Столкновение

Только дома я обнаружила мягкого щенка. Выложила его перед кассой, решив не совершать таких глупых покупок. Но, разбирая сумки, с трепетом наткнулась на игрушку. Курт все еще был не в духе на нежности. Он не грубил, не обижал, просто... похолодел. Я готовила ужин из продуктов, которыми мы затарили холодильник, пока он собирал комод. Потом мы поужинали, Курт поцеловал меня в щеку, помыл посуду и сказал, что хочет принять душ. Я принялась раскладывать вещи. Комод мы поставили на первом этаже. Это заняло сорок минут. Я долго выбирала в какой ящик сложить нижнее белье, а в какой кофты, а в какой штаны и носки. Расправившись с муторным занятием, я поднялась в спальню и обнаружила, что Курт спит. На нем были черные боксеры и такая же футболка, от влажных волос остался след на подушке. Я поцеловала его в щеку, полежала рядом, а затем ко мне пришла одна интересная идея.

У меня не было уверенности, что я справлюсь с задачей, которую поставила сама себе. Но... попытка не пытка, верно? У меня имелся небольшой опыт в приготовлении тортов, я пекла их с мамой пару раз. Правда один из них закончился крахом: коржи сгорели, а крем не взбился. Мама никогда не была сильна в выпечке, она попробовала, у нее не получилось, и она завязала. Тем не менее мне хотелось сделать для Курта что-то хорошее, показать ему свое отношение к случившемуся. Поэтому я открыла рецепт классического Наполеона, схватилась за голову, повторила себе: «глаза боятся, руки делают»; и перешла к действию. Некоторых ингредиентов, разумеется, не нашлось. Кто добавляет в торт коньяк или водку? Ванильный сахар? Что за хрень?

Я заменила коньяк на виски в слепой надежде, что это одно и то же. А ванильный сахар... я ничем его не заменила. Я просто добавила побольше обычного. Мои руки устали взбивать крем, так как миксера в этом доме в принципе не могло существовать, к слову, как и венчика. Пришлось поработать вилкой! Это было долго, мучительно и сложно, но крем вышел хорошим. Часовые усилия оправдались! Я почему-то думала, что с тестом будет легче. Нет, ни черта. Коржи подгорели, ничего нового, старая песня. Я сделала новые, полностью уделанная вязкой массой. Новые тоже сгорели. Я села посреди кухни, на пол, промычала от раздражения, выдохнула и совершила третью попытку. Как говорят? Бог любит троицу? Идеально подходит под ситуацию. Коржи выглядели так, будто я повар-кондитер со стажем в десять лет. Я не преувеличиваю, они правда идеальны. Собирать оказалось тоже трудно, но это была финишная прямая, и я взяла себя в руки, доделав начатое. Наполеон смотрелся криво, видимо, оформление — моя самая слабая часть. Я попробовала его тысячу раз, убеждаясь в том, что никого не отравлю и не расстрою. Мне хотелось понравится его маме заранее, до встречи, я вдруг ощутила, что могу обрести семью, которой у меня никогда не было. Такая возможность выпадает редко, я не собираюсь ее упускать. Да, не сразу, да, через время, но это вполне реально.

Но еще больше мне хотелось поддержать Курта в трудный период, пусть и с помощью выпечки.

Я поставила торт в холодильник, прочитав о том, что он обязательно должен пропитаться, а затем до меня дошло... как Курт его повезет? В этот момент я чуть не взвыла. Сломав голову, психанула и решила: «Я, черт подери, готовила его четыре часа, он увезет его во что бы то ни стало!». Время близилось к двум ночи, когда я заползла в душ. Кровать показалась мне особенно мягкой, как и объятия с Куртом, потому что усталость взяла верх. Я провалилась в сон сразу, прижавшись к парню так близко, как это возможно.

***

— Бо, просыпайся, — говорит любимый голос.

Я ворочаюсь и улыбаюсь.

— Сколько времени?

— Почти двенадцать дня.

Я распахиваю глаза и вскакиваю. Курт сидит с краю, прикусив губу. Он уже давно проснулся, от него пахнет едой.

