-◆- 1. Белизна -◆-
— Садись рядом, сейчас будут готовы хот-доги. — Зеленоглазая девушка приглашающим жестом проводит ладонью по складкам на пледе. Закатные лучи солнца ласкают ее силуэт, подсвечивая кожу теплого оттенка, а легкий ветер цепляет подол сиреневого платья.
Я делаю вдох. Летний запах свежей травы и пряного барбекю заполняет легкие.
Не спеша осматриваюсь. Место, где я нахожусь кажется смутно знакомым, словно чье-то выцветшее воспоминание. Небольшой домик с открытой террасой, ведущей на огороженный аккуратным забором задний двор, посреди которого я сейчас стою. Чуть дальше, почти возле забора, за грилем сосредоточенно следит парень в широкой футболке, открывающей его татуированные руки. Рядом с парнем маячит низенькая светловолосая девушка с бледной кожей — она то активно размахивает руками, рассказывая что-то, то дергает парня за футболку, пытаясь привлечь его внимание. В тени веранды, на уютном кресле устроилась смуглая девушка с дредами, — она неспешно листает какую-то книгу, совершенно не обращая внимание на происходящее вокруг.
Я снова смотрю на незнакомку в платье, подставляющую лицо последним лучам закатного солнца, и опускаюсь рядом с ней. Она поворачивается ко мне, щурясь от света, и довольно улыбается. Как только я усаживаюсь удобнее, переставая ерзать на месте, она кладет голову мне на плечо. От этого простого жеста внутри все замирает, а потом несется вперед с бешеной скоростью, сметающей все разумные мысли.
— Давай, когда все заснут, снова пойдем поплаваем, — шепотом просит она, носом утыкаясь в мою шею. Теплое дыхание лишь щекочет, но ее близость жжет кожу, словно языки пламени. Я слегка поворачиваю голову и встречаюсь с ней взглядом — ее лицо так близко, что я вижу каждую родинку, каждую веснушку. Бороться с невозможным желанием прикоснуться не получается, хотя что-то внутри понимает — этого делать нельзя. Почему нельзя я не знаю. Не помню. Да и важно ли это сейчас?
Я протягиваю подрагивающую ладонь. Касаюсь ее щеки. Мягкая, теплая кожа. Провожу подушечками пальцев по скуле, линии подбородка. Губам.
Встречаюсь с ее взглядом, который утягивает в глубины чего-то опасного, непостижимого. Желание. Кажется, это оно.
Я вздрагиваю, отчего-то пугаясь, и быстро оборачиваюсь на других людей. Но никому нет до нас дела. Моя ладонь плавно сползает с ее лица, и тут же оказывается перехвачена двумя руками.
— Нет, пожалуйста. — Просит она дрожащим голосом и прижимает мою руку обратно к своему лицу, прикрывая глаза. — Мне так спокойнее.
Едва последняя фраза заканчивается, меня пронзают некомфортные иголочки дежавю. Смутное ощущение, ускользающее воспоминание, на месте которого сейчас пустота. Словно... Словно кто-то другой говорил раньше эти слова.
Я зажмуриваюсь, напрягая память. Образы скачут перед глазами, танцуют прямо передо мной, насмехаясь — туманные, смазанные. Ее мягкая кожа под подушечками пальцев отвлекает. В голове вертятся обрывки фраз, спутанные чувства, чужие взгляды, яркие запахи. Я пытаюсь ухватить хотя бы один, но они извиваются, каждый раз ускользая от меня. Пробую снова и снова, будто сама попытка что-то значит. Словно если я постараюсь достаточно сильно, то это зачтется, и память сжалится надо мной, самостоятельно вытягивая нужные воспоминания на поверхность.
Но этого не происходит, а все попытки вскоре становятся невыносимыми. И я открываю глаза.
Уютного дворика больше нет. Ее нет. Я один.
Солнце не светит. Темное небо едва заметно из-за необъятных крон деревьев окружающего леса. Справа от меня — водопад, впадающий в маленькое озеро. Вода источает безумно яркое зеленое свечение, и я непроизвольно прикрываю глаза. Я стою на берегу, окруженный молчаливым, черным лесом. Делаю шаг, наступая на ветку — но звука хруста нет. Нет вообще никаких звуков. Все вокруг замерло, затянутое плотной занавесью безмолвия.
