Bittersweet tragedy

Мужчина еле справляется с управлением машины: перед глазами дымка печали, он почти не видит дороги, все вокруг расплывается. Возможно, он просто выпил пару лишних таблеток, которые ему прописал психотерапевт. Мужчина изредка оборачивается взглянуть на дочь, сидящую на заднем сидении: голубые ленточки неуклюже вплетены в непослушные кудряшки — папа совсем не умеет плести косы, у мамы они всегда получались превосходными — нежно-розовое платьице такое воздушное и милое, что кажется, будто зубы сейчас от приторной сладости заболят. У девочки в глазах плещется небо и виднеется отражение увядшей матери. На щеках румянец цветёт лепестками сакуры, совсем как деревья за мутным стеклом.

Они едут недолго, классическая музыка на фоне убаюкивает. Папа зачем-то разбудил очень рано, вынося приготовленные чемоданы на улицу. Он шепчет, что ей какое-то время придётся пожить с другими людьми. У него много неотложных дел и совсем не будет на неё времени, но она у него умница и обязательно поймёт, когда вырастет, ведь он просто хочет для неё лучшей жизни и она соглашается, хоть и не понимает.

Девочка уже довольно самостоятельная и послушная. Почти никогда ничего не просит. Разве сложно просто уделять ей немного внимания? Он неуклюже вплетает в рыжие косы её любимые голубые ленты, готовит завтрак, обжигается и тихо ругается себе под нос. Слишком тихо. Мама никогда не любила долгого молчания.

Он открывает дверь машины и она медленно выходит, пытаясь понять, что за место перед ней. У неё в руках плюшевая панда, подаренная отцом, а на плечах небольшой рюкзак с альбомом и карандашами: у неё то ли талант, то ли слишком полюбившееся развлечение.

Маленький чемодан уносят девушки в странных тёмных нарядах. В глаза бросается серость и уныние. Она поворачивается к отцу, что стоит у автомобиля. В его взгляде, покрытом грустью, что-то ломается, а потом вытекает горячими слезами. Она удивляется: папа никогда не плакал при чужих. Он никогда не позволял себе плакать даже перед ней, а тут совсем расклеился. Папа плакал только при маме, но этого девочка не знала.

Она разворачивается, выдёргивает руку из слабой хватки какой-то женщины и бежит к отцу, обнимая того за пояс. Упрямо пытается не плакать, боясь расстроить его ещё больше. Он садится перед ней на колени, аккуратно сжимая детские плечики, поглаживая большими пальцами молочную кожу. В её глазах чистое доверие и глубокая боль. Она прекрасно знала это чувство, что тисками сжимает сердце, словно хочет его раздавить. Так было каждый раз, когда мама слабо улыбалась и обещала, что всё будет хорошо, но девочку вновь и вновь от неё отрывали.

— Я не хочу оставаться здесь, — она шмыгает маленьким, слегка вздёрнутым носом. В больших глазах тонет надежда. Отец пытается ободряюще улыбнуться. Выходит плохо. — Это место странное. Маме бы не понравилось, — упоминание об умершей жене больно кольнуло сердце. Он пытается улыбаться, чтобы она поверила ему.

— Ты просто не видела их сад, — голос предательски дрожит, тёплый карий становится совсем пыльным, почти грязным. — У них очень красивые розы. Ты ведь помнишь, как мама их любила, верно, Фуджи-чан? Ещё там есть большие красивые окна, которые сделаны из разноцветного стекла. Помнишь, я тебе рассказывал о таком? Как оно называется? — слёзы медленно скатываются по его впалым щекам. Девочка не хочет, чтобы папе было грустно, но она чувствует, что не может помочь. Её маленькие ладони ласково вытирают колючее от щетины лицо. Она старается улыбаться, чтобы он поверил, что все делает правильно.

— Витражи, — выдыхает она. Папа показывал ей множество фотографий таких окон из своих поездок. Однажды мама даже захотела поставить такие в их маленьком доме. Он только посмеялся воображению жены.

— Правильно, у них тут много витражей, а ещё роз. Ты сможешь рисовать их, когда захочешь. Эта женщина позаботится о тебе. С тобой всё будет хорошо, обещаю, — он целует её в лоб с таким отчаянием, что кажется, будто на нежной детской коже остается вмятина. Он обещает что-то призрачное, сам не верит собственным словам, но она пытается.