— Прости, я все проспала, — встряхиваюсь, — Тебе нужно помочь с чем-то? Когда ты выезжаешь?

Он мотает головой и обнимает меня, подтягивая к себе. Я перелажу на его колени. Мои мышцы все еще слабые. Я никогда не встаю сразу же после пробуждения, я валяюсь еще полчаса, пытаясь осознать реальность. Поэтому дрема не уходит, и я утыкаюсь Курту в шею, зевая.

— Ничего не нужно. Поеду через полтора часа.

Я киваю. В его тоне отчетливо слышится волнение. И, помолчав, он произносит:

— Я решил приготовить нам завтрак, я его приготовил, но... в холодильнике я увидел торт... он на тарелке, не покупной, мы его не покупали, я планировал поехать за ним сегодня....

Я смущаюсь и прикусываю губу.

— Мгм.

— Ты его испекла?

Я молчу, и Курт отодвигает меня, чтобы посмотреть на лицо. В нем выражается не исчисляемое количество нежности. Он застывает на мне со всем обожанием в мире. В первые встречи я не могла предположить даже на секунду, что он способен на такой взгляд.

"— Я же тебя раздражаю.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты просишь глазами у меня то, чего я тебе дать не могу. И никогда давать не буду."

Мы ошиблись в тот вечер. Я была уверена, что он любит только себя. Курт был уверен, что не способен на чувства. И где мы сейчас? В объятиях друг друга, в нашем доме, в любви, не имеющей предела.

— Я старалась, — пожимаю плечами, — Это получилось, вроде бы получилось, но я переживаю...

— Это получилось, — кивает, целуя меня в щеки несколько раз, — Ты собрала отдельный кусочек, я попробовал его, ты же не против, что я попробовал? Его можно было есть?

— Нужно, — улыбаюсь, — Я хотела, чтобы ты оценил и, если понравится, то... ты бы мог отвезти его.

— Я отвезу его, — мигом выдыхает, целуя меня снова, — Он очень вкусный, я говорю правду, не сомневайся.

— Там нет ванильного сахара, — стону.

— Ванильный сахар? Что за хрень? — морщится.

Я смеюсь, так как наше возмущение сошлось.

— Да, я сама была в шоке. Подумала, что меня дурят. И, знаешь что? Туда идет водка или коньяк.

— Ты шутишь? — хмурится парень.

— Ни капли. Я заменила на виски. Удивительно как не выпила, с учетом стресса, — бубню под конец.

Курт гладит меня по спине, я убираю волосы с его лба, зачесывая их в привычный вид. Порой я понимаю Курта лучше, чем он понимает себя. Потому что сейчас в нем мечется что-то, граничащее между тревогой и теплом. От этого его брови сходятся в раздражении. Благодарность, любимый. Ты испытываешь благодарность.

— Сколько ты его делала?

— Четыре часа. Там... нет больше яиц, так как я переделывала несколько раз... первые два коржа сгорели, пришлось замешивать тесто снова.

— А я думаю: куда они делись? — дразнит.

— Ц, — закатываю глаза.

Парень выдыхает и укладывает меня на постель. Он размещается сверху, проходясь языком по нижней губе.

— Ты знаешь... я сейчас переживаю очень много всего. Я хочу сказать, что мне приятно, что ты так запарилась, но приятно — неподходящее слово. Оно маленькое, а чувство во мне большое, — прикрывает глаза, я глажу его шею, — Спасибо, Бо. Никто для меня такого не делал.

Правильно ли злиться на весь мир за то, что с Куртом обходились не лучшим образом? Неправильно, но я злюсь. У него были друзья в школе. Судя по короткому рассказу в письме, они неплохие. Но он не был привязан к ним, как и они не были привязаны к нему — по окончанию учебы все разъехались и забили на общение. Клэр была особенной, я точно чувствую, что она всегда будет занимать частичку сердца Курта. Все дорогие ему люди уходили. Клэр покончила с собой. Сара оставила его с долгами. Он просто пытался быть хорошим человеком, а затем, когда добро не пришло к нему в ответ, стал разрушать себя и все, к чему прикасается. Частые мимолетные связи, чертовы бои, которыми он занимался дважды в неделю — его травмы не успевали заживать. Я хорошо помню нашу первую встречу. Травмированное плечо, с которым он вышел на ринг. Он лишил себя любых эмоций, кроме злости. Запретил себе чувствовать все, кроме гнева. Это продолжалось полтора года. Если бы продлилось дольше, вернуть Курта к жизни было бы сложно. Почти невозможно. Но я бы справилась с этим. Теперь я знаю, что боль того стоила.

