Миллион запретных наслаждений

Ной

Заниматься любовью с Лейни было самой простой вещью на свете, ведь я любил ее всем сердцем. Но доставлять ей боль ради собственного удовольствия стало для меня настоящей пыткой.

Мне так этого хотелось. Запретный плод всегда сладок, но когда я вошел в нее сзади в первый раз и услышал, как она зашипела, а тело ее замерло... Я ожидал, что она почувствует боль, но явно оказался не готов к тому, что ей будет настолько больно. Я уже хотел все прекратить, но она стала почти умолять меня не останавливаться, хотя сама не ощущала ничего, кроме боли. Именно эта мольба о том, что должно было стать ее и моим первым разом, и заставила меня передумать.

Я дал бы ей все, выполнил бы любую ее просьбу. Я достал бы луну с неба и бросил бы к изящным ножкам Лейни. Я скомкал бы в шарик Вселенную и вложил бы его в ее маленькие ладошки... Все, что угодно. Потому что она заслуживала гораздо большего, чем это, и я был готов жизнь свою положить на то, чтобы у нее все было.

Но я никогда не смог бы искупить перед ней свою вину за то, что отнесся к ней как к безликому телу, существующему только для того, чтобы удовлетворять мои похотливые желания. Как к очередной купленной игрушке, как к собственности. За то, что лишил ее невинности. Как у нас могло что-то получиться, если наши отношения зародились в недрах таких грязных намерений?

Но нужно было верить в лучшее. Если то, что происходило между нами, и было неправильным, то я не хотел ничего исправлять. Да, банально, но это правда. Видите? Я начал превращаться в покорного исполнителя ее желаний.

Объясню.

Я оказался на грани нервного срыва — меня всего трясло от страха причинить Лейни боль и от того, что приходилось сдерживать свои желания. Это было так приятно. Я не хочу сказать, что традиционным способом с ней не было приятно, нет. Меня особенно завело то, что мы занимались чем-то запретным. Такое можно делать только с тем, кому полностью доверяешь, с тем, с кем планируешь провести остаток жизни, с тем, с кем чувствуешь священную, мать ее, связь.

То, что я когда-то наблюдал между Джули и Дэвидом, не имело ничего общего с тем, что только что случилось у нас с Лейни. Они трахались просто ради траханья, чтобы выпустить мне кишки и оставить подыхать в луже крови на полу. Никогда в их жалких жизнях не будет того, что объединило меня с Лейни. С моей Лейни.

Нам это было нужно, нам нужно было перед расставанием подняться до самого высокого уровня доверия. И хоть я знал, что ради нее должен оставаться сильным, у меня сердце кровью обливалось, когда я представлял, как вернусь вечером домой, а там не будет ее. Она не будет лежать рядом со мной в постели каждую ночь. Я не буду каждый день видеть ее глаза, ее взгляд. Взгляд, который говорит больше, чем тысяча слов. Взгляд, который говорит: ты — мой мир, а я — твой. Уста могут сказать все, что угодно, но глаза никогда не лгут. То, что я видел в глазах Лейни, отражало то, что сам чувствовал каждой клеточкой своего тела. Она любила меня. По-настоящему любила. Не мои деньги, не положение в обществе. Меня. И я, черт возьми, не собирался это просто так оставлять. Чего бы это мне ни стоило.Ной

Заниматься любовью с Лейни было самой простой вещью на свете, ведь я любил ее всем сердцем. Но доставлять ей боль ради собственного удовольствия стало для меня настоящей пыткой.

Мне так этого хотелось. Запретный плод всегда сладок, но когда я вошел в нее сзади в первый раз и услышал, как она зашипела, а тело ее замерло... Я ожидал, что она почувствует боль, но явно оказался не готов к тому, что ей будет настолько больно. Я уже хотел все прекратить, но она стала почти умолять меня не останавливаться, хотя сама не ощущала ничего, кроме боли. Именно эта мольба о том, что должно было стать ее и моим первым разом, и заставила меня передумать.

Я дал бы ей все, выполнил бы любую ее просьбу. Я достал бы луну с неба и бросил бы к изящным ножкам Лейни. Я скомкал бы в шарик Вселенную и вложил бы его в ее маленькие ладошки... Все, что угодно. Потому что она заслуживала гораздо большего, чем это, и я был готов жизнь свою положить на то, чтобы у нее все было.

