15.
Сырость под метромостом забиралась под одежду. Сверху низвергались потоки воды — снова зарядил дождь. Искрила электрическая ограда Москвы-реки, гремели проходившие надо мной поезда и стремительно неслись по набережной машины, то и дело обдававшие меня водой из луж.
На том берегу сиял восстановленный белоснежный Дом Советов, с высокого флагштока которого уныло свисало мокрое багровое полотнище флага. Я находился совсем рядомот места убийства первого депутата и потому в очередной раз перебирал в памяти события последних дней, время от времени шмыгая заложенным носом. Нужна была тёплая и непромокаемая одежда, причём срочно.
Компанию я заметил издалека: кто ещё будет идти по набережной в такую погоду? Два парня — неопрятные, с длинными сальными патлами, в странной одежде. И девушка — должно быть, та, что вышла со мной на связь. Если бы мне потребовалось дать на неё ориентировку, то в графе «особые приметы» не хватило бы места и пришлось зайти на поля.
Короткая стрижка под мальчика: волосы, выкрашенные в красный цвет, смешно торчат во все стороны. Ярко-алые губы и густо накрашенные глаза, «потекшие» от дождя, из-зачего девушка стала напоминать панду. Клетчатые брюки и массивные ботинки заводского рабочего. На шее — металлический ошейник золотистого цвета.
Да уж, явно не комсомолка и не спортсменка. Да и, положа руку на сердце, не красавица.
— Привет, — помахала рукой девушка, подойдя ко мне. Впрочем, какая девушка — девчонка самая настоящая.
— Привет, — отозвался я и спросил, чувствуя себя полным идиотом. — Демонесса?
— Ага, — оскалилась она, обнажив жёлтые зубы с лошадиным прикусом. Я содрогнулся: в темноте выглядело жутковато. — Пошли! Знакомься — это Вазген, а это Миха.
Похожие друг на друга, как братья-близнецы, парни пожали мне руку. При ближайшем рассмотрении они тоже оказались малолетками — нескладными, угловатыми, с редкими усиками на нетронутых бритвой по-детски мягких лицах. Мы перебежали через дорогу и, пройдя где-то с полкилометра, свернули во дворы. Сочетание тёмных панельных коробок с возвышавшимся над ними огромным сияющим Дворцом Советов, смотрелось пугающе и навевало мысли о собственной ничтожности. Чёрт бы побрал эту советскую гигантоманию! Малолетки косились на меня и предпочитали помалкивать, несмотря на то, что Демонесса пыталась их разговорить и неумело флиртовала с обоими сразу.
Подъезд, в котором пахло котами, лифт, в котором пахло аммиаком, — и мы оказались у деревянной двери. Малолетняя соблазнительница нажала на кнопку звонка — и внутри квартиры послышалось мерзкое дребезжание.
Лязгнул замок, скрипнули давно заржавевшие петли.
— Хай! — Демонесса снова показала лошадиную улыбку хозяину дома — ещё одному патлатому бородатому юнцу, только, в отличие от Михи и, прости господи, Вазгена, он был в старомодных очках с толстой оправой и водолазке с высоким горлом.
— И тебе, — кивнул юноша. — Заходите, разувайтесь. Как вас зовут? — спросил он, настолько серьёзно взглянув на меня поверх очков, что я на мгновение растерялся.
— Иван.
Парень скептически приподнял бровь.
В тёмной прихожей было некуда ступить: всё заставлено ботинками, кедами, сапогами и рабочими «гадами» с металлическими мысами. На вешалке громоздился ворох мокрыхкурток, из комнаты слышались негромкие голоса и звуки настраиваемой гитары.
Сзади на меня напирала молодёжь, а красноволосая Демонесса, шустро разувшись и раздевшись, пробежала внутрь, вызвав всеобщее радостное: «О-о-о».
В тесном зале, который по совместительству оказался ещё и спальней, из-за табачного дыма можно было вешать топор и очень не хватало кислорода: если б не открытая настежь балконная дверь, тут был бы филиал газовой камеры. Старая мебель, совсем как в доме Зинаиды, обои в цветочек, на стенах — фотографии в рамках, пейзажи и бордовый ковёр с психоделическим узором. За стеклом книжные полки с коллекцией классиков и цветными открытками из разных городов.