Девочка бросается ему на шею, упрямо пряча слезы в уголках глаз, чтобы папа не переживал за неё. Она так мала, но уже хочет осчастливить весь мир. Вот только в детском сердце вянут первые цветы, когда отец уезжает от единственного лучика света, что боролся за них двоих. Любви почти и не остаётся: девочка понимала, что папе она нужнее после ухода мамы.

— Как тебя зовут, дитя? — у этой женщины шершавая холодная рука. В ней девочка не чувствует ни угрозы, ни радости, ни самой жизни. Она ведёт её через большое здание к маленьким комнатам не имеющим ни запахов, ни звуков, ни цветов. Отец был прав: по дороге девочка замечает много красивых витражей, расписанных неизвестными ей историями. И все же сердце сжимает тоска. Не смотря на эти краски, место остаётся серым и печальным.

— Фуджи, а вас? — она переводит ясные глаза на женщину. У неё сухой взгляд, словно в ней не осталось никаких чувств.

— Обращайся ко мне преподобная мать Азуми, — у девочки все внутри от этих слов замерзает. Голос у монахини бесцветный и унылый, как эти серые стены. Все в этом странном месте безликое, совсем нечего запоминать.

— Но вы ведь мне не мать, — простодушно отвечает девочка, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Детское сердце осыпается цветным конфетти.

— Верно, — безликая женщина кивает. Девочка все никак не может уловить смысл её слов. — Но для каждой живущей здесь послушницы я заменяю мать, ведь кто-то должен наставлять их на путь истинный, — девочка не знает точно, но догадывается, что послушницами женщина называет девушек в блеклых нарядах и с самым смиренным выражением лиц.

— Если ты будешь вести себя плохо, то последует наказание, — у девочки ком в горле встаёт. Родители никогда не наказывали её, а тон бесцветной женщины пугает. — но за полное послушание будет поощрение, — она открывает очередную дверь и оставляет её располагаться.

В комнате все покрыто серым цветом тоски. Единственное небольшое окно выходит в розовый сад. Старый комод, маленький стол, потрёпанный стул и деревянная кровать с чистым постельным бельём, что не пахнет ни цветами, ни хвоей, ни морским бризом, как обычно бывало с их бельём после стирки. Это не пахло вовсе.

Девочка падает на жутко твёрдую кровать, замечая свой чемодан у комода. Холодные слёзы горчат на губах. Девочка зарывается маленьким лицом в подушку, пытаясь заглушить всхлипы. Она чувствует, как мертвенно-холодное одиночество запускает костлявые пальцы в сад её сердца, оставляя на молочной коже невидимые отметины.

Фуджи шесть и она больше никогда не видела своего отца.

~~~

Спину противно жжёт от ударов. Девочка тихо всхлипывает. За окном идёт сильный дождь, словно отражая состояние души. На страницах лежащего на столе альбома набросок розового сада. В церкви все должны быть заняты делом: труд делает человека лучше, не оставляет места лени и безделью, поэтому за рисование девочка садится редко. На комоде пара неуклюже сорванных роз в старом, покрытом ржавчиной стакане и мамина шкатулка.

Девочка медленно поднимается со стула и подходит к нему. В маленькой потрёпанной временем шкатулке лежали кулон с фотографиями родителей и золотое кольцо, которое было сделано под извивающиеся стебли и закручены посередине, соединяясь в совсем маленькой розе. Обручальное кольцо. Мама любила розы. Особенно белые.

Девочка тихо плачет, прижимая к груди кулон. Её сердце трескается, осыпаясь хрустальной крошкой. Она задыхается от одиночества и печали, сворачивается на кровати в комочек и еле слышно всхлипывает. В сердце вянут цветы. Ночь приносит с собой запах дождя и отрывки воспоминаний.

Фуджи девять и она отказалась читать сухие бездушные молитвы, ведь мама всегда повторяла, что молитва — это разговор, а не пустые строчки.

~~~

День выдался тёплым. Осеннее солнце пряталось за ватными облаками, изредка выглядывая и неуклюже путаясь лучами в рыжей копне волос. Преподобная мать Азуми настаивала на платках, что носили монахини, но свои непослушные кудри девочка слишком любила, чтобы прятать буйство рыжего цвета под серой тканью.

Она научилась сама заплетать себе косы, вплетая в шелковистые волосы голубые ленты, что начали выцветать от неумолимого хода времени. Девочка давно выросла из своей одежды, а в церкви были лишь блеклые платья, что навевали на неё тоску. Она пыталась быть послушной, ведь обещанное поощрение подразумевало и редкое пополнение гардероба красивыми вещами.