Но я никогда не смог бы искупить перед ней свою вину за то, что отнесся к ней как к безликому телу, существующему только для того, чтобы удовлетворять мои похотливые желания. Как к очередной купленной игрушке, как к собственности. За то, что лишил ее невинности. Как у нас могло что-то получиться, если наши отношения зародились в недрах таких грязных намерений?

Но нужно было верить в лучшее. Если то, что происходило между нами, и было неправильным, то я не хотел ничего исправлять. Да, банально, но это правда. Видите? Я начал превращаться в покорного исполнителя ее желаний.

Объясню.

Я оказался на грани нервного срыва — меня всего трясло от страха причинить Лейни боль и от того, что приходилось сдерживать свои желания. Это было так приятно. Я не хочу сказать, что традиционным способом с ней не было приятно, нет. Меня особенно завело то, что мы занимались чем-то запретным. Такое можно делать только с тем, кому полностью доверяешь, с тем, с кем планируешь провести остаток жизни, с тем, с кем чувствуешь священную, мать ее, связь.

То, что я когда-то наблюдал между Джули и Дэвидом, не имело ничего общего с тем, что только что случилось у нас с Лейни. Они трахались просто ради траханья, чтобы выпустить мне кишки и оставить подыхать в луже крови на полу. Никогда в их жалких жизнях не будет того, что объединило меня с Лейни. С моей Лейни.

Нам это было нужно, нам нужно было перед расставанием подняться до самого высокого уровня доверия. И хоть я знал, что ради нее должен оставаться сильным, у меня сердце кровью обливалось, когда я представлял, как вернусь вечером домой, а там не будет ее. Она не будет лежать рядом со мной в постели каждую ночь. Я не буду каждый день видеть ее глаза, ее взгляд. Взгляд, который говорит больше, чем тысяча слов. Взгляд, который говорит: ты — мой мир, а я — твой. Уста могут сказать все, что угодно, но глаза никогда не лгут. То, что я видел в глазах Лейни, отражало то, что сам чувствовал каждой клеточкой своего тела. Она любила меня. По-настоящему любила. Не мои деньги, не положение в обществе. Меня. И я, черт возьми, не собирался это просто так оставлять. Чего бы это мне ни стоило.

Она втянула воздух, потом ее губы приоткрылись и исторгли тихий стон. Ее глаза закрылись, а ноги раздвинулись, словно одних моих слов было достаточно для ее возбуждения.

— И если ты называешь это преследованием ревнивца, то да, я буду преследовать тебя. — Я провел ладонью по животу до бугорка внизу, и от моего прикосновения бедра ее двинулись мне навстречу, раздался еще один тихий стон. — Я верю в три О: овладей, охрани, обеспечь. Я дам все, что тебе нужно. Все, — сказал я, вводя два пальца внутрь, а большим поглаживая клитор. — Ты моя, и я должен о тебе заботиться. Поэтому если я увижу, что кто-нибудь вьется вокруг того, что принадлежит мне, я займусь этим человеком, и он узнает, что такое боль. Ты уверена, что готова к такому уровню отношений, Дилейн?

— О боже, да, Ной, — простонала она, когда я начал сгибать пальцы внутри ее тела.

— Я — бог, повелитель своего мира, и мой мир — это ты. — Второй рукой я взялся за ее грудь и чуть прижал один из затвердевших сосков. — Я могу дать и дам тебе все, что нужно, расшибусь в лепешку, чтобы тебе было хорошо. Но я — ревнивый, мстительный бог, Лейни.

Она опустила руку между ног и накрыла мою неустанно работающую кисть, а вторую руку положила мне на затылок.

— Я... черт... я твоя, Ной. Только... о боже... твоя.

— Хорошо. Я рад, что мы сошлись, — сказал я, просовывая пальцы глубже и двигая ими увереннее. — Хочешь добраться до пика?

Она кивнула.

— Хм. Что-то я не уверен, что хочешь, — усомнился я, желая поиграть с ней. — Проси меня об этом.

— Пожалуйста, — задыхаясь, промолвила она.

— Нет, так не годится. Ты можешь просить лучше, — укоризненно произнес я, поигрывая ее соском.

Она изогнула спину, впилась ногтями мне в шею и надавила бедрами на мою руку, которая находилась у нее между ног. Мои пальцы трудились без устали, но, когда ее стенки начали сжиматься, я убрал руку.

— Нет. Пока не убедишь меня, ничего не получится.