— Не за что, Курт. Я люблю тебя, а потому забочусь, — наконец отвечаю, целуя его в плечо.

— Удивительная девушка, — растягивает, чуть ли не припевая, — Мои пальцы скоро ее вознаградят.

— Замолкни! — пищу, отпихивая сильное тело.

— Мне казалось, тебе нравится, когда я говорю, милая, — он догоняет меня игривым голосом.

Я хлопаю дверью ванной комнаты и смеюсь, склоняясь над раковиной. Когда-нибудь я его задушу.

Закончив с чисткой зубов и зарядкой, спускаюсь на первый этаж с щенком в руках.

— Что? Он тоже хочет завтракать, — хмыкаю.

Курт издает тяжелый выдох, но я знаю, что смогла его развеселить. Время до отъезда сокращалось, Курт снова замыкался в себе, и я пыталась сделать все, что в моих силах. Если его отвлечет, как я наливаю игрушке сок — я налью еще десять стаканов.

— Они помнят меня другим, — сухо выдает, стуча по столу пальцами.

Я перестаю макать хлеб в желток яичницы.

— Ты будешь с ними таким же, как и раньше, — уверенно отвечаю.

Он метает ко мне непонимающий и даже чуток злой взгляд.

— Как?

— Ты увидишь их, они обнимут тебя. Ты не сможешь быть холодным. Они будут говорить с тобой, как говорили прежде. Это вернет тебя, поможет и направит. Все пройдет хорошо.

Курт молчит, закусив губу до крови. Его тело напряглось, он спрятал свои глаза.

— Они не обнимут меня.

— М... поспорим на пять тысяч баксов? — хитрю.

— У тебя есть пять тысяч баксов? — безвредно усмехается.

— Нет, но они появятся вечером, — парирую, тыкая вилкой в воздухе.

— Если тебе нужны пять тысяч, просто скажи, — серьезно заявляет парень.

Я чуть не падаю со стула.

— У тебя есть столько?

— Я бы не предлагал жить вместе, если бы не было. Это безответственно.

Он сведет меня в могилу. Серьезно.

Перед выходом я вручила Курту Стича. Так мной назван щенок — у него большие глаза и уши.

— С ума то не сходи, — рыкает.

— Просто посади его на соседнее сиденье. Чтобы не забывать: я рядом с тобой. Всегда.

Желваки на его лице заиграли. Он одаривает меня раздраженным взглядом, и все же хватает игрушку, сжимая ее в кулаке.

— Не слышал ничего тупее.

— Позвони мне, если станет тяжело по дороге, — игнорирую, — Тебе не нужно проживать это в одиночку. У тебя есть я.

Курт выдыхает. Я тянусь к его губам, он прижимает меня к стене и напористо целует — мои ноги слегка подкосились. Он привык выбивать все негативные эмоции через секс. По крайней мере, раньше все было так. Но теперь я здесь, чтобы показать ему, что слова — тоже хорошая поддержка. Любящие слова.

— До вечера, — хрипит, прикусив мою нижнюю губу напоследок.

— До вечера, — бормочу, запечатлев поцелуй в уголке его рта: со всей нежностью, на которую только способна.

Он сглатывает от перепада наших касаний и, неловко повторив движение, быстро выходит из дома. Вау. Он поцеловал меня так?

Напишите на моем надгробии: «умерла от невинного поцелуя от совсем не невинного парня».

Я остаюсь в одиночестве на семь часов. За это время мы списываемся лишь дважды:

От кого: Курт
«Твой Стич падает с кресла. Мне пришлось пристегнуть его ремнем безопасности. Ты хоть представляешь, каким идиотом я выгляжу?» — 15:35.

