Серия #5
В магазине с многозначительной вывеской «ХЛЕБ» вампир пристроился в очередь, состоявшую из трёх пенсионерок, местного алкаша Геннадия «Автогена» Федоровича и соседки Аркаши по лестничной площадке, некоей Зинаиды Никитичны. Поздоровавшись с бомондом, Иван стал вежливо прислушиваться к чужим разговорам.
— Наташенька, яйцо шоколадное дай, внучёк на каникулы приехал, молока два и шесть процента жирности, три бутыли, и печенье взвесь, как обычно.
— Яйца несвежие, Клавдия Петровна, — громогласно объявила Наташка, продавщица в цветастом сарафане, бойкая и краснощёкая, массой под центнер.
— Как несвежие? Ну, тогда мармеладу...
— Сколько мармеладу? — она с готовностью оторвала прозрачный пакет, в который можно было завернуть труп и место на вещдоки бы осталось.
— А сколько не жалко, — соседка Клава извлекла из недр хозяйственной сумки видавший виды кошель на засаленном шнурке и встала вполоборота к товарке, излагая дальше свою увлекательную историю: — Так вот, Никитична, вбегает моя невестка, зарёванная, сопли на кулак наматывает, слова вымолвить не может. Я ей и чаю налила, и сушки пододвинула, а она всё слопала, негодяйка, и молчит, рёва-корова, не колется. Ну, я терпение потеряла, ушат холодной воды принесла, мордой два раза окунула, она как отплевалась, так и затараторила, мол, сбежал муженёк, так его и разэдак, с секретаршей, на острова какие-то, то ли Багамы, то ли Бермуды. Я подивилась: откуда у них деньжища на пляжах за тридевять земель румяниться, а она ревёт белугой опять, что сынок мой все нычки домашние почистил и из её шкатулки серьги и ожерелья умыкнул. Осталась она как дура с дешёвеньким обручальным колечком и годовалым спиногрызом. А я и отвечаю, что горевать долго не будем, протранжирит Семён все средства и — делать нечего — вернётся на землю родимую. Тут-то мы его и подкараулим, обезвредим и скрутим за яй... — Клавка умолкла, поймав пронизывающий взгляд молодого вампира, и закончила гораздо тише, — за жабры.
— Девяносто два рубля тридцать копеек, — визгливо перебила Наталья, бухнув внушительный пакет с мармеладом на весы, — печенье подорожало — восемьдесят пять рублей, молоко — сорок два-девяносто. Итого двести двадцать пять рублей двадцать копеек.
— Как подорожало? В прошлую пятницу цена уже подскакивала на рупь...
— Следующий! — неумолимо отрубила Наташка и выгребла из кассы звенящую сдачу. — Вы, молодой человек, не стоим, озираясь, как на выставке, заказываем!
— Entschuldigen Sie bitte, liebe Frau*, — ласково начал Иван почему-то по-немецки, — вы обсчитали дражайшую Клавдию Петровну на пять рублей. Её набор мармелада с молоком и печеньем стоит двести двадцать рублей и двадцать копеек. Верните ей пятачок, будьте так добры.
Воцарилась гробовая тишина. Алкоголик Геннадий прекратил бряцать пустыми бутылками в авоське, Зинаида Никитична, копавшаяся в косметичке, выронила пудреницу, распространив на весь магазин ароматное облачко античной пыли, а Наташка... грузно проворачивалась в мягких резиновых шлепанцах вокруг своей оси, пока не встала опять разъярённым лицом к невозмутимому вампиру.
— То есть вы, молодой человек, осмеливаетесь утверждать при всём честном народе, что я обвесила свою любимую подругу Клавку на пять рублей?
— Не обвесили, а обсчитали. Возьмите калькулятор. Впрочем, лучше не берите в руки ничего тяжелее пёрышка, — Иван осторожно зашёл с другой стороны прилавка и взглянул на пышущую бешенством продавщицу, прищурившись. Гипнотизирующие зелёные глаза медленно переводились с её растопыренных ручищ к кассовому аппарату и обратно. — Наталья. Открывайте ящик. Нежнее... вот так. Вынимайте деньги. Нет, не все, не надо горячиться. Памятная пятирублевая монета? Берегли для особого случая, да? Прекрасно, он наступил. Клавдия Петровна? Берите, не стесняйтесь. Подарите внучку, он нумизматом у вас вырастет. А мне... хлеба, пожалуй, заварного бородинского, две, нет, три буханки.
Когда он покинул магазин, людям показалось, что от них отступила не только тишина, но и какая-то зловещая замогильная тень. Наташа распустила богатырскую косу и истово крестилась, пока с криком «Ой, девочки, он так на меня смотрел, ирод, филистимлянин!» не убежала в подсобку, её подменила зевавшая во все горло Маруська. А Автоген торжественно поклялся, что с завтрашнего дня бросает пить, но на сегодняшний вечер ему чекушку, но не ту обычную, а на берёзовых почках.
— Свят, свят, свят... — шептала Никитична скорее по привычке, чем от испуга, кряхтя и преодолевая четвёртый лестничный пролет хрущёвки без лифта. — Что ж это деется на белом свете, а? Нечистая сила бродит днём по городу как у себя дома, — бухнула сумки перед входной дверью и загромыхала связкой ключей. Вставив нужный в исцарапанную замочную скважину, застыла и чутко прислушалась. Постояла так, постояла, потом зашла, забыв о покупках, и аки фурия ринулась к телефону. Набирала номер Петровны, дрожа в предвкушении новой скандальной сплетни.
— Клавка, ты, что ли? А у моего соседа напротив, Аркадия Мирославовича, никак дискотека! Гости наверняка! Девочки, а то и неровен час — пожарные. Шум, гам, пьяный звон бокалов, музыка ненашенская и развесёлые песнопения. Сроду он ничего не праздновал, ни дни рождения, ни похороны... Может, кто приехал навестить его из дальних родичей? Что ты говоришь? Конечно, пойду и всё разузнаю, я не я буду! Соли попрошу или спичек. Только приоденусь понаряднее. Не вешай трубку, я мигом, одна нога здесь, другая там!
Доподлинно неизвестно, сколько времени прождала верная Клавка на телефоне, но Зинаида Никитична не вернулась ни мигом, ни через час, ни даже наутро. А произошло следующее: очевидное, но невероятное...
__________
* Прошу прощения, любезная мадам (нем.)