И везде, на всех горизонтальных поверхностях сидели люди — в основном, тощие бледные подростки неформального вида, но были и товарищи постарше: я рассмотрел чью-тоседую голову и лицо, изборождённое морщинами. Впрочем, вряд ли этот человек был действительно стар, скорее всего, на него так повлиял рок-н-рольный образ жизни. На диване, окружённый девушками, развалился молодой парень с гитарой, на плечи которого опиралась особа, похожая из-за пёстрой одежды и яркого цвета волос на попугая. Посреди комнаты на застеленном газетой журнальном столике громоздились бутылки портвейна и различная посуда — от кружек с отбитыми ручками и гранёных стаканов до хрустальных фужеров.
Стоило мне войти, как все тут же затихли: человек моего возраста, да ещё и одетый, как типичный гопник с окраин, явно не вписывался в подобравшуюся компанию. Демонесса, повернувшись к своим, пояснила:
— Свои. Это Унгерна дружище.
Я всей кожей почувствовал, как атмосфера разрядилась. Люди вернулись к прерванным разговорам, а я огляделся, присматривая себе место. Мрачного долгого взгляда на парочку подростков хватило для того, чтобы те, верно истолковав намёк, освободили жёсткое кресло-кровать. Прыщавый взлохмаченный паренёк в жилетке из дерматина с кучей прицепленных значков протянул мне стакан портвейна, но я знаком показал, что пить не намерен. Краем глаза я заметил, что седой мужик смотрит на меня с подозрением. Он щупал какую-то тощую девицу в малиновом свитере крупной вязки и что-то шептал ей на ухо, глядя на меня и посмеиваясь.
Вечеринка продолжилась с того же места, где её прервали. Парень-гитарист что-то фальшиво наигрывал, но публика, не в последнюю очередь благодаря портвейну, попалась непритязательная — им нравились и музыка, и текст, очевидно, собственного сочинения: только этим я мог объяснить отсутствие ритма, рифмы и откровенную шизофазию.
Шум, музыка, трёп, дешёвый алкоголь… Голова шла кругом. Я мог бы ощутить ностальгию по квартирникам времён моей юности, но сейчас было не до того: как-никак, агент Иванов пришёл сюда не развлекаться, а работать.
Молодёжь вела себя тихо — я удивлялся этому, пока не вспомнил, что такие вот сборища были фактически вне закона. Слева от меня два сопляка в футболках с самодельными яркими рисунками ломающимися голосами обсуждали Ницше, а на них восхищённо взирала чумазая белобрысая девочка лет тринадцати — ещё совсем дитё, боже мой, и куда только родители смотрят? Несколько раз я бросал выразительные взгляды на Демонессу, несколько раз та делала вид, что ничего не замечает — качала головой в такт музыке, жмурилась и подпевала. Пели тихо, вполголоса и от этого были похожи на подпольщиков. Звучали в основном, жуткие «авторские» поделки с рифмой «кровь-любовь-вновь», но один раз парень-гитарист меня приятно удивил, затянув бессмертное: «Границы ключ переломлен пополам». Не удержавшись, я сам начал подпевать и притопывать ногой втакт. Будь я моложе лет на двадцать, то нашёл бы эту вечеринку вполне сносной.
Покинув на время комнату, я направился к туалету, но оттуда слышался недвусмысленный шорох одежды и стоны: пионэрия развлекалась, пока мамы с папами не видят.
На кухне в это время столбом стоял сигаретный дым: группа юношей с серебристыми блямбами мозговых усилителей «Квант» слушала выступление старого лысого мужичка слицом, похожим на изюм. Перед ним, на липкой усеянной хлебными крошками столешнице, лежала кипа распечатанных на принтере листов.
— …А что у них? Только лагеря. Лагеря и стройные колонны этих… Со значками, галстуками и билетами. Скованные одной цепью, — с тихой злобой в голосе вещал он, блестястёклами очков в толстой роговой оправе и забыв о папиросе, сжатой в жёлтых грубых пальцах. — Всё, к чему строй прикоснулся, превращено им в дерьмо. Музыка? Невозможно слушать. Литература? Выхолощена. Социалка? Суррогаты и бараки! Они даже собственную революцию убили, выкинули требуху идей и сути, а потом выставили это чучело напоказ!
За спиной послышалось покашливание, и когда я обернулся, то увидел, что в дверях стоял тот самый седой рок-н-ролльщик — на фоне остальных он смотрелся приличнее всего: белая, пусть и несвежая, рубашка с закатанными рукавами и брюки со стрелками. Только проклёпанный блестящими металлическими квадратиками армейский ремень выдавал, что он один из неформалов.