Он остановил машину, чтобы пристегнуть моего любимого щенка? Я зарываюсь носом в пледе, хихикая.

Кому: Курт
«Ты заботливый» — 15:35.

От кого: Курт
«Чересчур. Мне это нравится и не нравится одновременно» — 15:39.

Следующий раз был в вечером. Короткое СМС:

От кого: Курт
«Еду домой» — 21:05.

Хоть оно и являлось немногословным, я знала, что все прошло хорошо. Он бы не находился там так долго при ином раскладе.

До его приезда я занимала себя поиском работы. Мы еще не обсуждали ничего такого, но я не собиралась спрашивать разрешения или отпрашиваться. Я нашла репетиторство рядом с нашим домом и списалась с родителем. Четвертый класс. Проблема с уроками. У меня достаточно опыта, чтобы снова пойти по пути работы с детьми. Да, пока это только один ребенок: пробное занятие пройдет в конце недели. Дальше — больше. Верно? У меня будут деньги на то, чтобы скидываться с Куртом на продукты. Если он не возьмет, я запихну их насильно.

Из стола, стоящего перед телевизором, торчит бумажка. Только уголок, и почему-то он меня привлекает. Я знаю, как нехорошо капаться в чужих вещах, но я не успела обдумать это как следует, прежде чем открыть шкафчик. Лист исписан почерком Курта. Строки идут друг за другом, расположившись посередине. Я читаю и не верю в то, что вижу.

***
До тебя дотянуться несложно.
Сложно только тебя удержать.
Все, что было раньше - ничтожно.
Я не в силах больше скрывать:
Был разбросан где-то по ветру,
Кости бились о серые скалы,
Горизонт за тысячу метров,
И маяк, не дающий сигналы.
Но однажды, между падений,
Я увидел проблеск надежды.
Зал, толпа, все без изменений,
Кроме девушки в скромной одежде.
Испугалась, сорвалась, сбежала,
На глазах застывшие слезы.
Что-то сильно внутри застучало,
Когда встретились на морозе.
Миг. Касание. Тепло. Отторжение.
Как могу о подобном мечтать?
Слишком юная. Много сомнений:
Не имею права желать.
Но за нежным, невинным взглядом,
Оказалась взрослая девочка:
Сердце болью глубокой объято,
И тоскою, как я, отмечена.
Дотянуться ее - не трудно.
Трудно крепко к груди прижать.
Я влюбился в нее безрассудно.
Очень жаль, что заставил страдать.
Я хочу обнимать ее вечно,
Целовать каждый дюйм светлой кожи,
Признаваться в любви бесконечно,
Находиться с ней близко: до дрожи.
Я хочу быть ее опорой -
И не важно какой ценой.
Чтобы больше не знала горя,
Стать надежной, крепкой стеной.
Я не сдамся просить прощения,
И, надеюсь, услышу, неспешно,
Как она назовет мое имя -
С тем же трепетом, что и прежде.

17 декабря. 5:45.
Для Бо — девушки, что подарила мне свет.
Курт.

Он написал это в ночь, когда я была в клубе. Я просто... я не знаю. Стихи — последнее, что я ожидала от парня. Я прикладываю одну ладонь к горящему лицу, перечитывая снова и снова — как когда-то с письмом. Он не собирался мне показывать? Как это можно не показать? Почему он не отдал мне его?

В горле слезный ком. Трогательно, чувственно, пронзительно. И все это обо мне. Как он говорит, что не знает чувств? Он знает их больше, чем кто-либо другой. Только не разбирается в их определении. Я без понятия, возможно ли разорваться от любви, но сейчас я разрываюсь. Это засасывает меня в водоворот, я фактически отключаюсь от реальность, цепляясь за слова, выведенные ручкой. Он защитил меня от тех нелюдей, он всегда борется за меня, он пишет эти прекрасные стихи и письма...

— Какого черта, Бо? — рассерженный голос заставляет подпрыгнуть и интуитивно спрятать лист за спину.