Пот выступил на лбу, пока она возилась в саду на заднем дворе. Труд делает человека лучше, но она ненавидит копаться в земле. Легче помыть полы или подежурить на кухне. У этих розовых кустов шипы словно особенно колючие. Она подрезает каждый, к которому может безопасно дотянуться, подвязывает упавшие стебли, удобряет почву, пропалывает сорняки. Делает девочка это хорошо, но садоводство невероятно сильно её утомляет. Преподобная мать Азуми проходит мимо, одобрительно кивая ей, и она надеется, что в этот раз заслужила какие-нибудь принадлежности для рисования. Она все подумывает о масляных красках и мольбертах. Хочется чего-то нового.

Пустота разливается внутри медленно, вытесняя обиду. Ненависть девочка прячет под толщей цветных лепестков. Она продолжает улыбаться, потому что всё в этом месте пропитано отнюдь не светом. Сюда стекается человеческое отчаяние. Люди пытаются обрести здесь надежду, цепляясь то ли за религию, то ли за веру, лишь бы наконец почувствовать себя нужными, искупить ошибки прошлого, попытаться найти гармонию с самим собой. И девочка лучезарно улыбается, освещая собой все вокруг.

Её круглое, покрытое веснушками лицо запомнилось каждому. Монахини здесь были самых разных возрастов и девочка могла говорить с любой, уловив нужные темы. Она пыталась согреть их. Возле неё часто смеялись, забывая о призраках прошлого. Девочке нравилось, когда людям было радостно возле неё, когда она видела, как им становится легче. Она словно лето в живом обличии: солнечный ребёнок со сладкой улыбкой, что пахнет персиками, цветущий буйством красок и смехом, а в глазах — целое небо.

Она вспоминает небольшой сад, где мама посадила белые розы. В памяти всплывает размытый образ нежной женщины, чей заливистый смех звенит золотыми колокольчиками, когда отец поливает её вместо цветов очередным летним вечером. Короткие кудри торчат в разные стороны — захотелось вдруг экспериментов — а глаза блестят, словно морская гладь отражает солнечные блики. Всё в ней прекрасно: ситцевое платье, что прилипает к телу, босые ноги и широкая улыбка. Отец сам радостно смеётся, помогает ей каждые выходные в саду и целует, по обыкновению, в лоб.

Девочка надолго проваливается в воспоминания. Они впиваются в сердце иголками, но эта мимолётная ностальгия, которая вызывает радость и в то же время горчит на кончике языка, нужна ей и она упрямо игнорирует боль.

Отвлекаясь, девочка натыкается на шипы и тихо шипит от боли. По бледному пальцу течёт алая дорожка, стремительно опускаясь к запястью. Кровь мелкими рубиновыми каплями падает на белые лепестки, то ли украшая, то ли уродуя цветы. Она раздосадовано подмечает, что воспоминания разлетелись перепуганными бабочками, оставляя её в тишине и одиночестве.

Никто не знает, что девочка плачет по ночам и, не жалея рук, пытается склеить осколки разбитого сердца. Никто не задумывается о том, отчего она так упрямо, приторно-сладко улыбается. Никто не хочет замечать опухших глаз. Смеясь вместе с ней, отталкивают мысли о её боли, ведь чужая скорбь всегда будет лишней.

