Большое путешествие

На краю Земли время тает, как снег на ладонях твоих.

Предисловие

  Это предисловие я пишу только затем, чтобы читатель не ждал от моей книжки слишком многого или, чего хорошего, не пытался придать ей тот смысл, которого в ней не содержится. А поскольку удобнее изложить все эти предупреждения сразу, не растягивая предисловие на добрую четверть самой книги, я прибегну к простой и удобной форме пунктов и цифр:

  1. Эта книга является фантастической, но отнюдь не научно-фантастической. Я очень сомневаюсь в том, что описанный в ней мир может существовать, и уж тем более не пытаюсь выдвигать такое описание мира в качестве новой научной теории. Поэтому предупреждаю всех, особенно знающих физику и астрономию: к науке моё произведение имеет лишь самое отдалённое отношение.

  2. Эта книга - не аллегория. Все персонажи и происходящие с ними события ровным счётом ничего не символизируют и не обозначают.

  3. И, наконец, последнее. Одна из основных идей книги заимствована мной из мультфильма «Щелкунчик», точнее — из вынесенных в эпиграф строк заключительной песни. Взята оттуда только сама идея об ускоренном времени; всё остальное если и напоминает какие-то уже существующие произведения, то против моей воли.

Глава 1. Завтрак учёного

Всей этой истории, такой причудливой и необычной, могло бы и не произойти, если бы ясным утром в конце мая академик Аркадий Щукин не пил кофе в просторной комнате на нижнем этаже своего дома. Впрочем, это событие тоже вряд ли бы имело столь далеко идущие последствия, если бы вместе с академиком не завтракал его старый друг, - знаменитый и весьма богатый путешественник Марк Сигизмундович Козеровский, недавно вернувшийся из экспедиции на плато Путорана.

Все трое — академик, его жена и их гость — сидели вокруг белого круглого столика, на котором стояли три кружки ароматного кофе и блюдце с печеньем. Напротив, за окном, виднелась утопавшая в цветущей черёмухе улица, поблёскивало водой озерцо и ярко светило весеннее солнце.

...Марк Козеровский отпил немного кофе, затем поставил кружку на стол и аккуратно вытерся салфеткой.

- А как там, на Таймыре, снег ещё лежит? - спросила его жена академика, пожилая Анна Ивановна.

- Где как, - ответил путешественник, - в долинах уже растаял, а в горах ещё полно. Мы в одном месте даже на снегоходе ехали.

Тем временем Аркадий Щукин закончил есть, достал откуда-то новый научный журнал и начал, по своему обыкновению, читать.

Надо сказать, что Аркадий Васильевич Щукин был человеком очень разностороннего, почти энциклопедического склада ума. Он знал в совершенстве не только несколько современных языков, но также латынь, арамейский и архаический греческий; это увлечение он разделял с Козеровским. Кроме того, академик интересовался ботаникой, имел представление о генетике и теории эволюции, а на чердаке его коттеджа хранилась большая коллекция этнографических и археологических материалов, привезённая с Западного Алтая.

Однако главным делом в жизни для Аркадия всегда оставалась физика, в особенности же та её часть, которая, занимаясь изучением устройства Вселенной и самых общих её законов, соприкасается с астрономией и с философией; тот журнал, что он сейчас читал, был посвящён как раз этой области знаний.

- Ну, что там пишут? - отвлекаясь от разговора с Анной Ивановной, спросил Марк; сам он плохо разбирался в физике и астрономии, однако поговорить о них со своим другом любил.

- Так-так... - пробормотал Щукин, - реформа РАН... метеорные потоки... вспышка сверхновой... а, вот! Статья Зубова!

Академик Зубов был когда-то знаком со Щукиным; сейчас он жил в Москве и занимался, как и наш учёный, космологией.

Несколько минут Аркадий Васильевич молча и увлечённо читал, а затем громко заговорил:

- Нет, вы посмотрите, что он пишет! Натуральный научный бред!

- Ну, вы мне рассказывали, что у него всегда были необычные взгляды, - проговорил Козеровский.