Она тихонько всхлипнула.

— Прошу, Ной, позволь мне... Доведи до пика.

Проклятье, я хотел ее. Но мне было нужно, чтобы сначала все получилось у нее, а после этого можно было бы снова взять ее.

— Да, детка, ты дойдешь... Обещаю, Лейни.

Я отпустил ее, но лишь для того, чтобы поднять и повернуть так, чтобы опустить на край кафельной стенки ванны. Там уже лежало большое махровое полотенце, наверное, ей не было слишком неудобно, учитывая, что я только что с ней сделал.

Мне так не терпелось дать ей то, что она хотела, почувствовать ее вкус, что я не особенно бережно раздвинул ее колени, чтобы получить доступ к ее сладкой маленькой киске. Но я не услышал протестующих вскриков, лишь стон удовольствия, раздавшийся, когда я зарылся лицом между ее бедер и начал гладить языком ее шелковистые складки. Она сжала пальцы у меня на волосах — как же я любил, когда она это делала! — а потом закинула согнутые ноги мне на плечи, разведя колени в стороны, чтобы мне было удобнее.

Я поднял на нее глаза. Она наблюдала за мной, поэтому я специально чуть отклонил голову, чтобы она видела, как мой длинный мясистый язык лижет ее влажные складочки.

— О черт! — прошептала она, впилась зубами в нижнюю губу, а потом любовно провела пальцами по волосам у меня над ухом. — Как же приятно. Тебе нравится мой вкус, Ной?

Я закрыл глаза, промычал «м-м-м» и перешел на нежные поцелуи.

Услышав, как она с шумом втянула воздух, я снова посмотрел на нее, чтобы проверить, продолжает ли она наблюдать. О да, девочка не сводила с меня глаз. Наклонившись, я втянул в рот набухший бутон, затем чуть отклонился и отпустил его. Потом повторил это еще несколько раз.

— О боже, — прошипела она сквозь сжатые зубы. — Иди сюда, Ной, войди в меня. Я хочу почувствовать тебя в себе.

Но я не выполнил ее просьбы, я был слишком увлечен воздействием, которое производил на нее, не только физически, но и умственно, эмоционально. Мои глаза не отрывались от ее лица, замечали каждое мельчайшее изменение в выражении удовольствия. Знать, что я делаю ей приятно... Да, для меня это было очень важно.

Она тоже увлеклась, и ее глаза с восторгом следили за каждым моим движением. Я оскалил зубы и легонько куснул клитор, после чего заостренным кончиком языка погладил восхитительное уплотнение. Она судорожно вдохнула и сжала пальцы на моих волосах, когда я обхватил бугорок губами и подмигнул ей.

Я собирался довести ее до безумия и, судя по всему, был на правильном пути.

— Боже, остановись, милый. Я так долго не выдержу, а мне хочется чувствовать тебя внутри.

Нет уж, я не собирался лишать себя сладостного нектара, который ждал меня в награду за мои труды. Я не остановился. Вместо этого я довел Лейни до края, со скоростью света лаская языком ее кнопку удовольствия, втягивая ее в рот и гладя губами, вырывая из нее оргазм.

— Нет, не нужно. — Она попыталась оттянуть от себя мою голову, но безуспешно. Я поедал ее нижние губы так, будто у меня больше никогда не будет такой возможности, хотя я прекрасно знал, что будет. Уж я об этом позабочусь.

— Я сейчас... — Она тянула и толкала мою голову, чтобы я отпустил ее, но я не сдвинулся ни на дюйм. Ее тело даст мне то, чего я добивался, и я не собирался останавливаться, пока это не случится.

— Черт, нет! — наполовину простонала, наполовину порычала она, а потом надавила на мой затылок так, что лицо мое оказалось вжатым в ее сокровище. Бедра ее захлопнулись, тисками сжав мою голову, тело замерло, и на мой ждущий язык хлынули соки. Я лизал, я сосал, я глотал.

Когда оргазм стих, пальцы ее разжались, бедра расслабились. Она взяла ладонями мое лицо и заставила посмотреть на нее.

— Ты меня разозлил.

— Мы уже через это проходили, Дилейн. Я ненасытен, помнишь? И не пытайся отказывать мне. Если я чего-то хочу, то в конце концов все равно это получу, — сказал я с усмешкой и опустил ее в воду — все еще приходящую в себя и тяжело дышащую.

