Завтра

Мне всегда не нравились сказки. Даже ребенком я гораздо больше любил волшебников для взрослых, которые хмурились, говорили сложно и прикладывали реальные усилия, чтобы совершить свою магию. Кремовые феи в кринолинах вызывали у меня отвращение – прежде всего потому, что заклятия любой сложности им ничего не стоили. Они просто превращали людей в лягушек, тыквы – в кареты, а целые крепости – в ничто. Я очень злился, потому что так не бывает и быть не может. Только теперь я понимаю, как хорошо мне было с этим заблуждением. Но после того раза многое вообще по-другому воспринимается.

*  *  *

Я рассказывал анекдот, поэтому пропустил самый важный момент — когда закладка прямо под моими ногами начала вибрировать. Пока Кеша смеялся, я пытался понять, почему стало страшно внезапно. Потом ему рукой так твердо делаю:

— Стоять.

Кеша сразу замолчал, а я стал разбираться.

— Закладка танцует.

Это сказал Кеша. Я посмотрел вниз. Он был в четырех метрах от меня, за ним было метров пятьдесят породы и плотное облако, но я знал, что под облаком порода тянется еще очень далеко: мы штурмовали эту стену второй день. Кеша терпеливо смотрел прямо на меня, я поймал его взгляд и очнулся:

— Забиваемся быро!

Мы достали стопперы и стали шарить по отвесной стене в поисках подходящих трещин. Я успел вставить два, пропустил трос только в один из них, и тут Кеша выпал и повис на нашей общей страховке.

— Держаться!

зарычал я. Иннокентий держался за трос одной рукой, другой сосредоточенно размахивал ледорубом, пытаясь зацепиться за породу. Хвост из трех стопперов раскачивался позади. Все уже было понятно, и терять время стало совсем нельзя. Но сначала — вернуть Кеше опору.

Мимо нас пролетело несколько мелких льдин, склон заметно тряхнуло: лавина была уже близко, и если мы хотели выжить, надо было искать хоть какое-то подобие укрытия. Со всех сторон одновременно прилетела и заклубилась мелкая снежная пыль, и через три секунды видимость упала до метра, солнце потускнело и отодвинулось далеко-далеко. Вибрация стала превращаться в тряску, полетели куски льда покрупнее, Кеша коротко вскрикнул, я обернулся — трос будто обрезало. Так и не понял, что произошло. Кажется, я успел разглядеть его тень где-то на границе видимости, а может, это был кусок льда.

Стемнело. Ее величество лавина приближалась. Я лихорадочно ощупывал породу там, куда мог дотянуться, но было ясно, что за оставшиеся секунды стальной бункер мне не построить. Я приложился к горе и попытался зацепиться за нее всем телом, продавить и уйти внутрь, и зажмурился что было сил.

Внезапно стало тихо. Меня не ударило, не разбило череп, не сорвало со страховки — просто гора ушла из-под рук и мгновенно исчез холод. Осталась усталость в теле, но о ней я не то чтобы думал последнее время. Умирать оказалось не так и плохо, даже слишком хорошо. Я открыл глаза, и руки сами дернулись вперед, закрывая голову: прямо передо мной беззвучно разбивались тонны льда, рассыпались в снежный прах, как летящий в ветровое стекло дождь. Сначала я подумал, что таков мой ад: вечно смотреть на разламывающиеся массы льда — но что-то было не так. Почувствовал прикосновение под коленкой — посмотрел туда — рука. И скала двигается. Еще одно, уже вдоль спины. Было повернулся и на полпути увидел ее. Тонкая шея, тонкий нос, волосы все в завитушках, никогда таких лиц не видел. Получилось так, что какая-то баба меня несет вверх по склону, который я только что штурмовал. Смотрит прямо перед собой, скучающее такое выражение или спокойное, не поймешь. И по обе стороны от нас лавина что ни на есть сходит, не видно ни зги, вообще ничего, и за нами сливается обратно в бесконечные жернова. Абсолютная тишина, в ушах звенит, сердце колотится. Смотрю то на нее, то за нее, в пропасть... ничего не понимаю. И вдруг она повернула голову и смотрит прямо на меня. Смотрит обыкновенно, без интереса даже, а вот повернула очень страшно, будто бы без напряжения, как на шарнире голова. Так я от этого испугался, что в глазах потемнело и всё.