— Что, ментяра, обоссался? — цыкнул он зубом.
— Андрей, ну не надо! — девушка попыталась обхватить его сзади за талию.
— Отвали! — рявкнул мужик.
— Ты что-то напутал, дружище, — я приподнял бровь. — Ментов тут нет.
В этот момент я был совершенно искренен, потому что к милиции не имел никакого отношения.
— Никакой я тебе, ментяра, не дружище!
— Андрей, прекрати! — не вняла предупреждению девушка. Её возлюбленный сделал резкое движение, раздался звук сочной затрещины, и девчонка отлетела назад, сметая стрюмо флакончики и расчёски. Я сжал кулаки.
— Рассказывай, ага. Я вас, волков, за километр чую!
Из комнаты высунулся с десяток голов, кто-то попытался увести дебошира, но тот снова прикрикнул и малолетки отстали.
— Эй! — он повернулся к Демонессе. — Ты кого притащила, коза?
— Да это Унгерна! Унгерна это! — испуганно начала оправдываться девчонка.
— Ты посмотри на него! — проревел мужик. — Где он и где Унгерн?!
— Мы в Айсберге познакомились, — влез я. — Давай не будем пороть горячку.
— Ага, в Айсберге, — ухмыльнулся Андрей. — И что же вы делали?
— Работали, — я не боялся этого сукина сына, но портить вечер и заводить расследование в тупик не хотелось.
— Работали, — хмыкнул мужик. — И над чем?
— А вот это уже не твоё дело!
— Так и знал, — торжествующе обратился дебошир ко всем присутствующим. — Если бы Унгерн работал над чем-то таким, то он бы мне точно сказал. А он, — Андрей сделал шаг вперёд, — мне ничего не говорил.
Резкое движение руки в направлении моего солнечного сплетения.
Спасибо тренерам по рукопашке: не успев даже толком ничего понять, я перехватил ладонь и быстро выкрутил руку, в которой что-то блеснуло. На зелёную истоптанную ковровую дорожку падает заточенная отвёртка. Зэковская игрушка, я видел уже такие. Вроде как легально и к ношению не запрещено, но на деле — тот же нож. Андрей взвыл и попробовал ударить меня другой рукой, затем засучил ногами, но всё бесполезно — в два движения я крепко зафиксировал его на полу.
Загомонившие малолетки бросились нас разнимать, но моего рыка: «А ну отошли!» — хватило, чтобы они сразу же попятились назад. В коридоре пахло потом, нестираной одеждой и перегаром от портвейна.
— Демонесса! — рявкнул я. — Что за хренов балаган? Какого ты меня вообще сюда притащила?!
— Э, да ты чё? — лицо девушки удивлённо вытянулось.
Подруга Андрея уже поднялась и, взвизгнув «Козёл!», сорвала с крючка куртку, сунула ноги в огромные рыжие ботинки и выбежала в подъезд. За ней устремились подруги —остановить и вернуть.
— Чо-чо? — передразнил я Демонессу и мрачно зыркнул на подростков. — Ничо! Ты поможешь мне найти Унгерна или нет?!
— Да помогу-помогу! — воскликнула девчонка. — Я ж чо тебя и привела: Дрон знает, где его найти! — она ткнула пальцем в лежавшего у меня под ногами скулящего зэка. После слов Демонессы он бросил на меня быстрый испуганный взгляд. Лоб мгновенно покрылся испариной.
— Дура! — заорал он. — Дура! Ты же меня сдала! Зачем ты меня сдала?! Зачем?
Прошло совсем немного времени. Я покинул вечеринку, с которой и без того уже начал разбегаться народ. Не обошлось без драки: какие-то ребята полезли в защиту своего престарелого лидера, но получили по ушам и отстали. Андрей баюкал сломанную руку и шёл вперёд: поднимался по безлюдной тёмной лестнице на двадцатый этаж, ругаясь вполголоса и угрожая, что какие-то «пацаны» меня найдут и «прихлопнут». Мы оба забрались на технический уровень и встали перед дверью, на которой висел замок — огромное старое и ржавое чудовище.
— И что дальше? — Андрей усмехнулся, но настроение у него явно ухудшилось, когда я сорвал замок голыми руками, лишь дужка по полу лязгнула.