Лейни удивила меня. Она толкнула меня в грудь так, что я опустился спиной на противоположную стенку ванны.

— А ты не смей отказывать мне, если я чего-то хочу, Ной Кроуфорд, потому что в конце концов я все равно тоже получу это. — Она села на меня, взялась за моего дружка и...

— Лейни, не... Ты...

Слишком поздно. Она села на твердый, как камень, ствол и ввела его в себя на всю длину.

— Черт, — прорычал я и откинул назад голову, чувствуя, как ее тугие стенки обволакивают меня.

Лейни засмеялась, увидев мою реакцию. Услышав этот самоуверенный смех, я резко поднял голову и увидел такую же самоуверенную улыбку. Мою самоуверенную улыбку. Это было почти то же самое, что смотреться в зеркало.

Я толком не знал, как к этому относиться, но, видимо, сам был виноват. Да, я действительно создал чудовище. Теперь она ни в чем не уступала мне, как я и предполагал в ту ночь, когда мы впервые были с ней вместе. Уже тогда я понял, что увяз по самые уши. Она была до невозможности упрямой и постоянно старалась доказать, что я не прав. Но я не мог винить ее за это, ведь и сам вел себя точно так же. Просто она научилась этому, глядя на меня.

Вот почему я не стал возражать, а решил просто расслабиться и получать удовольствие, пока она будет делать то, что ей хочется.

Меня это устраивало.

* * *

Меня окружал запах гиацинтов, прохладный ветерок кружил аромат вокруг моего тела. Я слышал звуки скрипок, смех друзей и родственников. Солнце грело лицо и руки. Если бы не ветер, было бы даже душно.

Я был счастлив. Происходило что-то важное, хоть я и не знал, что именно.

— Ной, она просто прелесть. Я всегда надеялась, что именно с такой девушкой ты и познакомишься, — донесся из-за спины приятный мягкий голос.

Я мгновенно узнал этот голос и быстро повернулся. Она стояла передо мной. Моя мать. Посреди высокой травы, в красном платье, окруженная со всех сторон пышными сиреневыми, белыми и желтыми цветами. Она держала под руку отца, который стоял рядом с ней с гордой улыбкой на устах, волосы черные, на висках седина. Мама была права, седина действительно ему очень шла.

— Мама, папа... Что вы здесь делаете? — смешался я.

Какая-то часть меня воспринимала их присутствие без намека на удивление или испуг, но другая часть шептала, что они не должны здесь находиться.

— Она еще и довольно дерзкая. Прямо как твоя мать. — Отец посмотрел на жену обожающими глазами.

Мама рассмеялась и поцеловала его в щеку.

— Это хорошо. Вам, Кроуфордам, нужна сильная женщина.

Вдруг они оба оказались прямо передо мной, хотя я даже не заметил, чтобы они шевельнулись. Мать повернулась ко мне, улыбнулась и приложила ладонь к моей щеке.

— Таких девушек — одна на миллион, Ной. Не потеряй ее. Помни: «Сквозь грязь и мрак тянется к луне красный цветок».

Я помнил, что, когда был маленький, она все время это повторяла, но я не понимал смысла ее слов тогда, не понял их и сейчас.

— Алый лотос, — прошептал я.

Она кивнула и широко улыбнулась, явно обрадовавшись, что я вспомнил.

— Мы любим тебя, Ной. И гордимся тобой.

Отец прокашлялся, и я повернулся к нему.

— Нам пора уходить, сынок.

Уходить? Куда?

— Мы просто хотели поздравить тебя. — Он положил руку мне на плечи и шепотом добавил: — Да, и спасибо за виски.

Мама поцеловала меня в щеку, и я закрыл глаза, вдыхая знакомый цветочный запах ее духов. Когда я снова открыл глаза, они исчезли. Я повернулся, посмотрел вокруг, но их нигде не было видно. Я оторопел, когда увидел женщину в белом, стоявшую ко мне спиной. Когда она повернула голову и поправила платье, стало видно, что ее волосы собраны в узел, а лицо скрыто под белой вуалью. В руке она держала букет красных цветов. Усилившийся ветер донес до меня ее аромат, подтвердив то, о чем я и так уже догадался. Сердце, набатом застучавшее в груди, подсказало, кто эта женщина. На моем лице появилась широкая улыбка. Это была она.

— Дилейн? — позвал я.