Я оглядываюсь, пытаясь сообразить, куда мне идти дальше. Место безлюдное, тишина давит на виски, а внутри постепенно назревает страх. Лес будто приближается, стоит мне повернуться, шаг за шагом стискивая меня в более плотное кольцо непроглядной тьмы.
Водопад вдруг перестает светиться, а вода останавливает свое движение — капли так и замирают в воздухе. Словно по щелчку зеленый оттенок исчезает, чтобы смениться другим — кроваво-красным. Мутные образы воспоминаний наконец формируются в одну-единственную четкую мысль.
Я должен был здесь умереть.
Водопад вновь начинает бежать — с оглушительным шумом и невероятной скоростью, а озеро стремительно покидает пределы берегов. Спустя пару мгновений уровень поднимается настолько, что вода хлюпает в моих ботинках.
Я пытаюсь сделать шаг.
Но не получается, как и бежать — ноги словно приросли к земле. Я смотрю на них, и вижу темные лианы, опутавшие по щиколотку. Я дергаюсь, пытаюсь их сорвать, но все тщетно — чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее они впиваются в мою плоть. Они ползут все выше, хватая меня за руки, обвивая торс, шею, и дышать становится все труднее. Вода тем временем все подступает, плескаясь возле груди. Хочется закричать, но я не могу — из горла вырываются какие-то механические хрипы.
А потом я перестаю видеть.
Вырываюсь еще сильнее, будто одно мое желание спасет от оглушительной темноты, от неизбежности стихии, но это не помогает. Кажется, лианы добрались до моей головы, лишив последней надежды на спасение. Я готовлюсь задержать дыхание.
Но вдруг над ухом раздается голос. Ее голос.
— Ты должен спрятать меня. Спрятать нас. — Шепчет девушка в сиреневом платье, и я чувствую ее легкое прикосновение. Я не вижу ее, но все мое нутро знает — это она.
Она обхватывает мое лицо ладонями, и теплое чувство безопасности разливается внутри. Я чувствую как вода отступает, как лианы перестают сковывать все тело.
Но темнота не рассеивается. Я ослеп?
— Да. Но все вернется.
Я хочу спросить у нее, откуда она это знает, хочу понять, почему я должен прятать ее, и как мне это сделать, если я не могу видеть. Я хочу... хочу вспомнить кто она.
Все происходящее напоминает гротескный кошмар, и я почти верю в то, что я сплю, вот только... Мне не снятся сны. Я знаю это. Это знание существует в моей голове неоспоримым фактом. Тогда что же со мной происходит сейчас?
Я не сразу замечаю, что она больше не прикасается ко мне. Не говорит ничего. Что она просто исчезает.
Я пытаюсь позвать, но собственный голос почему-то не раздается в ушах. Стараюсь двигаться, но плотная тьма вынуждает стоять на месте, словно я погряз в неподвижной трясине. Хочу рассмотреть свое тело, увидеть хоть малейшие подсказки окружающего мира — но их просто нет. Нет ни мира вокруг, нет ни...
Меня.
Осознание того, что у меня нет тела захлестывает дикой паникой. Агония страха догоняет, стискивая в крепких объятиях.
Почему у меня нет тела?
Кто я такой?
И когда ужас достигает своего апогея, начиная казаться бесконечным, что-то появляется. Вдалеке дребезжит слабый отголосок света. Былая неподвижность больше не сковывает, и я без раздумий бросаюсь к нему, как к единственному источнику надежды.
***
Я открываю глаза.
Холодный белый свет режет больно, и хочется моргнуть, но почему-то не получается. Я мотаю головой, пытаясь сфокусировать взгляд на двух фигурах, склонившихся передо мной. Лица размазанные, белизна халатов ослепляет. Не могу разглядеть очертания комнаты, в которой нахожусь. Кажется, в ней нет окон, но есть что-то, напоминающее зеркало. Возле меня странная высокая панель с кучей проводов и кнопок, а я сижу на стуле. Все вокруг сумасшедше яркое, выкрученное до максимальной светлоты.
Это сводит с ума.
Где я? Где находился до этого? Не могу вспомнить, что было до этого самого момента, как я открыл глаза в ослепительно белой комнате. Прошлое исчезло, как и осознание собственного «я».
Возможно, оно живет вместе с моей памятью где-то в другой реальности, найти которую сейчас не могу — внутри пусто, словно ее насильно спрятали от меня.
Или, может, я спрятал ее сам.
