XX
Если верить описаниям древних наркотиков, абстинентный синдром вполне мог меня убить.
Но я не знала, как действует современный наркотик.
Помимо симптомов легкой простуды, я страдала от волчьего голода и жажды. Проехав минут двадцать в сторону пусковой установки, я слезла с велосипеда, чтобы припасть к луже, как пес, и напиться из нее воды. Она была буроватого цвета, но поверхность была почти без примесей. У меня недоставало выносливости терпеливо собирать губами крохи чистой влаги утренней росы, которые не стоили и плевка.
Жажда и голод были сильными, будто я не ела по меньшей мере неделю. Я хватала листья с деревьев, горькие, терпкие, но сочные весенние листья.
Но ни грязная вода, ни листья, сколько их не заталкивай в себя, не заглушали ни жажды, ни голода. Мне требовалась пища с наркотиком. Сладким, сытным, успокаивающим.
Желудок начал болеть через полчаса. Я не знала, результат ли это моего нового рациона или следующий этап детоксикации. Разум отказывался верить, что мне не нужна пища и вода, хотя точно знал, что человек без нее способен прожить намного дольше.
Тем не менее, я как мантру повторяла, что первым делом разведу огонь и стерилизую воду.
Я неплохо ориентировалась в лесу. Вся территория была поделена на квадраты. Линия C была главной дорогой. Хорошее покрытие и двухполосное шоссе с переходами для животных. Я держалась по линии FY — вряд ли до нее кто-либо добирался, кроме лесничих и спасателей. Ехать по ней — это делать крюк минут на тридцать, но безопасность того стоила. Мне нужен был квадрат 72-41 по линии WB.
Я добралась до ракетной шахты после четырех часов дня, если судить по солнцу и по моей средней скорости. На небольшой полянке я смогла поймать стеклышком лучи усталого солнца и развести небольшой костер — но только небольшой, нельзя привлекать внимание.
Воду мне не во что было набрать, поэтому снова пришлось пить из лужи. На этот раз я пропустила ее через несколько слоев рубашки. По крайней мере, земля не скрипела на зубах.
При помощи горящей ветки, я прогнала от входа в штольню мелких зверей. Фонарик, найденный мной на свалке, был крайне непрактичен. Чтобы извлечь свет, нужно было все время нажимать на его ручку, вырабатывая электричество.
Внутри я сразу же прошла за железную дверь. Отворилась она с трудом, но все же поддалась. Здесь, скорее всего, раньше размещались насосы. То тут, то там торчали трубы и прочие свидетельства демонтированных механизмов.
Когда древние установили законы Равенства, такие объекты массово разбирались, металл уходил на вторичную переработку, местность обеззараживалась, а шахты опечатывались. Поскольку такие мероприятия имели планетарный характер, объекты выводились впопыхах. Многое осталось погребенным в этих лабиринтах.
Через несколько комнат я нашла временное пристанище работников, которые занимались разрушением объекта. Здесь было кое-какое подобие сгнившего стула, несколько металлических коробочек от конфет, которые я могла использовать для кипячения воды. И, что самое главное, воздух здесь был не таким затхлым.
Позже, когда я возвратилась сюда через много дней, я рассмотрела примитивную вентиляцию из труб, вбитых в свод потолка. Не знаю, были ли они здесь изначально, или же их провели те, кто закрывал объект. Трубы были зарешеченные несколькими слоями мелкой решетки, поэтому ни крысы, ни мыши не могли сюда проникнуть.
В соседнюю комнату, которая хорошо запиралась, я внесла сухие дрова, воду и огонь. Кислорода было не так уж много, поэтому я не хотела красть его у себя, в своей "вентилируемой" комнате. Огонек был еле живой, и мне пришлось открыть массивные двери, чтобы помещение хорошо проветрилось. Хотя о каком проветривании могла идти речь, если дыра входа была так мала? Воздух был затхлым. Резкий запах тлена я перестала ощущать минут через пятнадцать.
Из еловых лап мне удалось соорудить подобие лежанки. Твердо, неудобно, но лучше сырого пола. К тому времени я заметила, что абстинентный синдром накатывает волнами, и что, как при схватках, перерывы между приступами становились все короче, а желание получить ядовитую еду и признаки простуды — все сильнее.
Я собрала немного прошлогодних ягод. Они неплохо пережили эту мягкую зиму, но когда попыталась их съесть — меня стошнило.
Когда я попыталась выпить кипяченной воды — меня тоже стошнило.
Солнце уже начало прятаться за горизонт, когда я вспомнила о старом выживальщицком методе добычи воды. Я выскочила наружу и насобирала мха, который рос в ложбинах. Сумерки сгущались, и лес наполнялся звуками. Поэтому я поспешила назад в укрытие.
Дверь захлопнулась.
Теперь я была в безопасности от диких животных и от людей. Но не от самой себя.
Когда я расспрашивала у Тодда про наркотик, он говорил, что ему удалось узнать немного. Абстинентный синдром, по словам Тодда, у него не слишком ярко выраженный.
Я поверила этому, потому что очнулась у него дома с абсолютно трезвой головой. По крайней мере, я так думала. Тодд говорил, что ломка выражается в голоде и жажде. Еще он говорил, что поскольку половина населения (покривил он душой против истины) на наркотике, поэтому он не мог иметь опасный абстинентный синдром, чтобы в случае чего та самая половина земли не вымерла.
Насколько можно было доверять Тодду, который сам пичкал меня наркотиками, я не знала. Тем более, что к нечеловеческому голоду прибавилось головокружение, тошнота и усиливающаяся простуда. Я попыталась уснуть, но голод прогонял сон.
Через пару часов или через пару минут — мне было трудно определить — я взяла охапку мха, который лежал перевернутый кореньями вверх, и выжала его как тряпку. Мне в ладонь вылилась чистая прохладная влага.
Смочив губы, я смогла ненадолго забыться сном.
Мне снился Тодд. Его любимое лицо и веселый смех. Мягкая кровать в нашей спальне и чудесные завтраки, которые он для меня готовил. Во сне Тодд протягивал мне запеченный сладкий картофель, щедро посыпанный специями. Горячий шоколад с миндалем и мелким зефиром. Протягивал мне круассаны, пончики и креманки мороженого со взбитыми сливками. Затем протягивал мне красное яблоко, натертое до блеска.
На этом я проснулась в холодном поту, пытаясь понять, где я. Глаза слезились и отнюдь не от воспоминаний, а от рези. Голова кружилась. Меня тошнило и начиналась диарея. Я попыталась выжать еще воды из мха, но руки дрожали и были слабыми как паутинки.
Оставалось только беспомощно расхохотаться. Я боялась, что меня потянет в город, к наркотику. Я боялась, что пытаясь справиться с ломкой самостоятельно, я умру, упав в одну из шахт, или угожу в лапы дикого зверя, пытаясь найти выход из лесу.
Но я не ожидала, что у меня не будет сил чтобы подняться и найти смерть.