Фуджи одиннадцать и она ненавидит белые розы.

~~~

Солнечные лучи, словно иссушенные временем руки старика, еле пробиваются сквозь витражи и, находя круглое лицо, лениво перемещаются, будто прикасаясь. Девочка стоит в пустом зале церковных собраний довольно долго. Понятие времени размывается, оставляя неприятное ощущение чего-то потерянного. Она забывает зачем пришла сюда.

Витражи расписаны библейскими историями и кажется, будто жизни в них больше, чем в людях, находящихся в стенах монастыря. Преподобная мать Азуми много о картинах не распространяется, но увидев самую большую, на которой изображена женщина с младенцем, вопросов и не возникает особо. Девочка внимательно разглядывает цвета, сочетания, мазки, стоя у самого подножья. Небесно-голубые глаза блестят от восхищения. В этом бесцветном месте больше нечем любоваться, а сад белых роз она ненавидит. Сердце осыпается гнилыми лепестками.

Когда взгляд доходит до женского лица, что-то внутри ломается, наполняя её треском бьющихся зеркал и слезами. В аккуратно прорисованных глазах видна материнская боль, но теплота её любви волнами света заливает младенческое лицо. Девочка вспоминает, что и её мама смотрела так же, обхватывая детское лицо худыми руками. Слёзы скатываются по лицу и разбиваются об пол слишком громко в повисшей тишине. Когда массивные двери с предупреждающим скрипом открываются, она стремительно вытирает их длинными рукавами серого платья. Монахиня бесшумно подходит к девочке и встаёт рядом, проследив за её взглядом.

— Сестра Минори, — девочка едва заметно кивнула, пытаясь казаться как можно серьёзней и из последних сил сдерживая смех.

— Ненавижу, когда ты ко мне так обращаешься. Говорила же, пока рядом никого, называй просто по имени, — молодая девушка лет двадцати шутливо толкает девочку в бок, а она смеётся заливисто и приятно, словно и не плакала пару минут назад. Так нужно, чтобы ей верили.

— Люблю выражение твоего лица, когда я так говорю, — хитро улыбается девочка. Минори закатывает глаза, но улыбается ласково. На бледном лице хорошо заметны болезненные синяки. Выглядит она особенно уставшей, тёплый карий словно покрыт пылью, почти грязный. У девочки мурашки от этого до боли знакомого взгляда бегут. Минори мучает бессонница из-за постоянных кошмаров. Видимо, снотворные уже не помогают. — Что ты здесь делаешь? Преподобный обычно приходит к восьми, — удивляется она, а небесно-голубой взгляд заглядывает в душу, пытаясь самые тёмные уголки осветить.

— Я знаю во сколько общая молитва, — тонкие губы трогает снисходительная усмешка. Минори красива, как фея: фарфоровая кожа, добрые глаза и густые волосы, цвета созревшей пшеницы. — Настоятельница попросила привести тебя. Я так и знала, что ты застрянешь у этого витража, а всего-то нужно было разложить молитвенники, — девушка посмеивается и этот ласковый смех греет сердце и бережно заклеивает раны.

— Ой, я и забыла про них, — девочка неловко чешет затылок. Аккуратно заплетенные с утра косы распустились, оставляя после себя лишь завязанные на запястьях голубые ленты. Прохладный воздух помещения пропитан ароматом персика, а от Минори пахнет цветами. Она обожает розовый сад и поэтому частенько меняется с девочкой дежурствами на кухне, а настоятельница лишь обреченно вздыхает. — Только не говори ей, я скоро приду, — она, по обыкновению, легонько тянет за край платка, срывая с края молчаливое обещание.

— Только быстро. Я не хочу снова видеть на твоей спине синяки, — Минори ласково бьёт изящным пальцем по кончику вздернутого носа и, грациозно разворачиваясь на носках, быстрыми шагами удаляется из помещения.

— А как я не хочу их получать, — шепчет девочка себе под нос, кидая последний взгляд на лицо Богоматери и принимаясь за не выполненное задание.

Закат окрашивает комнату церковных собраний в разные цвета, проникая сквозь витражи. Девочка тихо напевает материнскую колыбельную. Минори тепло улыбается, наблюдая из-за приоткрытой двери. Персиковый аромат ненавязчиво щекочет нос. Бессонница медленно забирает силы, но, когда девочка бесшумной тенью проникает в комнату и ложится рядом, напевая колыбельную, Минори засыпает. Через месяц она пропадает, а на вопросы преподобная мать Азуми только сокрушенно качает головой и уходит. Пустота медленно разливается внутри, отдавая её ласковым смехом.

Фуджи четырнадцать и у неё никогда не было подруг.

~~~

Она вертится перед зеркалом, с восхищением разглядывая собственное отражение. Преподобная мать Азуми против долгого самолюбования, но это нежно-голубое платье, что воздушными складками поднимается в воздухе, и впрямь ей очень идёт. Девочка нетерпеливо собирает длинные волосы в высокий пучок на макушке и продолжает смотреться. Она довольно тщательно следила за розами. Этой весной они распустились большими и ароматными. Девочка делала это ради Минори, добровольно уделяя саду больше внимания после её смерти. К слову, белые розы она теперь ненавидит вдвойне.

«Для меня белые розы знак чистоты, словно они олицетворяют прощение всех грехов.»

Девочка теряется в собственных чувствах, но продолжает как можно тщательнее за ними ухаживать. У платья длинные рукава. Оно тянется чуть ниже колен, мягко обвивая тело морскими волнами. На ней оно смотрится превосходно, отражая глубину её глаз и идеально контрастируя с огненно-рыжими кудрями. Девочка еле сдерживает слёзы: она давно не получала таких красивых вещей. Сердце наполняется благодарностью.