Курт стоит в гостиной и сжимает челюсть. Его глаза бегают по мне и по тому, что в моих руках. Способность появляться внезапно — определенно его способность.

— Я...

— Что за хрень ты творишь? — качает головой, — Отдай это сюда.

— Нет! — вскрикиваю и встаю с дивана, шагая к своему комоду.

Он идет на меня. Я лучше умру, чем отдам ему стих. Нет, ни за что. Никто не писал мне ничего подобного. Никто. Мне и не нужно, чтобы кто-то писал. Кто-то другой.

— Ты успела прочесть? — трет лицо, — Дерьмо. Тебе нельзя было видеть.

— Как ты тут оказался? — задаю самый глупый вопрос от нервов.

— Я думал, что ты спишь, а потому заходил тихо. А как ты оказалась в моих, сука, вещах?

Злость одолевает парня. Он останавливается в шаге от меня, понимая, что ему придется напасть, чтобы забрать бумагу, а делать этого он не станет.

— Ты оглохла, Бо? — рычит.

— Нет, я, я просто...

— Ты просто рылась в моих шкафах, — отчеканивает и отходит в прихожую, снимая куртку.

Он не должен стесняться себя и своих чувств. Ему незачем стесняться, не со мной. Я люблю его в той же мере.

— Как ты съездил к родителям? — пытаюсь перевести тему, дыша невпопад.

— О, я хотел рассказать, но ты изменила мои планы своим любопытным носом, — прыскает в самом грубом тоне.

Я засовываю лист под футболку, как идиотка, чтобы он не отобрал свое признание. Курт хмурит брови, прикусывая щеку.

— Ты правда думаешь, что я не раздену тебя? Ты не в себе?

— Не разденешь... если я против. А я против, — сглатываю.

Он запрокидывает голову, выпуская тихую злобную усмешку.

— Как же ты, к своему нахрен счастью, права!

Курт даже не смотрит на меня, когда поднимается в спальню. Шаги тяжелые, как и дыхание. Я не знаю, как мне поступить: пойти за ним или остаться внизу. Да, вина есть. Но я сделала это без каких-либо плохих намерений. И мне следует объясниться.

Я кладу лист в свой комод, засовывая его под стопки одежды. Поднимаюсь на второй этаж и захожу в приоткрытую ванную. Парень уже переодет в домашнее. Он стоит, оперевшись на белую раковину. Голова опущена, а предплечья напряжены. Состояние агрессии и... разочарования.

— Послушай меня, — аккуратно проговариваю и касаюсь руки.

Он одергивает ее, что ранит.

— Не надо, Бо. Иди, поройся еще. Тебе ведь понравилось, — часто кивает.

— Подними меня на стиралку и послушай, — предлагаю, чтобы создать контакт.

Парень кидает на меня взгляд, говорящий: «Ты реально не в себе». Я смотрю на него с мольбой и выжиданием, он ругается матом себе под нос и резко сжимает мою талию, выполняя просьбу. Курт хочет отойти, но я берусь за его футболку и тяну на себя. Красивое, невероятно прекрасное и любимое лицо, которое выражает ненависть. Но не ко мне, а к себе, и от этого сердце сжимается.

— Во-первых, я не рылась специально. Листочек торчал, и я не подумала...

— Да, думать — не всегда твое, — выдает, расставляя руки по обе стороны от моих бедер.

Я поджимаю губы, тупясь в пол, где его нога нервно трясется, а мои ноги свисают.

— Не говори так, пожалуйста. Не груби, — шепчу.

— Я хотя бы не делаю что-то за спиной, — новая неприятная усмешка.

Я все еще держу его за футболку, но очевидно, что он с легкостью вырвется, когда захочет.

— Я правда не копалась. Так получилось. Я не имела цели сделать что-то плохое, — повторяю и набираю воздух, — Во-вторых, это то, что я хочу перечитывать всю жизнь. Стихотворение и письмо. Я не знаю, почему ты стесняешь таких вещей.

Он втягивает нижнюю губу меж зубов и отводит взгляд.

— Потому что они нежные, — неразборчиво бурчит, что крайне очаровательно.