С ночного неба лило, как из ведра, и добрая половина Дворца Советов скрывались в облаках. Он и без того выглядел, как что-то нереальное, а сейчас, когда представлял собой огромный столб света, уходивший в облака, — особенно. Шлёпая по лужам и обходя телевизионные антенны, спутниковые тарелки и гудящие коробки вентиляционных шахт, мы с Андреем дошли до края крыши, за которым начиналась тёмная бездна.
— Поговорим.
— Ничего я тебе, ментяра, не скажу, — набычился зэк.
— Тогда полетаем, — пожал я плечами.
— Ага, конечно, — сукин сын вёл себя вызывающе. — Давай. Блефуй, мусорок.
Я двинул Андрею в рожу. Как в кино: «аккуратно, но сильно», отчего мой будущий информатор, издав крик раненой чайки, рухнул на мокрый гудрон крыши. Мои волосы промокли, и вода с них начала стекать вниз — по лицу и шее. Мерзко. Я поднял скулившее тело за ногу: оно оказалось очень лёгким.
— Ты чо творишь, э?! — глаза бывшего зэка широко раскрылись, а лицо перекосило от ужаса. Мокрая рубашка сползла к груди, открывая вид на наколотую синими чернилами биографию. Я усмехнулся: жизнь у Андрея была бурная и нелёгкая, матёрый урка, давний «клиент» милиции. Даже удивительно, почему его ещё не расстреляли. Советская власть была строгой, но справедливой: любой преступник получал возможность искупить вину, перевоспитаться и вернуться к нормальной жизни. Партия могла дать оступившемуся второй и даже третий шанс, но после третьего обвинительного приговора рецидивист железно приговаривался к пуле в затылок. За что угодно — хоть за украденный гвоздь, хоть за те самые сакральные три колоска. Кто-то наверху считал, что, раз уж человек неспособен стать на верный путь, то и нечего на него воздух переводить. — Чотворишь?! Перестань!
Андрей оказался за краем и осознал, как далеко ему придётся лететь. Внизу тускло светились оранжевые фонари, похожие отсюда на бусы. Моя рука дрогнула якобы от напряжения — и зэк истошно завопил.
— Поставь меня! Поставь меня обратно! Поставь, ты, слышь?!
— Твоя большая ошибка в том, — я подался немного вперёд, вызвав очередную порцию воплей и ругательств, — что ты с чего-то увидел во мне мента. И сейчас думаешь, что советская милиция — самая гуманная милиция в мире, и я ничего с тобой не сделаю. А я могу. Хотя бы просто уронить, если будешь дёргаться.
— Отпусти! — выпалил Андрей и тут же поправился, увидев моё выражение лица. Очень кровожадное выражение. — Нет-нет, не отпускай!
Я засмеялся, рука снова дрогнула. Крик далеко разнёсся над ночной Москвой, приглушаемый шумом дождя и свистом изредка налетавшего северного ветра.
— Рассказывай, что тебе известно про Унгерна! — рявкнул я.
— Да иди ты!
— Учти, я очень быстро устаю! А до тех пор, пока не услышу всё, что ты знаешь, то на крышу не верну! Чем дольше молчишь, тем ближе твои мозги к асфальту! Говори!
Ответом стало молчание, сопение, тяжёлое дыхание и взгляд, направленный то на меня, то вниз, к фонарям и припаркованным у подъезда машинам.
— Ну?! — взревел я.
— Ладно-ладно! — решился Андрей, примирительно поднимая руки. — Расскажу! Только не бросай!
По правде, не стоило и ждать иного исхода. Все эти крутые парни, «масть блатная», «бродяги» и «честные воры» раскалывались с полпинка, как только чувствовали малейшую опасность для собственной шкуры. Несгибаемые урки-борцы с системой существовали только в бульварных книжках времён моего детства и ранней юности, когда ещё не выветрилась тюремная романтика.
— Ты знал Унгерна лично?
Мышцы уже начало немного сводить, и в этот раз рука задрожала не показушно.
— Знал! Знал! — возопил Андрей. — Малец-казах, учился в Бауманке на инженера-электронщика!
Тевтонец, тоже мне…
— Сколько лет? Где жил? Как зовут?
— Двадцать пять где-то, жил на Плющихе в бараках, дом восемь! Зовут Володя! Володя Тильман!
— Что?! Какой нахрен Тильман? Он же казах!
— У него мать казашка, а отец был немец! Я правду говорю!