— Ты была очень прилежна в этом году, — снисходительно улыбается настоятельница, убирая зеркало в обветшалый массивный шкаф. Девочка на эмоциях крепко её обнимает, обвивая тонкое тело веснушчатыми руками. Преподобная мать Азуми похлопывает её по спине пару раз и отступает. Она покорно отпускает женщину и бежит в свою комнату, совсем забыв об оставленных в комнате настоятельницы вещах. Женщина устало вздыхает, забирая их и направляясь вслед за девочкой.

Фуджи пятнадцать и ей очень идёт нежно-голубой.

~~~

Преподобная мать Азуми бьёт по рукам розгой, казалось, уже в сотый раз. Ладони раскраснелись и немного опухли от частых ударов. Косы упали на тонкие девичьи плечи, в них бережно вплетены голубые ленты. Девочка пытается сосредоточиться, но выходит плохо. Аккорды, ноты, мелодия... Все размывается мыльным пятном. Мама любила музыку и боялась тишины. У девочки воспоминания упрямо маячат перед глазами, танцующие родители видятся, почти как реальные, совсем живые, и эти галлюцинации не дают увидеть клавиши.

— Нет, снова неверно, — настоятельница оставляет очередной удар на тонких пальцах, что кажутся девочке уродливыми и кривыми. — Фальшь, — очередной удар отбивает всякое желание и девочка раздраженно фыркает, убирая пальцы с клавиш. — Я не говорила, что мы закончили, — возмущается женщина пугающе спокойным тоном. Голос её ровный и холодный, заставляет мурашки по рукам бегать и невольно сжиматься. Словно высушенный от всяких эмоций, тяжелый взгляд устремлён прямо на девочку.

— Мне больно, — тихо произносит она, выдыхая прохладный воздух. Этой зимой в монастыре особенно холодно, словно их лицемерие морозом сковало пространство. Она смотрит на иней, застывший на окнах замысловатыми узорами.

— Говори громче и чётче. Ты ведь знаешь, что бубнить себе под нос — дурной тон, — от бесцветности её голоса хочется в окно кинуться. Кажется, будто она не живой человек, а говорящая кукла.

— Я не могу сосредоточиться от постоянных ударов, — громко произносит она, тут же жалея о своих словах, ведь в каменном взгляде монахини раздражение еле заметным огоньком вспыхивает. — Пожалуйста, дайте мне хотя бы пять минут передышки, чтобы руки отдохнули.

«А мысли собрались.», — но она прячет эти предательские слова внутри, потому что голова всегда должна быть преисполнена полезных идей о помощи другим.

— Даю три минуты, чтобы вернуться к занятию, иначе наказание будет более жёстким, — совсем отстранённо бросает настоятельница, отчего девочку в дрожь бросает: ничего хорошего этот тон за собой не несёт. Она смиренно кивает, поспешно отгоняя всякие воспоминания, что затуманили рассудок.

Фуджи двенадцать и её руки постоянно цветут синяками.

~~~

У девочки новый холст и от кисточки в руках приятно покалывает кончики пальцев. Всё же идея попробовать масляные краски была довольно навязчивой. У неё наконец-то выдался свободный час и, не смотря на дикую усталость, она решила уделить время рисованию. Девочка вздрагивает: воспоминания впиваются в кожу иголками.

... у неё то ли талант, то ли слишком полюбившееся развлечение.

Она рисует долго, не спеша выводя контуры и линии. В палитре смешиваются цвета, девочка пытается получить нужные оттенки. День близится к концу, закат медленно заливает в комнаты нежно розовые лучи. Девочка не замечает, как пачкает руки и улыбается, когда они попадаются ей на глаза. Она на минуту представляет, как было бы волшебно состоять из красок, чтобы кожа была одним большим полотном и всё свое несовершенство можно было бы закрасить. Девочка не любит свое круглое лицо, а эти небесно-голубые глаза вырвать хочется, лишь бы перестать видеть в них материнскую грусть. Все же она похожа на неё сильнее, чем хотелось бы.

«В твоих глазах плещутся такие же волны, Фуджи-чан.»