— Отчет о состоянии. — Произносит расплывчатое лицо слева, нетерпеливо мельтешащее пальцами над светящимся экраном тонкого планшета. Хочется прикрыть веки, но я будто их не чувствую. Да и все тело ощущается странным — тяжелым, неуместным. Чужим.
— Илай, предоставь отчет о состоянии, будь добр. — Голос лица справа мягче, теплее. Это не напускная забота — я понимаю, что он действительно переживает. Тембр кажется знакомым, даже неясный цвет пятна, которое сейчас представляется его лицом, вызывает внутри волну тепла. Я поворачиваюсь к этому человеку. Все во мне отзывается на его зов.
Илай. Это я?
— Отчет... Состояние стабильное, — пытаюсь сглотнуть, не выдав волнения в голосе, но не выходит. Не понимаю, что от меня хотят услышать эти люди, но внутри засело опасное ощущение. Я не должен показать им свой страх. Свою неуверенность.
Почему?
Я не знаю. Просто чувствую это.
Лицо слева неожиданно громко фыркает, и я вздрагиваю, но тело остается неподвижным. Мне порядком надоедает его непослушность, и я на пробу поднимаю руку. Медленно, чудовищно медленно, она следует моей команде.
Два лица тем временем начинают тихо спорить обо мне. Разговор я слышу прекрасно, хотя они отошли от меня подальше: речь идет о каком-то отключении поведенческого протокола. Совершенно непонятно, почему это стоит скрывать, и как это относится ко мне.
— Очевидно, что нужные связи не сформировались: сейчас его самосознание превалирует над выполнением инструкций. Нам это не подходит. — Сухо сообщает человек справа, проводя ладонью по лицу. — Придется переносить ядро снова. Нам нужно вернуть его в «четверку».
— Черта с два! — гневно шипит фигура слева, крепко сжимая тонкий планшет. — Ты здесь всего лишь консультируешь. Так что консультируй, а не командуй, Хилл.
— А я чем по-твоему занимаюсь, напыщенный ты болван?
Фигуры продолжают ожесточенно спорить, а поднимаю обе руки, приближая их к глазам. Спустя пару секунд различаю пальцы — почему-то они совершенно белые и глянцевые. Я сжимаю кулаки и согнутые костяшки обнажают черные шарниры. Что это? Какие-то необычные перчатки?
Пытаюсь стянуть их, с себя, но пальцы не чувствуют прикосновений. Шарниры обнаруживаются на запястьях, на стыке предплечья с плечом. Внутри меня разрастается пульсирующее чувство паники. Мне нужно это снять.
Я скребу предплечья, смотрю вниз на свои колени и застываю. Ужас на мгновенье парализует все тело. Это не мои ноги. Это все те же белые шарнирные протезы. Они запихнули меня в какой-то идиотский космический костюм?
Неуклюже пытаюсь подняться — равновесие словно существует отдельно от меня. Опираюсь на ручки стула, за которым сижу, из-за чего тот опрокидывается с громким стуком. Лица оборачиваются в мою сторону, замолкая. Одно предупредительно прячется за другим, а я бреду в их направлении. Я опасаюсь их, но они моя единственная надежда избавиться от этого нелепого костюма.
Лицо по имени Хилл оказывается совсем близко и, кажется, обхватывает мои плечи. Я не чувствую его прикосновения, но что-то мешает двигаться.
— Помогите... Помогите это снять, — сбивчиво прошу я, пытаясь зацепиться за фигуру в ответ. Пальцы соскальзывают, но все же получается довольно сильно схватиться за его халат — я слышу треск ткани.
— Илай, все в порядке, не бойся. — Лицо оказывается так близко, что мне удается разглядеть нахмуренные брови и темные глаза. Оно ищет что-то во мне, пытается понять. И когда находит, спрашивает: — Ты меня плохо видишь, верно? Ты понимаешь, что происходит?
Я медленно киваю один раз, а потом нерешительно останавливаюсь. Стоит ли говорить им все? Ставить себя в уязвимое положение? Но мне и не требуется принимать решение — фигура по имени Хилл, раздраженно выдыхает. И оборачивается ко второй, по-прежнему прячущейся позади.
— Я говорил тебе, что помещать его ядро в модель третьего поколения — это самая идиотская идея из всех, что я когда-либо слышал? Теперь ты понимаешь, почему? Ваш отдел «Роботикс» всегда был населен никчемными кретинами. Ты не выбиваешься из строя.
