LXXXIII
Вильгельм-Август дернулся как от пощечины и отвернулся. Он молчал.
— Или ты собираешься утверждать, что это ошибка? — я наседала.
— Нет, — глухо признал он. — Ошибки нет.
— Почему, Вилл? — я не могла поверить в то, что сама говорю. — Почему ты это сделал? И почему скрывал все от меня? Не проще ли все мне рассказать?
— Рассказать? Хорошо, — он сел в большое кресло главы города, и мне показалось, что это надо было его ногам, чтобы они не подкосились. — Я могу тебе все рассказать. Еще раз.
— То есть, ты мне уже рассказывал?
— И не раз, — в голосе его прозвучал надрыв. — Ты всегда воспринимала меня как врага. Стоило тебе только узнать о моих чувствах, о том, что ты живешь не с Тоддом, а со мной, как начинались твои глупые прыжки в окно, побеги и попытки всадить в меня что-то острое. Я не думал, что в этот раз все будет иначе. Правда, у тебя никогда до этого не получалось сбегать так надолго.
— Но зачем? Тебе нравилось держать меня как какой-то трофей? Самоутверждаться за счет меня? Это была такая шутка, которой ты мог поделиться в своей аристократической семье?
— Ты всегда думаешь обо мне самое худшее. И, честно говоря, несправедливо! Я никогда не мог сопротивляться искушению угодить тебе. Поэтому у меня всегда непроизвольно получалось самое отвратительное поведение.
— Не стоит обвинять меня! — крикнула я. — Нельзя моим отношением оправдать то, что ты сделал! Сколько лет я прожила в обмане! Сколько раз ты травил меня "ФД"! Сколько еще я не помню гадостей, которые ты совершил?! И ради чего?
— Ради того, — тихо сказал он, — что я люблю тебя.
Его признание хлестнуло меня.
— Любил, люблю и буду любить. Нравится тебе это или нет. Прими это!
— Но... — я покачала головой. — Почему ты никогда мне об этом не говорил? — догадка мелькнула в моей голове. — А. Ты говорил, и я тебя отвергла?
Вильгельм-Август кивнул.
— Говорят, любовь — это когда ты ставишь счастье другого человека превыше своего. Тогда можно сказать, что я не люблю тебя. Но другого объяснения я не могу найти. Я эгоист. Я не могу позволить тебе жить без меня. Я жадный. Я хочу видеть свою любимую каждый день рядом со мной.
— Ты похож на человека, который ломает крылья голубю, чтобы он не улетел.
— Да. Только я сломал твою жизнь.
— Ты чудовище и будешь гореть за это в аду!
Он расхохотался.
— Я и был в аду все эти годы, Эва. Или ты еще не поняла? Это ты прожила двенадцать чудесных лет в тепле, уюте и ласке. Ты засыпала и видела лицо человека, которого ты любишь. Ты просыпалась и видела лицо человека, которого ты любишь. А я вынужден был отзываться на чужое имя, довольствоваться теплом, которое предназначалось не мне. Стандартно раз в пару месяцев я хотел наложить на себя руки или сослать тебя куда-то. Но я слишком большой эгоист, чтобы лишить себя жизни. Да и не мог я так поступить с тобой. Я знал, что нигде и никто тебя не будет любить так, как я.
Иногда я думал, что тебе нужно вернуть настоящего Тодда. Но какой же он слизняк! Я бы не позволил недостойному мужчине коснуться тебя и пальцем! А потом я воображал, что Тодд каким-то чудом становится идеальным, таким, как ты представляла себе его. Может, мне было бы проще отпустить тебя к человеку, который был бы лучше меня, достойнее и честнее. Но потом я снова приходил к тому, что не смогу этого сделать. Потому что я чертов эгоист, который тебя любит.
Я уставилась в стенку, не различая рисунка на дорогих шелковых обоях. Мне нужно было пережить услышанное.
— Если тебе от этого станет легче, — добавил Вилл, — то я никогда не насмехался над тобой, никогда ты не была для меня трофеем или игрушкой. Ты — самое важное, что было в моей жизни. Я порвал со своей семьей, потому что они осуждали мои чувства. Я потратил весь свой капитал, чтобы выкупить тебя. Мы жили только на мою скромную зарплату скользкого политика, за эти деньги мы арендовали дом с садом и нашу добрую, но глупую горничную.
— Но ты женился на другой, — услышала я со стороны свой голос.
— Политика, — он развел руки. — Я был вынужден. Но я клянусь тебе, что никогда не собирался даже пальцем к ней притронуться. К ней или к кому-либо еще. Ты всегда была моей единственной.
— И если бы я...
Он кивнул.
— Если бы ты дала мне хоть крошечный намек на счастье, если бы перестала видеть во мне врага... я бы женился на тебе, плюнул бы на все традиции, неравенство и свое положение в обществе... Ой, подожди! Кажется, я уже это сделал!
Я невольно улыбнулась.
— Но теперь, — холодно продолжал Вилл, — у меня появились другие интересы...