Но девочке не хочется волн — девочке хочется счастья. Первая большая картина в её жизни получается немного смазанной, вбирая в себя слишком много цветов. Она размывается от острого девичьего желания раскрасить вовсе не холст, а саму жизнь. Девочка не успевает закрасить пару участков сада алых роз и платье сидящей на лужайке женщины, потому что в комнате становится слишком темно. Ночь вытесняет последние солнечные лучи. Скоро отбой: девочка собирает все принадлежности, протирает заляпанные краской места и смывает её с рук и лица. Она ставит картину у стены напротив кровати и облегчённо выдыхает: конечный результат ей всё-таки очень нравится. Сон смешивается с воспоминаниями и в полу дремоте девочка тихо зовёт папу, словно ещё надеясь на его возвращение. Хрустальные слёзы разбиваются об подушку.

Фуджи тринадцать и, кажется, это всё-таки талант.

~~~

Она просыпается от кошмаров, колючих и липких, что вгрызаются в кожу, сжав серое бельё до белых костяшек. Девочка рвано дышит, ловя воздух ртом. Она шарит по потолку взглядом, словно пытаясь найти точку опоры. Хватается за корни волос, оттягивает их безжалостно, чтобы образы из кошмаров наконец-то отступили. Дверь в её комнату бесшумно открывается и бесцветный голос настоятельницы отрезвляет лучше ведра ледяной воды.

— Машина скоро приедет, Фуджи. Пора собираться, — девочка молча кивает, преподобная мать Азуми покидает её комнату, оценивающе оглядывая помещение, что вновь опустело. Девочка смотрит на небольшой чемодан и холсты у двери.

Она немного нервно поправляет край ситцевого платья цвета солнца и радости, хотя на душе совсем не бабочки летают. Девочка вновь стоит возле витража с Богоматерью, беззвучно молится, чтобы в том месте, куда её отправляют, не было так же, как здесь, но на мгновение ей кажется, что этот тёплый материнский взгляд гаснет, превращаясь в обычное цветное стекло. Она упрямо отталкивает эти мысли. Преподобная мать Азуми подходит к ней до жути тихо.

— Всегда помни наставления. Будь послушна и скромна. Никому не нужно знать, какой ураган таится за этим милым лицом, — настоятельница поддевает пальцем её подбородок, оценивающе оглядывая девичье лицо. Женщина улыбается фальшиво, но фальшь эта невероятно сильно похожа на правду, словно она училась этому всю жизнь. — Никогда не говори себе под нос — это невежливо, — руки невольно начинают подрагивать.

Она молча кивает. Девочка не знает к кому она едет, какие люди там будут. Она просто хотела жить, но её передавали из рук в руки, как ненужную игрушку. В комнату заходит очередная сестра, низко опустив голову перед преподобной.

— Машина приехала, преподобная мать Азуми, — та кивает и отправляет её работать дальше, а сама берёт девочку под локоть, выводя на крыльцо. Водитель грузит её скромные пожитки в багажник и, кивая в знак приветствия, скрывается на водительском сидении. Девочка поправляет подол в последний раз и собирается спускаться к машине, когда холодная рука настоятельницы грубо сжимает её локоть.

— Запомни, твоя жизнь давно тебе не принадлежит и в месте, куда ты едешь, все будет так же. Постарайся меньше предаваться воспоминаниям, дитя, так будет легче, — у девочки в уголках глаз слёзы от вспыхнувшего гнева выступают. Она резко дёргает рукой и отходит от женщины на шаг.

— Ваша жизнь не принадлежит Вам так давно, что Вы уже и забыли, что вообще значит жить, — голос срывается, но она упрямо продолжает говорить. — Вы отдали столько лет, чтобы искупить свои грехи, наконец-то почувствовать покой, но так и не добились желаемого, потому что именно такие как Вы и пропитывают это место своим отчаянием, обидой и злобой на весь мир, хотя здесь изначально искали утешения. Прощайте, — девочка разворачивается и сбегает по ступеням вниз. Хлопок двери получается громким.

Женщина грустно смотрит вслед отъезжающей машине, понимая, что девочка права и в то же время вновь начиная злиться на неё за слишком длинный язык. Наказала бы, да вот только огненно-рыжий больше не промелькнёт в коридорах, а перезвон золотых колокольчиков не заполнит душевную пустоту. Ожившее воплощение лета больше не задумается около очередного витража, а небесно-голубой не заглянет в самое сердце. Аромат персика навсегда покинул эти стены. Отчаяние разлилось, забирая больше пространства.

Фуджи шестнадцать и она не откажется от воспоминаний.