— Это возмутительно! — фигура никчемного кретина закашливается, повышая голос. — Как ты смеешь так со мной общаться? Я сообщу обо всем Хопкинсу!
— Давай, беги к мамочке, бесполезный ты кусок...
Ругань между лицами разгорается с новой силой, пока то, что стояло дальше вдруг не исчезает из моего поля зрения. Раздается недовольный визг захлопывающихся дверей, которые мне удается разглядеть у дальней стены. Яркая лампочка на панели возле двери моргает красным. И я остаюсь в этом бесконечно белом помещении один на один с лицом, к которому чувствую тепло. Перспектива неплохая, учитывая поведение второго.
— Илай, посмотри на меня, — еле слышно шепчет фигура Хилла, и я пытаюсь, честно пытаюсь рассмотреть его черты, узнать, кто сейчас стоит передо мной, но все попытки оказываются тщетными. Седые пряди у висков, смешной завиток плохо уложенных волос, грубая полоска щетины на щеках и подбородке. Я вижу нечеткие детали, но они никак не хотят собираться в общую картинку. От беспомощности хочется взвыть.
— У меня не получается.
— Хорошо, не важно. Тогда просто слушай. — Человек притягивает к себе. Кажется, он обнимает. Это движение обрушивает внутри меня что-то неясное, и становится больно. Я помню эти объятия. Их всегда сопровождал запах. Запах, который я сейчас не чувствую. Я хочу сказать об этих воспоминаниях, хочу сказать, что чувствую необъяснимое, иррациональное родство с его лицом, но не успеваю. Он говорит первый: — Не позволяй им проникнуть в то, что ты прячешь. Не позволяй забрать остатки твоей памяти.
— Я не понимаю... — сконфуженно отвечаю ему. У меня возникает странное ощущение того, что кто-то уже просил меня об этом. Кто-то близкий.
— Я знаю. Просто постарайся, сынок. — Он смотрит на меня с сожалением, и даже через пелену затуманенного зрения я различаю его искреннее сочувствие.
Он назвал меня сыном. Я его сын.
Я пытаюсь дотянуться до этой мысли, но она растворяется, стоит лишь сосредоточиться. Словно кто-то поставил замок изнутри, а ключ я выбросил сам. Наверное, из страха. Или чтобы никто не нашел. Даже я.
Я вновь пытаюсь вглядеться в Хилла, и мутное зрение раздражает, как и все это тело — чужое, неповоротливое, обрубленное. Ничего не чувствует — ни температур, ни текстур, ни прикосновений. Только скованность, тугие суставы и медленные отклики. Как будто я завернут в металлический панцирь, сконструированный не для жизни, а для выживания.
Я цепляюсь за мысль об отце — за возможное тепло, за силу, что когда-то меня защищала. Пытаюсь вытащить еще хоть что-то — интонацию, смех, тот самый запах. И вдруг меня пронзает импульс.
Не воспоминание — стремление. Рывок из глубины, где нет слов, но есть тяга.
Она.
Кто она?
За местоимением прячется образ, который мне никак не удается достать на поверхность, сколько бы не напрягался. Но знаю, что она — вне этих стен, вне этого тела, вне всего, что здесь пытаются сделать со мной. Во мне что-то меняется, стоит подумать о ней. Словно...
Словно если я найду ее, найду и себя.
Я убираю руки от отца по имени Хилл, и снова смотрю на дверь, боковая панель которой беспрерывно мигает красным огоньком. Мне нужно выбраться, чтобы найти ее. Я осознаю это так же четко, как и то, что этот дурацкий костюм, сковывающий движения, — не мое тело. Третье поколение, чтобы оно ни значило, — вот, кому принадлежит костюм. И я, очевидно, к нему не отношусь.
Я делаю шаги к двери. Неспешные, короткие, они даются мне с огромным трудом.
— Илай, не надо. — Человек, назвавшийся моим отцом, мигом оказывается рядом, и я давлю в себе горькую досаду от собственной неповоротливости.
— Мне нужно уйти.
— Ты не можешь. Еще рано. — Тихо, но с какой-то доброй усмешкой в голосе отзывается он. Я поворачиваюсь к нему — для этого приходится задействовать все мои деревянные конечности. На лице мужчины смесь гордости и настороженности. Чем он так гордится?