- Вы только послушайте! - опять заговорил академик и зачитал вслух отрывок из статьи: - «наверное, в наши дни можно утверждать, что большинство положений космологии устарели или попросту неверны. Конечно, всем привычна картина вселенной как огромного пространства, наполненного разбегающейся материей; однако многое говорит за то, что, возможно, в реальности наша Вселенная является лишь трёхмерной мембраной некой четырёхмерной Сверхвеселенной, которая, в свою очередь, покрывает пятимерную...», - или вот, ещё того похлеще: - «я лично с уверенностью выдвигаю ту точку зрения, что существует бесконечное множество параллельных друг другу вселенных. При каждом движении создаётся новая вселенная; старая тоже остаётся где-то и, быть может, даже доступна для некоторого изучения (хотя и не для обычного человеческого сознания). Разбегание галактик имеет своей причиной либо некие явления в недосягаемых для человеческого разума иных измерениях, либо (что вероятней) общее замедление времени (то есть не движение ускоряется, но время замедляется). Тогда само движение является фикцией...»

- Сущий бред, - сказал Козеровский, заглянув в журнал.

-Похлеще каких-нибудь софизмов Зенона! - воскликнул Щукин, - и за вот это Зубов получил какую-то там премию! Вы подумайте, куда катятся точные науки! Полный отрыв от жизни — что там, от логики!

- Да, я, пожалуй, с вами согласен, - кивнул Марк, - так можно сказать, что с точки зрения «обычного человеческого сознания» при прибавлении двух яблок к двум получится четыре, а в реальности при этом образуется какая-нибудь двадцатишестимерная вселенная!

- Выходит, я каждым своим движением создаю новый мир? - никак не унимался Щукин, - так что, я существую, а всё остальное «является фикцией»? Если продолжить мысль об отсутствии движения, мы при помощи простой логики выведем отсюда то, что нет и пространства. Значит, существуют только время и какой-то безличный разум?

- Да уж, - вздохнул Козеровский и налил себе ещё кофе.

Несколько минут все молчали; академик продолжал без особого интереса листать свой журнал. Потом, отложив его в сторону, он проговорил:

- Ну что же, всё равно моё мнение никакой роли тут не играет, так что и беспокоиться нечего. Давайте-ка лучше заканчивать завтрак.

- Нет уж, постойте, - остановил его Марк, - как это не играет? Что же, так и позволить науке катиться незнамо куда?

- Вы что, предлагаете написать Зубову? - усмехнулся Щукин, - не думаю, что это повлияет на его взгляды.

- Нет, я предлагаю поговорить с ним лично.

Все посмотрели на путешественника с удивлением. Он вообще был человек необычный и часто впутывался в разные странные истории; однако никто не ожидал, что его так заинтересуют диспуты в области космологии.

- Но ведь он живёт не здесь, а в Москве, - мягко сказал учёный.

- Я тоже живу почти в Москве, в Щербинке, - ответил Козеровский, - я ведь всё равно туда полечу.

- Да неужели вам так интересна вся эта научная белиберда?!

- Нет, мне интересна наука; а сейчас я увидел, как какой-то Зубов нагло пытается подменить её белибердой. Подумайте сами, разве можно такое стерпеть?

- И что же вы собираетесь сказать Зубову? - ухмыльнулся Аркадий Васильевич.

- То, что вы мне поручите ему сказать. Сам-то я мало что сумею придумать, я диссертаций не защищал.

- Ну что ж, а мне это даже нравится, - согласился учёный, - тогда, раз уж вам всё равно лететь в Москву, передайте при возможности моему знакомому всё, что я сам сказал о его статье; и, пожалуй, приведите какой-нибудь занятный пример вроде того, с яблоками.

- Замечательно, - кивнул Козеровский, - завтра в восемь часов— вылета., в два — я уже в Москве, вечером зайду к этому академику. Адрес вы знаете?

- Была где-то визитка, - ответил Щукин, подходя к комоду и начиная в нём шарить, - ага, вот! Борис Львович Зубов, академик, Большая Ордынка, дом двадцать два.

- Большая Ордынка? То есть в самом центре? - удивился Марк Сигизмундович, - видать, живёт-то он на широкую руку?

- Да, он человек богатый, - подтвердил Аркадий, - участвует в разных проектах, получает много премий.

- Ну, хорошо. Если что — я вам позвоню.

- Конечно, конечно. Вы смелый человек, Марк Сигизмундович! - усмехнулся в ответ учёный.

Вскоре Козеровский попрощался со Щукиным и бодро зашагал по улицам Академгородка, с Мальцева на Золотодолинскую и дальше к гостинице, любуясь деревьями, покрытыми нежной молодой зеленью, и жадно вдыхая аромат цветов черёмухи; а на следующее утро он уже был в аэропорту и готовился садиться на самолёт.