— Да, они нежные. И я люблю твою нежную сторону, Курт, — поднимаю его лицо ладонями, заглядывая в глаза.

— У меня нет нежной стороны, — сглатывает, — Я не хочу, чтобы она была.

— Она есть, и это прекрасно. Ты прекрасен. Я люблю тебя. Безумно люблю, — нерасторопно запускаю пальцы в грубые волнистые волосы.

Он отпускает свою покрасневшую губу, на которой я замечаю капельку крови.

— В третьих, я спела тебе песню, которую сочинила, — мягко поглаживаю затылок, — Я поделилась, несмотря на то, что было сложно. Показала тебе свои чувства.

— Это твои чувства, они не стыдные...

— Кто сказал, что твои чувства стыдные? — молниеносно оспариваю, — Кто тебе сказал такую чушь?

— Я сам себе, наверное, — неловко проговаривает, уже не злясь так, как прежде, — Что, если ты уйдешь, подумаешь, что я странный, пишу какой-то бред... когда ты открываешься, становишься уязвимым, люди пользуются тобой...

— Курт, нет, — срываюсь, — Я никуда не уйду, ты не странный, я влюблена в тебя, и после стихотворения влюбилась еще больше, понимаешь? Я не буду пользоваться тобой, я буду тебя беречь, беречь то, что вот здесь, — прикладываю руку к его груди, — Твое сердце. Я не сделаю ему больно.

Он привык быть колючим, ему всегда было легче не подпускать никого к себе. Но я рядом, я покажу, что любовь — это сила, а не слабость.

— Не сделаешь... — повторяет для самого себя, смущенно разглядывая мою прижатую руку.

— Не сделаю. Если когда-нибудь нам придется столкнуться с болью, то я приму все на себя...

— Нет, прекрати, — хмурится, — Не смей так говорить.

— Хорошо. Я лишь... хочу, чтобы ты жил, Курт. Не существовал, а жил. А для этого тебе пора прекратить закрываться от мира.

Он накрывает мою руку своей, обдумывая слова.

— Я больше не существую, — тихо произносит, — С тех пор, как ты со мной.

— Я с тобой. И всегда с тобой буду. Куда я от тебя денусь? — улыбаюсь.

Он улыбается в ответ и хрипло посмеивается, когда начинаю ласкаться об его щеку. А затем я слышу робкий голос, который возникает редко:

— На днях я гуглил: «Как сделать девушку счастливой?».

Боже, Гугл и наши отношения — неразрывны. Курт выводит узоры на моем открытом бедре. Я продолжаю носить его футболки, а под ними... ничего, кроме одного элемента нижнего белья. Мне приятно чувствовать его касания максимально приближенно. Например, как сейчас.

— И что ты прочел? — глажу щеку, на которой к вечеру появилась не видная, но ощущаемая жесткая щетина.

— Заставлять смеяться, быть вежливым, не отказываться меняться, дарить подарки, делать комплименты и, — сглатывает, — Заслужить доверие.

Я приоткрываю рот, но Курт продолжает:

— Я не шутник, я не вежливый, я не отказываюсь меняться, но меняюсь с трудом, и я не заслуживаю доверия, не после того раза, когда... напугал тебя, — складка между его бровями становится отчетливой, и он подытоживает, — Я не делаю тебя счастливой. Это плохо.

Я притягиваю его к себе и осторожно целую в губы, чтобы он перестал себе вредить. Курт выдыхает, кладет руки на талию и целует без напора. Когда мы отстраняемся на миллиметр, я говорю ему прямо в блестящие янтарные глаза:

— Я доверю тебе, ты больше не сделаешь так. Благодаря тебе я смеюсь. Ты не вежливый, но иногда это даже притягивает. Ты меняешься, это непросто, но ты проделал большую работу, я горжусь тобой. И я счастлива с тобой. С тобой мое сердце живет. Раньше такого не было.