Она не ответила, но посмотрела на меня, и, хоть я не видел улыбки, мое сердце почувствовало ее тепло. Но потом она развернулась и бросилась бежать с каким-то пронзительным жутким смехом.

— Лейни! — крикнул я и бросился за ней, ничего не понимая. — Почему ты убегаешь?

Я бежал и бежал, пока ноги не отяжелели так, будто к ним привязали кирпичи. Когда мне казалось, что она совсем рядом, я протягивал руку, но тонкая ткань ее платья словно проходила через мои пальцы и Лейни убегала.

Она снова рассмеялась, все тем же странным смехом, явно играя со мной.

— Ну же, Ной, поймай меня.

Собрав все силы, я прыгнул вперед, обхватил ее за талию и притянул к себе мягкое гибкое тело. Даже через прозрачную вуаль я увидел устремившиеся на меня глаза, горящие детским озорством. Голова ее запрокинулась, и в окружавший нас теплый воздух полился беззаботный хохот.

— Куда это ты собралась, киса? — спросил я, прижимая ее к себе.

Я почувствовал тепло ее ладони, легшей на мою руку, и легкое прикосновение пальцев, пробежавших по моим волосам.

— Поцелуй меня, Ной. Сделай меня своей навсегда, — прошептала она.

Я поднял вуаль, чтобы увидеть чистую красоту и получить свою награду, но, когда мои губы скользнули по ее губам, она исчезла.

— Ной, проснись. Проснись, Ной.

Я проснулся от толчков в плечо, все еще ощущая остатки сна в частично парализованном теле. Глаза мои распахнулись и увидели ее. Она прижималась ко мне, одной рукой держалась за мое плечо, а второй нежно гладила по волосам над ухом.

Так это был всего лишь сон...

Теплая улыбка озарила ее безупречное лицо.

— Все в порядке?

— Да, — сонным голосом протянул я и потер глаза. — Я тебя разбудил?

— Можно сказать и так, — игриво проронила она. — Ты меня так прижимал к себе, что я чуть не задохнулась. Когда тебе не хватает кислорода, это, знаешь, будит получше будильника. Кажется, это называется инстинкт выживания. — Она рассмеялась.

Я убрал прядь волос с ее лба и заправил за ухо, потом поцеловал в кончик носа.

— Но я не жалуюсь, мне даже нравится, что ты со мной так по-хозяйски, — сказала она, гладя мою скулу. — Может, расскажешь, что тебе снилось?

В моем сне не было ничего такого уж страшного, кошмарного. Однако он был слишком реалистичным, и это меня немного напугало. Прежде чем рассказать, если я вообще собирался это делать, нужно было самому его хорошенько обдумать. Зачем еще и ее пугать? Поэтому я отрицательно покачал головой.

Как раз в это время на прикроватном столике затрезвонил будильник. Оглушительный звон взрезал тишину ночи, сняв возникшую неловкость. Лейни прижалась лбом к моей груди, и мы оба застонали, понимая, что звук этот был началом нашего расставания. Мне нужно было собираться на работу, а она должна была вернуться к семье. Восторга у нас такое положение не вызывало, но через это нужно было пройти, пока мы не могли быть вместе постоянно.

Я заткнул будильник ударом ладони, и тот с глухим ударом упал на пол. Напоминание нам не требовалось, оно и так висело над нами, как гильотина над смертником. Так я чувствовал. Лишиться ее для меня было все равно, что лишиться головы. Хотя нет, скорее лишиться сердца, ведь, уезжая, она его забирала с собой.

— Я люблю тебя, — пробормотала она мне в грудь, когда я погладил атласную спину.

— Знаю, — ответил я, целуя ее в макушку. — Я тебя тоже люблю.

Она подняла голову и ответила мне уверенным взглядом.

— Я знаю, — сказала она, и тяжесть этих слов развеялась, когда она скрепила наше признание поцелуем.

Это был не прощальный поцелуй и не такой поцелуй, которым разжигают страсть, хотя я тут же почувствовал зверское возбуждение. Это был поцелуй надежды. Он говорил: мы знаем, что все равно будем вместе; каждое произнесенное слово было правдой; мы любим друг друга и преодолеем любые преграды, которые встретятся нам на пути, как бы ни сложилась наша судьба. Ведь какими бы дерьмовыми ни были наши отношения вначале, красный цветок прорастет сквозь грязь и мрак.

  Наконец я понял смысл этих слов.