, сведя темные брови на переносице.

- Мы воюем каждые полгода-год, захватывая расположенные рядом страны. У нас идеальная армия, которая не знает слова «поражение». Они грабят и убивают. У правительства унитазы позолоченные, зачем им вы, кучка людей, держащих в руках только вилы и лопаты.- Я передернула плечами от собственных слов и оттого, как они звучали. - Когда-нибудь и на нас наставят оружие. Сколько нас в стране? Миллиард? Два? Наша планета пытается от нас избавиться, каждый день происходят катастрофы. Мы изъяны на ее теле.

- И пятнадцать миллиардов на планете,- отшутился Курт и поскреб свободной рукой в затылке. Поморщился. - Удивительно, откуда нас столько после Большого взрыва. Я знаю. Все мы не вечные, нас тоже захватят. Опять.

Я предпочла не продолжать этот диалог, который обязательно привел бы нас к спору. Каждый из нас придерживался своей точки зрения, своего мнения, но Курт понимал меня в том, что сбой в идеальной системе, произошедший слишком давно, никогда уже не остановится. Мы будем убивать, бросаться друг на друга, будто голодные собаки, раздирающие своего товарища за протухший кусок мяса, пока нас не останется совсем.

- Но знаешь, я рад, что родился здесь. Потому что лучшей подруги у меня не было бы, родись я в другом месте.

Растянула уголки губ в широкой улыбке, ответив: «Я тоже», и подумала, что это действительно так.

Мария встретила нас у самого крыльца ветхого дома. Она тонкая, как колос пшеницы, и бледная. Темные волосы стянуты в незатейливый пучок на затылке, и лишь отдельные прядки обрамляют ее лицо. Я знаю, что руки у нее нежные, будто это не она таскает мешки с песком каждый день, а кто-то другой. Но со временем они очерствеют, покроются мозолями, и кожа станет совсем грубая. Она улыбнулась нам, и в уголках ее глаз появились тонкие сеточки морщин, свидетельствующие, что время беспощадно берет свое. Оно неустанно касается этой женщины, забирая у нее все самое дорогое: молодость, мужа, дом. Мария выглядела белым призраком на фоне этого дома, который покосился на одну сторону, врос в землю, обещая и вовсе уйти под нее.

- Я так рада, что вы пришли. Надеюсь, без происшествий. - Она взяла мои руки в свои ладони, и я заметила, как тонкая кожа натянута на тыльной стороне, а синие вены раздулись. - Тебя так давно не было, я уже начала волноваться.

Мне хотелось обнять ее, прижаться к ней всем телом и вдохнуть запах ромашек, который источали ее волосы. Я не помню своей матери, отец говорил, что она умерла от болезни, когда мне было три года, но я помню Марию - такую яркую и вечно смеющуюся, приходящую к нам в гости с округлившимся животом и за руку с Куртом. А еще помню, как отец смотрел на нее. Самозабвенно, словно видел впервые в своей жизни, и пытался запомнить каждую черточку еще молодого тогда лица.

- Все хорошо, мам,- улыбнулся Курт и смазано поцеловал ее в щеку, как будто боялся коснуться чуть сильнее, чем положено. - У Флэй были дела.

- Да, пыталась помочь отцу, вникая в эти все приборы, но мне это не под силу. А еще он передавал вам привет, - сказала и увидела, как лицо женщины изменилось. В голубых глазах расплылась тоска, и я потонула в собственном отражении глаз Марии, а только потом спохватилась. - Я... я принесла лекарства для Чарли. Как она?

- Лучше, - сухо ответила Мария и жестом руки пригласила пройти в дом. Ступени под нами пронзительно заскрипели, напоминая о том, что прогнившие доски долго не продержаться. Здесь пахло сыростью, и плесень расползлась медленно по дереву. Мария распахнула перед нами дверь, которая едва держалась на петлях, и вытерла руки о грязный фартук. - Надо набрать воды из колодца.

- Я помогу, - вызвался Курт и подтолкнул меня внутрь дома. - Проходи.

Он подхватил проржавевшие ведра на крыльце и зашагал рядом с матерью, которая постоянно поднимала голову и улыбалась ему. Их отношения крепкие, основанные на доверии и взаимопонимании.

- Флэй! - Детский голос разрезал воздух громким визгом, а затем я ощутила, как маленькие ручки обвили мой пояс, а голова прижалась к животу.

- Эй, привет, - я улыбнулась, взлохматив темные вихри волос.

