Мой маленький ржавый шарик

«Переключение на сверхскорость произойдет через десять ми…»
Оля вцепилась в моё плечо. Её теплые пальцы слегка дрожали, но взгляд был точно направлен на маленький шарик, цвета ржавчины, парящего в темном океане космоса.
«… займите ваши капсулы».
Приобняв её за плечи я гладила её по нежным волосам.
— Милая, все хорошо…— я пыталась ей говорить только хорошее о грядущем. Но она только хмурилась.
— Не маленькая, справлюсь, — отвечала она, но все равно не скидывала мою руку. Оля сильнее закуталась в потрепанное детское одеяло. Нам разрешили взять по мелочам — вещи дорогие нам, вещи, которые будут напоминать о доме.
Я с болью смотрела в иллюминатор. Планета казалась такой маленькой, будто лишь дуновения хватит для того чтобы сдуть её, как пылинку.
Легкие перья воспоминаний гладили мою душу. Понимая, что расставание, будет долгим, я пыталась зажмурить глаза и запечатлеть очертания дорогих мне людей глубоко, глубоко в сердце. Хотелось, чтобы мама, опять, как в детстве, поцеловала меня в лоб, наполнив сердце вязким счастьем.
Нас было восемь, восемь человек, которые еще могут спасти человечество. Я продолжала глядеть на планету заросшую пылью и ржавчиной. Мечты о зеленых листьях, давно ушли в небытие, оставляя за собой резкий вкус грязи.
Люди не сразу заметили, что они медленно умирают, но когда океан стал усыхать, было уже поздно.
Оставалось лишь трусливо сбежать…
Но оказалось, что из ста тысяч, лишь один способен стать прародителем нового человека. Экология и генетические заболевания сыграли злую шутку с человеком. Кто знал, что медицина не может стать лучше естественного отбора.
Пустая планета, молча продолжала вращаться.
Остальные из тех, кому посчастливилось выжить, не решились прощаться и сейчас лежали в своих капсулах, пока их час проснуться не настанет. Мы же остались наблюдать до последнего, до того как покинем нашу систему. Мы остались даже, когда больше часа не получали сообщений с Земли.
Прозвучал последний сигнал.
— Оля, давай, уже пора,— я пытаюсь поднять её, но она вырывается.
— Нет, нет. Я останусь, еще чуть-чуть,— её голос был подобен расстроенным струнам, такой же больной и несчастный. — Они обещали, обещали отправить сообщение, — едкая соль начала щипать глаза. Я должна это сказать. Я медленно наклонилась, стирая тонкие дорожки слез с её лица.
— Там… — саднящий ком все сильнее сдавливал горло — Никто не выжил, — Олины глаза устремились в пол.
— Я знаю, но еще минуту. — она встала на колени и приложила свою ладонь к прохладном стеклу и аккуратно начала водить по нему пальцем.
— Пап… — она схватилась за краешек своего одеяла. — Мамочка, мне так больно, — под светом красных лампочек её слезы оставляли кровавые шрамы на щеках и душе.
Потом она медленно поднялась. Детское одеяльце свалилось с плеч и, будто не замечая его, она побрела к капсулам. Я наклонилась и положила его на кресло.
Оно мне напомнило о моей девочке оставшейся там.
Гладя тонкую ткань мне казалось, она вот-вот придет и обнимет меня за талию, прильнув ко мне своей белобрысой головкой.
Она должна была стать девятой, но не успела.
В кармане комбинезона все еще лежал фломастер ярко красного цвета, та единственная мелочь, которую я взяла. Она держала его тогда в своих ручках, которые покидала жизнь, говоря о фломастере, как о шарике красного цвета.
Я вытащила фломастер и направила кончик на Землю.
— И правда, это шарик, — я улыбнулась: от боли, от скорби, от счастья.
— Прощай мой маленький ржавый шарик, — Слезы было бесполезно останавливать. — Я, наверное, плохая мать, прости меня.
Комната с иллюминатором опустела, и лишь напоминало о людях: сложенное пестрое одеяло и ярко красный фломастер, лежащий на нем, а также далекий гул капсул, где спящие ждали, когда они обретут новый дом.