Очухался — смотрит на меня эта голова. Свистит ветер, дует будь здоров, не меньше трех тысяч высота, а Кеша сорвался на двух с кепкой, ну две триста. А тут я лежу, и лежу вольготно, небо по сторонам. Значит, где-то на седловине, а это ровно три тысячи. Это я все спиной чувствую, потому что смотреть могу только на нее, глаза не слушаются совершенно.

— Ты спокойный, — говорит мне, и голос тихий такой, как уставший. Подумала и добавляет: можно память оставить.

Я не понял, но кричу ей в духе, что не надо мою память трогать. Она впервые пошевелила лицом, будто бы улыбнулась: коротко так, грустно. И поднялась от меня одним движением, будто мишень в тире на палочке — оп — и стоит. Тоже страшно стало, я аж вжался в снег весь. Вжался, а сам спрашиваю:

— Ты кто?

говорю. А сам понимаю, что совсем не это надо сейчас говорить — а что же надо, ума не приложу. Баба эта в ответ только посмотрела куда-то вниз, повернулась и пошла к обрыву. Думаю — спрыгнет! Походка такая твердая, без уважения к высоте. У меня один товарищ так по крыше шел: целенаправленно, спокойно, ни на секунду не притормозил, даже когда крыша кончилась.

— Погоди!

кричу ей. Кеша же, Кеша!

— У меня товарищ сорвался, когда ты... Когда вы меня...

Она обернулась на меня коротко, шагнула еще пару раз, посмотрела куда-то вниз и поманила пальчиком: мол, иди сюда, не стесняйся. И откуда-то снизу поднялся Кеша. То есть сначала это была просто непонятная лужа, но дама сделала рукой, и лужа р-р-р-раз — и стала Кешей. Потом по нему прошла странная волна, и он стал живым.

Тут у меня кончились силы и удивляться, и пугаться, и я тупо смотрел, как Кеша рухнул на снег, разметал экипировку и начал медленно спокойно дышать. Так же тупо я перевел на нее глаза — она вперилась сквозь меня куда-то, а я сам уже не могу толком взгляд собрать — тоже уставился мимо нее и все думаю: что происходит вообще, кто она такая? И тут понимаю, что она мне как бы предлагает ответ. В горах если предлагают, надо брать, это первое правило, и я внутренне тоже согласился как бы. И она мне показала сразу все, даже не быстро промотала, а просто сразу все это в моей голове зажглось, как гигантский экран.

Оказалось, что даме этой очень много лет, еще все были грязные, как цуцики, и в землянках жили — а она уже была взрослая, как сейчас. При этом она вроде бы родилась тогда и выросла, но все это немного по-другому, я до сих пор не очень понимаю. В общем, уже тогда она могла что угодно. Реально что угодно, она в какой-то момент потеряла какую-то побрякушку то ли в море, то ли в очень большом озере, и осушила его. Вот оно было, а потом как выключили: раз — и нету. Другой раз превратила кочевников — это было как бы вражеское племя против того, в котором она жила — в песок. Они на лошадях летели с холма завоевывать, она просто посмотрела на них — и они осыпались, палки и камни, что они держали, попадали, только лошади дальше побежали. Она много таких вещей делала. Меня поразило, что все это ей было равно легко. Она вообще не напрягалась, ходила задумчивая, изредка только руку подымала. Очень сложно было поверить, что это на самом деле все случилось.

Дальше было самое странное. В какой-то момент, уже значительно позже, она поняла, что такое смерть. Сколько лет прошло, а я до сих пор не понимаю, как она столько поколений пережила и не узнала, что такое смерть. Но когда узнала, у нее прямо лицо изменилось, будто увидела старого врага. Короче, она решила ее отменить. И где-то шесть лет смерти не было. То есть человек мог умереть, но сразу вставал обратно. Этот кусок я очень не люблю вспоминать, страшно. Первое время все радовались, постоянно смеялись, она тоже другая была, глазами будто улыбалась. И не прекращая смеяться, люди резали друг друга. Один другого насадит на дерево, и оба смеются: один кровью истекает, другой кровью обливается. И то же самое они стали делать с животиной, не знаю почему. Привыкли прямо за один день, вместо здравствуйте стали шею сворачивать, вместо сена корове задавать ножа. Обвесились оружием плотнее, чем одеждой, такой хищный огонек у всех в глазах появился, даже у детей.