Впрочем, меня это не касается. Сейчас мне нужно выбраться из этой сводящей с ума комнаты, потом избавиться от костюма, а после... найти ее, кем бы она не была.
Я поворачиваюсь обратно к двери. Красный огонек вдруг загорается зеленым, но я не успеваю обрадоваться легкости побега — ведь дверь распахивается, впуская внутрь мужчину, за спиной которого маячит уже знакомое мне злобное лицо.
— Наш нарушитель спокойствия собирается сбежать, Дэвид? — улыбается незнакомец, но холодные глаза неподвижны, устремлены цепким, намертво фиксирующим взглядом на меня. Мне становится неловко, но выразить это я не могу, — лишь неуклюже отступаю назад.
Этот человек на первый взгляд ничем не отличается от остальных: такой же белый лабораторный халат, такой же бесцветный голос. Но вся его фигура, осанка, походка, — вынуждают чувствовать его превосходство. Серебряные волосы мужчины заправлены за уши, подбородок спрятан за такого же цвета бородой. Кажется, он старше всех присутствующих, в том числе и меня.
Вспомнить бы только, сколько мне лет.
— Если бы первое, что я увидел, очнувшись, было лицо Монтгомери, я бы тоже попытался сбежать, — едко отвечает отец, скрещивая руки на груди. Его голос ровен, но в нем проскальзывает напряжение. Он выверяет каждое слово. — Илаю не удалось соединиться с органами чувств третьего поколения. Из-за этого его зрение туманно, реакции заторможены. Я предупреждал, Хопкинс.
Мужчина в дверях по имени Хопкинс — несомненно тот, кого здесь уважают или боятся, — наконец отводит от меня взгляд и поворачивается к отцу. Я не могу различить тональности его выражений, но читаю его настроение: по малейшим движениям плеч, по еле слышному вдоху. Он не злится, как Монтгомери. Он усмехается шутке отца — беззвучно, но заметно, — и словно прячет свою реакцию от злого лица по имени Монтгомери.
— Сэр, мне отключить образец?.. — визгливый голос раздается позади него. Монтгомери, не скрывая раздражения, делает шаг вперед, внезапно обретая смелость. Он явно не впечатлен ни ситуацией, ни шуткой, ни моим присутствием. Ему нужно одно — контроль.
Хопкинс, не отвечая сразу, протягивает руку в сторону Монтгомери.
— Я хочу взглянуть на код, — спокойно говорит он. — Поправим его зрение, хотя бы.
Злое лицо Монтгомери, едва сдерживая нетерпение, передает планшет. Руки его дрожат, и когда он отпускает устройство, и это похоже на жест капитуляции — вынужденной, но не окончательной.
Я не знаю куда себя деть. Сбежать уже не могу — выход буквально перекрыт недружелюбно настроенными людьми. Неловко оглядываюсь, и внезапно мир размытых теней вокруг меня собирается в резкие очертания: люминесцентные лампы над головой перестают слепить, детали одежды и интерьера обретают четкость.
А еще я различаю лица.
Монтгомери выглядит так, как я себя ощущаю: нелепо. Худощавый, вытянутый, он прячет взгляд за толстыми стеклами очков, которые все время сползают на нос. Волосы — черные, коротко подстриженные, как у того, кто боится беспорядка даже в голове. В нем все напряжено: пальцы подрагивают, губы плотно сжаты. Он злится — и, возможно, боится, но тщательно это скрывает за надменностью.
Затем я смотрю на отца и меня пронзает. Не от страха или боли. От узнавания. Смутное ощущение превращается в кристально чистое осознание: мне знаком этот изгиб носа, эти чуть нахмуренные брови, этот взгляд, который слишком долго не может оторваться от меня. Внутри запускается механизм, который я больше не в силах остановить.
Отец. Не здесь. Там. В Пайнвуде. В доме, где скрипят половицы и где утро начиналось с запаха кофе и тихих разговоров. Он клал мне руку на плечо — осторожно, как если бы касался раны. Не говорил громких слов, не обещал, что все будет легко, но каждый день пытался убедить меня в одном: я — не ошибка. Я не просто машина, даже если мне кажется иначе.
«Ты не обязан быть идеальным, кем-то другим, — говорил он. — Ты просто должен быть собой. Это уже достаточно сложно».
Воспоминание врезается остро, резко. Я поворачиваюсь к нему — к Дэвиду Хиллу — и знаю. Это он. Он не просто еще одно лицо. Он мой отец.