Это чистейшая правда. Ничто и никто не заменит Курта, я уверена, что никого не полюблю так, как его. Кто-то подумает, что мне еще мало лет, а оттого я вижу вещи такими. И мне плевать на этих «кто-то». Не будет ни одного парня, которому я захочу отдать всю себя. Я уже отдала себя Курту. И забрать обратно не выйдет, даже если он сам отпустит, часть меня останется с ним.

— Честно? Счастлива? — тихо проговаривает, его губы касаются моих.

— Очень счастлива. Ну, когда ты не ведешь себя, как мудак, — подмечаю, на что парень расплывается в улыбке.

— Я постараюсь не быть мудаком.

На этот раз его пальцы забираются под футболку и пробегаются по ребрам, прямиком к груди. Я вздрагиваю, поддаваясь навстречу. Курт ненавязчиво ласкает твердые соски, обводя их подушечками с особой внимательностью, прежде чем убрать руку. По пути он зацепляет резинку трусиков и оглаживает бедра.

— Прости. Соскучился и не сдержался.

Я восстанавливаю дыхание и вижу ухмылку. Чертов засранец, всегда знает, как влияет на мое тело. В ответ я ловко запускаю руку в его хлопчатые черные штаны и мягко дотрагиваюсь твердого возбуждения, что немного шокирует. Курт задерживает дыхание, подавая бедра вперед, и я залажу в боксеры. Обхватываю длину, провожу по ней несколько уверенных раз и слышу низкий подавленный стон. Как только звук вырывается, я также убираю руку и невинно пожимаю плечами.

— Соскучилась и не сдержалась.

Курт выпускает усмешку, тяжело сглатывая. Его грудная клетка вздымается чуть чаще обычного.

— Знаешь, Бо, — густо хрипит, — Я ведь действительно могу трахнуть тебя на этой стиралке за такие выходки.

Я алею и прикладываю ладонь к его рту. Курт смеется, беря запястье и отводя его в сторону.

— Опять этот мой невыносимый язык? — дразнит, припоминая прогулку по лесу.

— Он самый! И только попробуй...

— Попробовать тебя на вкус? Как в прошлый раз? Разве тебе не понравилось...

Я снова затыкаю его, ловя ухмылку.

— Направь этот свой язык в другое русло! Расскажи мне про свою поездку! — пищу и спрыгиваю с машинки.

Курт выдыхает, покачиваясь на пятках.

— Они любят меня, — проговаривает и, помедлив, добавляет, — Пять тысяч твои.

Я распахиваю глаза и с рвением обнимаю его торс. Он отшатывается от напора, так как не ожидал такой бурной реакции.

— Ты так радуешься деньгам?

— Я так радуюсь за тебя. Я счастлива за тебя, — мотаю головой, вставая на носки и принимаясь зацеловывать его челюсть.

Он смеется и морщится, наигранно отдаляясь.

— Счастлива за меня? Как это? — искренне спрашивает, когда сбавляю пыл.

— Представь, если... я поступила в лучший универ, на лучшую специальность в мире, еще и на бюджет. Что почувствуешь?

Курт задумывается, а затем легко качает головой.

— Теперь понимаю.

Я целую его еще пару раз и беру за руку, чтобы увести в спальню.

— Пойдем. Расскажешь мне все в подробностях!

— Конечно, тебе нужны разговоры. Много, много разговоров, в которых я не силен, — ворчит, но послушно следует за мной.

Он делится со мной всем, как только я залезаю на его колени. Мои пальцы перебирают его волосы, пока он пытается не пропустить ни одну важную деталь. Мама и Мия плакали. Они не отлипали от него все часы. Китти отличилась — она не вышла из комнаты. Курт пытался пообщаться с ней через дверь, но она не согласилась. Когда он делился этим, пробормотал:

— Она не простит меня. Отец сказал дать ей время. Это не поможет.

Я успокоила его тем, что мистер Уилсон прав. Китти боится, что Курт снова уйдет, и ему нужно лишь доказать, что такого не повторится. Парень ответил:

— Я не уйду. Надеюсь, она поверит.