Чарли всего девять и она родилась уже в таком мире: иерархия здесь решает все. Если ты не имеешь денег, то ты ничтожество, которое нужно устранить. Эта лестница сформировалась с приходом нового президента. Чарлин не видела того, что видели мы с Куртом. Нормальной жизни.

- Я так соскучилась, - прогнусавила она, шмыгнув носом и подняв на меня лицо.

У нее вздернутый носик, усыпанный веснушками, и совсем небольшая родинка под правым глазом. У Курта вся левая щека усыпана такими родинками, и в детстве я любила составлять созвездия из них. Чарли отличалась от своего брата лишь цветом глаз - они у нее небесно-голубые. Таким глазам видеть бы поля, усеянные колосьями пшеницы, лазурную речку, которая змеей вьется между камнями, пенясь и унося вдаль бумажный кораблик. Но Чарли всегда видела лишь разрушенные улицы Хламовника, заваленные всяким мусором, и черный поток грязи, который течет по сточным канавам.

- Я принесла тебе лекарства и сладость.

Ее лицо озарилось широкой улыбкой, отчего стали видны ряды желтоватых зубов. Она потянула мою рубашку на себя, цепляясь маленькими пальчиками за ее концы, и засмеялась - громко, задорно, изредка заикаясь. Рюкзак спал с моего плеча на пол, поднимая в воздух невидимый слой пыли, который начал исполнять свой незамысловатый танец. Чарли хлопнула в ладоши, заглянув мне за плечо в тот момент, когда я присела на корточки и достала два тюбика с мазями, одну небольшую бутылочку с белыми таблетками, пару упаковок бинтов и лейкопластыри. Она разглядывала их подозрительно, смерив прищуренным взглядом, помнила, вероятно, как в прошлый раз я принесла шприцы. Мария потом говорила, что Чарли плакала два дня и не желала меня видеть из-за этого. Я аккуратно сгребла это все в руки и положила на деревянный стол, пожав плечами.

- В этот раз я не принесла иголок, - оповестила ее.

- Это хорошо, мне было больно, - она насупилась, нахмурив брови. - Мама приносила иголки два раза в день.

Я посмотрела на нее сверху вниз, а затем села на колени, ладонью приподняв темную челку и разглядев небольшие рубцы, оставшиеся после язв. Подобные у Чарли остались так же на спине, руках и лодыжках. Это служит как напоминание, что Хламовник пережил черную оспу, запущенную сюда правительством. Отец Курта и Чарли сгорел от нее за три дня. После оспы многие потеряли зрение, слух, кто-то умирал даже после эпидемии. Правительство подстроило все так, чтобы они выглядели их спасителями. Заслали старика, а когда Хламовник охватила лихорадка, то изолировали его, отправив сюда лучших своих врачей. Итог: бунты после того утихли, демонстраций не было, подпольные партии были ликвидированы добровольно.

Курт и Мария вполне стойко перенесли оспу, Норман - глава семьи - умер еще до прибытия государственных врачей, а за жизнь Чарли боролись двое суток. Как остаточный эффект- рубцы, снижение зрения и частые болезни.

- Ты сильно болела, не было другого выхода, - произнесла я, а затем достала из бокового кармана рюкзака одну плитку шоколада в блестящей серебристой фольге. Она тут же протянула ладони, выхватив у меня из рук сладость, распечатала ее и засунула в рот, активно начав жевать. Я криво улыбнулась, а затем услышала голос за своей спиной:

- Ей нельзя много сладкого, - усмехнулся Курт, а я закатила глаза, уперев руки в бока.

- Одна плитка шоколада в месяц - это не так уж и много, - передразнила я его, пронаблюдав, как он оставил ведра с водой в углу комнаты. Руки у него сильные и крепкие, что и нужно для такой жизни.

- Сегодня у нас суп с картофелем, - улыбнулась появившаяся Мария, - будете ужинать?

Мы переглянулись с Куртом и синхронно кивнули, залившись смехом. Здесь он слышался чертовски редко...

Назад мы возвращались по темноте, патрульные, должно быть, уже уехали, так что мы шли прямиком через посевное поле. Луна медленно всплывала на небо, сменяя недавно закатившееся за горизонт солнце, и на черном полотне начали загораться звезды, ярким свечением поблескивая в темноте. Ночной воздух был прохладный, остужал кожу, и вдыхать его было одно удовольствие.

- Было очень вкусно, - нарушила я затянувшуюся тишину.

- В этот раз Уилл был щедр. Выделил каждому по два ведра картофеля,- откликнулся Курт.

Мария работала нелегально на горожанина, который платил им едой, заставляя делать за него всю грязную работу. Если Уилл щедр, то к добру это не приведет. Он был слишком зациклен на своем статусе и пересчитывании денег, чтобы раздавать хламовникам пищу и одежду.