Я хочу сказать. Хочу потянуться. Я чувствую, как неповоротливое тело начинает движение — даже если все внутри говорит «нельзя». Эмоции поднимаются волной, несанкционированной, необъяснимой, опасной. Паника накрывает, и одновременно — надежда. Ведь если я вспомнил Пайнвуд, отца, и то, что я всегда был андроидом, то смогу вспомнить и ее.
Отец смотрит на меня и замирает. Его зрачки расширяются, губы приоткрываются — он пугается того, что я собираюсь сделать.
— Хм, — вдруг подает голос Хопкинс, не отрывая взгляда от планшета. — Кажется, тут происходит что-то... странное. Повышенная эмоциональная реакция, нестандартный отклик. Возможный сбой. Такая реакция на изменение органа зрения после включения?
— Возможно, — немедленно подхватывает отец. Он не смотрит на меня — глаза бегают по присутствующим в комнате людям. Он выглядит испуганным, но это не тот страх, что вызывают баги. Это другой. Глубже. — Я же говорил. Это небезопасно, но вы настаивали на сраном третьем поколение. Нужно отключить его. Прямо сейчас. Пока его реакция не привела к непоправимым последствиям.
Хопкинс поворачивается к отцу.
— Думаю, ты прав. Его нужно выключить. Сохраним все и разберемся по логам. Если это действительно необходимо — вернем его в тело «четверки».
— Нет, вы не понимаете, — начинает Монтгомери, но его слова тонут в чужой беседе. Он вновь возмущен и загорается из-за того, что его не слушают.
А я отступаю назад, к стене, к странному прибору возле упавшего стула, словно эта маленькая преграда сможет хоть как-то меня спасти. Отключение звучит страшно. Отключение звучит так, словно я снова потеряю то, что только что обрел.
Мужчины спорят, решают что-то о моей судьбе, а я лишь безвольно наблюдаю за этим, неспособный защититься. Я смотрю на отца: он ловит мой взгляд, и его взволнованное выражение лица будто обещает мне что-то. Что все будет хорошо? Хотелось бы верить.
Я все еще пытаюсь найти пути отступления, и оглядываюсь на стену, где раньше заметил что-то, похожее на зеркало. Это и правда зеркало. Я вижу отражения всего, что есть в комнате: стул, непонятного прибора, мужчин в белых халатах.
И гуманоидного робота, лишенного лица.
Темная панель на его голове блестит, отражая холодный свет ламп. Я провожу пальцами по ней — ничего не чувствую, но робот в зеркале повторяет мои движения точь-в-точь. Я прикасаюсь к тому, что заменяет мне лицо.
Все внутри начинает трястись, но тело остается неподвижным. Это сон, нет — кошмар. Это просто не может происходить с реальности. Да, я знаю, что я андроид — машина, имитация. Но у меня есть лицо. Всегда было. И сейчас эти люди просто его забрали.
Я поворачиваюсь к людям. Место паники и ужаса занимает решимость. И гнев.
Я направляюсь к Хопкинсу. Не знаю, чего именно хочу добиться и какими методами, но одно знаю точно — мне нужно вернуться обратно в свое тело. Понравилось бы им, если бы их запихнули в деревянный, обезличенный каркас?
— Сэр, — Монтгомери замечает мое приближение первым. Его голос дрожит, и он дергает рукав Хопкинса, словно ребенок, который пытается привлечь внимание взрослого к надвигающейся опасности. Но я не останавливаюсь.
— Сэр! — он почти выкрикивает, делая шаг назад. Трус.
Хопкинс наконец поднимает голову. Его взгляд скользит по мне неторопливо, и он чуть наклоняет голову вбок, словно он выискивает сбой, который может изменить все. Но в его глазах нет страха — только расчетливый, холодный интерес.
А отец... Он стоит чуть в стороне, но его взгляд прожигает сильнее любой ослепительной лампы — болезненная, неприкрытая любовь, от которой внутри все сжимается. Он смотрит так, будто пытается запомнить каждую черту, каждое движение, будто боится, что в следующий миг меня уже не будет.
Резким движением он выхватывает планшет из рук Хопкинса. Экран вспыхивает белым, но тут же гаснет — короткое, почти агрессивное нажатие. Он поднимает на меня глаза и, чуть двигая губами, едва заметно произносит: «прости».
И мне почти не страшно, когда мир вокруг исчезает.