Моя душа радовалась за него. Нет, она не то что радовалась, она плясала самые веселые пляски! Я подбадривала его и хвалила, когда он рассказывал о своих стараниях в беседе. Он не молчал — маленькая победа. Его маме понравился мой торт. Она сказала: «Бо очень добрая девушка, передай ей мою благодарность, и еще — я жду нашей встречи».

Меня позвали приехать первого января. Они оценили, что я не приехала в этот раз — Курт детально передал мои слова. Мистер Уилсон благодарно произнес: «Это правильно, разумное решение. Твоя девушка умна, Курт. Я понял сразу, но теперь окончательно убедился». Похоже, у меня есть шанс. Они хотят принять меня, и я постараюсь оправдать ожидания.

Меня волновали два нюанса: вопрос про родителей и про разницу в возрасте. Курт развеял тревогу. Когда они говорили про меня, то, разумеется, выведывали подробности. Интересующей подробностью стали мои близкие. Курту было неловко и неудобно объясняться передо мной, но я смягчила обстановку:

— Все хорошо. Я не расстроюсь. Честно.

— Я сказал, что твой папа ушел, а с мамой отношения не очень. Прости, что я сказал. Я долго думал над ответом, но решил, что тебе будет легче, если они не спросят тебя при встрече, — голос звучал виновато.

— А они?

— Ответили, что им жаль, и пообещали, что не поднимут тему. И у мамы, и у папы была похожая ситуация. Их родители были козлами. Поэтому у нас нет бабушек и дедушек — кто-то умер от бухла, а кто-то просто забил. Так что про тебя ничего не подумают, Бо. Ты ничем не хуже тех, у кого есть семья.

Мне стало порядком легче. Я никогда не задумывалась о других родственниках Курта — он не упоминал. Теперь все ясно. Иви и Норман решили строить семью, в которой все будет хорошо, не так, как до этого. Я бы тоже хотела попробовать когда-нибудь... ну, знаете, создать то, чего всегда не хватало.

— Хорошо, спасибо, что решил этот вопрос, — наконец выдохнула я.

Курт заправил мои волосы за уши и невесомо погладил щеку.

— Всегда пожалуйста, милая, — подмигнул он.

— А разница в возрасте?

— У них такая же разница, как у нас. Папа старше мамы на шесть лет, — мои глаза полезли на лоб.

— Чего-чего? И ты молчал?

Да он издевается!

— А что надо было делать? Сказать это, когда впервые узнал твой возраст? Хм, это было в машине, ночью, ты была пьяная и блевала... — подразнил он.

Я пихнула его и хотела слезть с коленей, на что Курт лишь крепче прижал к себе.

— Есть еще кое-что. Мама обожает литературу, и она постоянно повторяет папе: «Беседовать с тобой о ней нет смысла».

Это. Вообще. Возможно? Я была лишена кислорода.

— Хорошо, что твою маму зовут не Бо, — отшутилась я, — Уже завтра потащил бы меня в церковь.

Он замолк, в лице пробежало непонимание и... раздражение?

— Я не предназначен для брака, Бо, — пренебрежительно усмехнулся, — Мне нравится моя семья, я люблю идею семьи, но сам бы ее никогда не создал.

Простите? Моя челюсть почти отвисла, и я вовремя поймала ее. Нет, я не задумывалась о браке с Куртом, я правда никогда не думала об этом. Но то, как он категоричен... расстраивает. Я не могу объяснить почему.

— Все нормально? — насторожился парень.

— Да, — я постаралась звучать беззаботно, — Конечно.

— Хорошо... просто... не хочу, чтобы ты неверно поняла мое предложение о переезде, да? — снова с опаской переспросил, — Это не значит, что я не люблю тебя.

— Курт, поверь, мне не нужен такой злющий муж, — убедила я, и он засмеялся.

— Рад слышать. И, к слову... подожди здесь.

Парень ушел вниз, а вернулся уже с ключом в руках.

— Что это? — я задала глупый вопрос.

— Ключи от твоего дома, — улыбнулся он, — Ты же живешь здесь, поэтому тебе нужны ключи. Я сделал дубликат сегодня.

Я забрала предмет и прикрыла глаза. Этот парень — сплошное противоречие. Мне придется разбираться в нем еще очень долго.