- Он мне не нравится, - засунула руки в карманы джинс, хмуря брови. Где-то недалеко ухнула сова, оглашая близ располагающийся лес своим эхом.

- Он никому не нравится.

Дальше мы вновь шли молча, слушая тишину, которая мерно накрывала город. Улицы у нас чистые и широкие, не то что в Хламовнике. В окнах горел желтоватый свет и если приглядеться, то можно было бы увидеть, как мать укладывает своего ребенка спать, а муж смотрит на них. Вот она - социальная разница. Одни гнили на улицах, а другие радовались безоблачной жизни, лишь камеры в домах напоминали, что за нами наблюдали. Мы прошли еще два квартала, прежде чем завернуть на мою улицу. Дома здесь все как один - одного цвета и фасада. Улицу озаряли фонари, около которых собралась мошкара, а мы шагали посредине дороги, меряя асфальт, и молчали, потому что иногда мы понимали друг друга без слов.

У меня в окнах темно. Отец редко выбирался из своей лаборатории, предпочитая проводить там все свое время. Взобравшись по ступеням, дернула металлическую ручку двери на себя, отчего затхлый воздух ударил в нос.

- Опять работает.

- Я думал, что ты привыкла.

- Так и есть.

Скользнула ладонью по стене, нащупав выключатель, и надавила на него. В комнате вспыхнул яркий свет, отчего я прикрыла глаза рукавом рубашки и поморщилась.

- Пап, я дома, -крикнула я, чтобы отец услышал, но ответа я не услышала.

- Не слышит? - поинтересовался Курт.

- Наверное, уже спит, -ответила я.

Прошла в гостиную и свела брови на переносице. Бумаги разбросаны по полу, журнальный столик перевернут, а одна ножка и вовсе выломана. Спохватилась и подняла взгляд на правый угол гостиной, видя, что белая камера, ранее фиксирующая мое любое движение, сейчас была разбита. В горле застрял ком, а взгляд лихорадочно скользил по комнате, будто пытаясь зацепиться за что-то. Паника медленно накатывала на меня, как волны океана на песчаный берег, и я совершенно не в силах была справиться с ней.

- Курт, - сбивчиво пробормотала я, почувствова, как он ухватился за мое запястье и потянул меня обратно к выходу.

- Пошли отсюда.

Мы не успели добраться даже до двери, как она резко захлопнулась, а замок автоматически повернулся, перекрыв единственный выход. В голове мелькнула мысль, что это какой-то дешевый розыгрыш, устроенный неизвестно кем. Курт недовольно чертыхнулся. Мы огляделись по сторонам: механизмы на рамах окон защелкнулись, во всем доме загорелся яркий свет, ударив по глазам резкой вспышкой со всех сторон, и я едва услышала, как кто-то начал напевать гимн нашей страны. Мы в чертовой ловушке, попались, как маленькие дети.

- Повестка от двадцать девятого октября для Флэй Кларк. Явиться в течение двух дней в Центр подготовки, - хриплый голос разносился по всему дому.- Повестка от второго ноября для Флэй Кларк. Явиться незамедлительно в Центр подготовки. Повестка от четвертого ноября для Флэй Кларк. Явиться в Центр подготовки. Подпись: полковник Хоуп. Повестка от шестого ноября для Генриха Кларка. Принудительно привезти подопечную Флэй Кларк в Центр подготовки. Подпись: полковник Хоуп. Повестка от седьмого ноября для Генриха Кларка. Арестован. Подпись: президент Феликс Картер.

Внутри меня что-то разбилось вместе со словом «Арестован». Что-то тонкое, будто я ждала такого исхода событий, резко покрылось сеточкой трещин и разлетелось маленькими осколками, заставив меня задыхаться. Я не знаю, кто это говорил, я не видела его, но почему мне так страшно перед этим человеком? Почему я чувствую, как пот начал стекать у меня по виску маленькими бисеринками, скатываясь по шее и утопая в вороте рубашки? Страх дышал мне прямо в спину, я ощущала это настолько явственно, что в животе все скрутилось в тугой узел.

- Нам нужно выбраться отсюда, - прошипел Курт, и я впервые увидела его таким -собранным, с прищуром, отчего карие глаза и вовсе показались мне бездонными черными колодцами. Ему тоже страшно. Просто он этого не показывает.

- Почему бы вам не остаться на праздник? Не каждый день выпадает такой прекрасный шанс попасть в войска специального назначения,- раздался смешливый голос позади нас, и мы обернулись.