Я включил тепловизор. Действительно не врёт. Значит, Унгерн — самый настоящий казахский тевтон. Анекдот, да и только. Я зашипел от того, что рука ослабела и пальцы разжимались. Зэк, заметивший, что его нога выскальзывает, чуть ли не зарыдал:
— Перенеси меня на крышу, братан! Перенеси, будь человеком! Я всё скажу!
— Ага, чтобы ты мне опять горбатого лепить начал? — рыкнул я. — Говори! Времени у тебя мало! Над чем работали?
— Мы с ним коэффициент труда хотели хакнуть! И над распределением ширпотреба работали! Страницы министерств, каналы связи! С него была техника, с меня — продажа, я пацанам загнать хотел! Всё! Я всё сказал! Я больше ничего не знаю! Честно! На крышу перенеси, братан, прошу!
Я присмотрелся к нему в тепловом диапазоне. Тоже правда.
— Где он работал?
— На «Лебедях»!
Вот так та-ак. Я присвистнул от удивления. Вот и завод имени Лебедева проявился. Занятно, очень занятно.
— Где его найти?!
— Так… нигде! Пропал он! — развёл руками зэк.
— Врёшь! — заорал я и потряс его над пропастью. — Сейчас сброшу нахрен!
— Не вру! Не вру! — заверещал Андрей.
— Где его искать?
— Да не знаю я! На работе, может! Или дома, — от страха мой собеседник соображал очень туго.
— Где гулял?! В какие бары-рестораны ходил? С кем общался? Ну же, давай, рука отсыхает!
— Да не знаю я этого! Не зна-аю!
Я почувствовал, что мокрая штанина выскальзывает из моей ладони, поэтому, зарычав и собрав последние силы, перехватил падающего Андрея уже в полёте и отбросил подальше от края крыши.
Он сразу же подтянул ноги к груди, оказавшись в поле эмбриона, и задрожал крупно, всем телом.
— Спасибо, — сказал я. — Ты меня очень выручил. А девушек бить нельзя.
— Пошёл ты, — проскулил собеседник.
В глубокой задумчивости я стоял и смотрел на расколовшегося бывшего заключённого. Ослабевшая рука безжизненно висела вдоль тела, я разминал болевшие мышцы и еле слышно кряхтел. Нужно было что-то делать с Андреем, в противном случае он мог помешать расследованию.
— Поднимайся, — сказал я и протянул ладонь, чтобы помочь, но был, разумеется, гордо отвергнут.
Пока я размышлял, каким образом отправить заключённого в полёт, тот уже успел подняться и настороженно глядел на меня. Согнувшийся в три погибели, сломленный, всё ещё всхлипывавший, он вызывал жалость, а не желание его убить. Это было странно: раньше я бы даже не задумался перед тем, как избавиться от подобной падали.
— Ну что? Пойдём? — осторожно спросил Андрей.
— Пойдём-пойдём, — я стиснул зубы, понимая, что сейчас просто не в силах убить человека.
Заключённый сделал осторожный шаг вперёд ко мне и, зачем-то подняв сломанную правую руку, помахал ею перед моим лицом.
Я отвлёкся, и это стало роковой ошибкой. В темноте блеснула сталь, ко мне, как и несколько минут назад в квартире, метнулась рука, но в этот раз с более близкого расстояния. Лезвие короткого кухонного ножичка пробило одежду, кожу, тонкую жировую прослойку и лязгнуло об одну из подкожных брюшных бронепластин.
Взревев от боли и обиды, я схватил Андрея в охапку, чувствуя с садистским удовольствием, как под моими ладонями хрустят кости, и изо всех сил оттолкнул зэка к краю… и за край. Андрей ухнул вниз, а я провожал его разъярённым взглядом, жалея, что не успел сделать из него отбивную голыми руками. Вот тебе, товарищ майор, и сострадание и милосердие… «Дурак, какой же дурак…»
Несколько секунд удаляющегося крика — и тихий, еле слышный из-за дождя «плюх». Белое пятно рубашки ярко выделялось на чёрном асфальте.
Я от души выругался: но больше на самого себя. По распоротой тельняшке расплывалось небольшое кровавое пятно.
Уже позже, успокоившись и стуча каблуками по тёмной и пыльной лестнице, я снова и снова прогонял в памяти услышанное. Информации он дал вполне достаточно для продолжения поисков. И ещё завод имени Лебедева… Это вполне могло оказаться совпадением, но я в них уже давно не верил. Ладони зудели. Я был на правильном пути, а значит, расследование продолжалось.