За полгода извели всю скотину, года за три — вообще все живое вокруг себя. Животные при этом умирали взаправду. Не знаю, так она хотела или забыла просто о них. Люди никакого отличия не делали, поначалу трупы животных закапывали, потом и это перестали делать. На четвертый год стали собираться большими толпами и охотиться. Но тоже как охотиться — завидят медведя, например, и бегут на него со своими кинжалами. Достают один за другим и втыкают в него. Медведь пару человек раскидает, как только увидит, что они поднимаются — сразу бежать. Я много таких охот увидел: каждый зверь только бессмертие почует, бежит как от огня. Очень страшно зверям делалось. Но бессмертные всех догоняли рано или поздно. Затыкивали ножами, закидывали стрелами или копьями. И вот дальше было всегда непонятное: подходили к трупу уже медленно, осторожно, не то что к живому зверю. Подойдут, один-двое пнут его – и все станут кругом и молчат, не шелохнутся: впитывают. Долго так могли стоять, особенно если зверь крупный. Потом так же молча развернутся домой. Какой-то страх появился у них перед смертью, настоящей смертью, и уважение, и ужасная потребность. Они же есть почти все перестали, только напивались — а вот смерть увидеть, рядом побыть, стало самое важное.

Через пару лет, правда, и охота перестала у них получаться: всех вырезали вообще. И тогда бессмертные люди стали стоять. Просто стояли по углам, кто где. Дети у них орут, дома разваливаются — стоят. Были, конечно, те, кто шевелился, но их было мало, и они в основном или себя убивали, или соседей. И настолько безразлично это делали, как на часы посмотреть. И сосед, которого тот ножом пыряет, тоже расслабленный-расслабленный, для него это будто муха перед лицом пролетела. Да даже на мух они иногда сильнее реагировали.

Закончилось это все, когда на шестом году бессмертия несколько таких еще живых убийц встретились и решили ее найти. И нашли, естественно, не больно-то она пряталась. Вот эту сцену я хорошо запомнил: стоят они втроем на коленях и молят ее вернуть им смерть, а каждый из них при этом нет-нет, да всадит себе нож в ухо, или возьмет камень и саданет соседа по голове, или еще что. Она смотрела на них, смотрела, потом нахмурилась и исчезла. Эти трое переглянулись, задумались. Один из них горло себе перерезал — и остался лежать. Двое оставшихся как это увидели, стали рыдать, смеяться, у них будто все эмоции разом вернулись. И давай лупить того, третьего, то есть уже труп его. И так его, и эдак, и ножами потыкают, и камнями побьют, а сами хохочут, кричат, реально сумасшедшие. Потом успокоились, молча обнялись и всадили друг в друга кинжалы, вроде как на брудершафт выпили. Так и повалились, друг за друга держась.

Постепенно стали обнаруживать, что смерть вернулась, и люди ожили. Прежде всех поняли, конечно, убийцы, которые еще занимались чем-то. Но к остальным тоже вернулся голод, жажда, и как-то все закрутилось. Что меня удивило: стали активно строить тюрьмы. Раньше этого не было, только у аристократии были темницы, но больше для развлечения – виновных преимущественно карали на месте. Или отрезали что, или казнили. А после бессмертия у каждой деревни вырос свой острог, непонятно почему. Стали всех сажать.

А дама ушла, перестала менять правила. Все более позднее, что я увидел, было очень похоже на мою историю. На кого-то сходит лавина, или оползень, или ураган приносит дерево прямо в голову — она приходит, собирает всех по кусочкам обратно, часто стирает память — и уходит. Но стирает не совсем, у человека остается впечатление, что он чуть было не умер. Я это не просто так говорю: альпинистов сильных не так много, мы все друг друга знаем. Мне прямо в душу запало, как Коля Ригельштерн бледный рассказывал, что его почти убило обвалом, когда он брал западный Урал. Ничего особенного в Колиной истории не было: обвалы там каждый день – но очень он был напуган. Эту историю я под другим углом тоже увидел. Не понимаю, зачем она так людей пугает, но еще меньше понимаю, почему она сбежала-то. Знаю только, что тогда, в пещере, она что-то новое решила делать. И с тех пор делает, и это дело ей гораздо важнее всего, что у нас происходит.

Я почувствовал, что язык почти отмерз. Оказалось, я сижу с открытым ртом, как наркоман какой-то, воет ветер, солнце садится, на коленях у меня Кеша дышит спокойно так, а ее рядом уже и нет давно.

Голосуйте за следующий рассказ тут: https://vk.com/michael_morovoy