Лицо невозможно было разглядеть из-за черной маски, которая оставляла открытыми только глаза. Они зеленые, как сочная трава, но в них я видела явно не дружеский подтекст. Рыжие волосы завязаны в тугой хвост на затылке. Это явно девушка, и я только сейчас обратила внимание на то, что в руках у нее пистолет, направленный прямо на Курта.

- Давайте уже покончим с этим, - рядом с ней появился еще один человек в такой же маске и черном костюме. Их невозможно было отличить друг от друга, только голос более низкий и волосы короткие, всклокоченные, черного цвета.

- Эй, вообще-то это моя позиция.

- Отставить, - раздался хриплый голос, который до этого зачитывал повестки. Холодок пробежал у меня по спине.

Я повернула голову в бок и увидела, как из другой комнаты вышел солдат. Внешне он такой же, как и эти двое. Но во всей его походке читалось превосходство над другими, а в голубых глазах плескалось явное недовольство. Поступь у него тяжелая и каждый раз, когда армейский сапог касался деревянного пола, я вздрагивала, не в силах поверить в то, что это происходит наяву. Я всегда знала, что армия не коснется меня, потому что отец работал на правительство и был приближен к нему, как никто другой в этом городе. Помню, что лишь два года назад мое имя высветилось на большом экране в центре города, но тогда отец сказал, что переживать по этому поводу не стоит, и увел домой, а на следующий день там высветилось имя моей подруги - Ронни. А теперь армейские псы стояли у меня в гостиной, ощерившиеся, готовые к нападению.

- Где мой отец?.. - голос сиплый, будто я заболела в одночасье, но это меня волновало в последнюю очередь.

- Генрих Кларк отбывает срок в изоляторе и ждет приговора суда за противодействие государству и пособничество нашим противникам, - ответил армеец, от слов которого у меня зазвенело в ушах.

- Вы врете! - закричал Курт, и я еле успела схватить его за рукав куртки, чтобы он не накинулся на него. Солдат стоял на месте, и я даже не могла видеть, что происходит с его лицом там, под маской. Может быть он поджал губы, что свидетельствовало бы о том, что он и впрямь врет, а может он улыбался, потому что это правда. Мне оставалось лишь гадать.

- Мы не имеем права лгать гражданам, - отозвалась девчонка, и ее звонкий голос звучал в этой тишине чересчур громко. - А хламовники не имеют права раскрывать рот в присутствии армии и находиться в городе.

К горлу подступил ком, который противно царапнул стенки гортани, и я приоткрыла губы, чтобы сделать лишний глоток воздуха. Грудь Курта вздымалась под плотной тканью куртки, а на лице от злости играли желваки. Его унижали, ставя перед фактом, что он здесь никто. Я лишь сильнее сжала пальцы на его запястье, отчего костяшки побелели, и сделала шаг вперед.

- Отпустите его, - прошептала, надеясь, что весь этот кошмар мог закончиться и я проснулась бы.

- Не имеем права,- повторила девушка, и я отчетливо услышала, как она сняла пистолет с предохранителя.

С секунду мы все просто не двигались. Тишина давила на меня, а взгляд метался по всей комнате. Если бы мы просто выбежали на улицу, если бы успели добежать до Хламовника, то этого бы не было... И когда Курт резко сорвался с места, бросаясь на солдата, звук выстрела потонул в моем крике. Кто-то подбил мне ноги, и я упала на колени, ощутив на спине сапог, который заставил меня полностью опуститься на пол, щекой скользнув по деревянным половицам. Я задыхалась, кричала, пыталась упереться ладонями в поверхность пола и подняться, но меня резко повалили обратно, ругаясь над самым ухом, а затем я ощутила, как тонкая игла вошла в кожу шеи, и струя впрыснулась в мой организм с такой скоростью, что я успела лишь открыть рот, в немом крике захватив воздуха.

Перед глазами все смазалось в одно белое пятно, и я едва разглядела тело Курта, которое упало навзничь совсем недалеко от меня. Я протянула к нему дрожащую руку, пальцами заскребя по полу, а губы едва выговаривали его имя, такое родное, что на глаза наворачивались слезы. Тело обмякло подобно вате, которую опустили в стакан с водой, и я перекатилась на спину, уставившись стеклянным взглядом в потолок, тяжело дыша, а затем увидела лицо солдата, который навис надо мной, будто скала, и его голубые глаза походили на экран того здания, где высвечивались имена будущих новобранцев. Я видела в них бегущей строкой собственное имя.

Я провалилась в вязкую темноту, и даже там меня преследовали эти глаза.