Миллион запретных наслаждений

Ной поцелуями проложил дорожку по моей челюсти до чувствительного места под ухом.

— Чуть позже, не торопись, — прошептал он, взяв обеими руками мое лицо и укусив меня за нижнюю губу. — А пока можешь делать все, что тебе хочется.

С этими словами он ушел, оставив меня, оглушенную, в полупрозрачном эротическом тумане и одной его рубашке.

Ной

Я должен был уйти оттуда.

Ее вкус, ее запах были везде, а она сидела в одной чертовой рубашке и выглядела соблазнительно до умопомрачения. И в довершение всего предлагала себя.

Неужели она не понимала, как трудно мне было сдержаться, чтобы не засадить ей прямо там и в ту же минуту?

Меня сдерживала только мысль, что ей еще не совсем хорошо. Если бы я на это плюнул, навредил бы и ей и себе. Что, в свою очередь, означало, что мне пришлось бы ждать гораздо дольше, чтобы снова решиться на близость с ней. Попробовав ее раз, я бы уже не смог себя удержать и пялил бы ее снова и снова на каждой поверхности в доме. А дом у меня, как и мой дружище, совсем не маленький.

Контроль. Нужно было держать себя под контролем и проявить немного терпения. Ведь тому, кто умеет ждать, достается самое лучшее, верно?

Я сел за стол, поднес к носу пальцы, которые только что побывали в моей маленькой девочке, и понюхал их. Да, это было на грани мазохизма, хуже любой известной пытки (кроме, может быть, принудительного наблюдения за тем, как кто-то другой отодрал бы ее до соплей), но я не мог противиться обаянию аромата о-де-Дилейн.

Вдруг я опять почувствовал зверское возбуждение, да еще похлеще того, что ощутил, когда она вошла в столовую в одной моей чертовой рубашке. Я застонал оттого, что налившийся и затвердевший как камень «дружок» больно перекрутился в очень неудобном положении. Сунув руку в трусы, я вытащил его — да, этим можно было бы гнуть рельсы.

Да, это нельзя так оставлять. Я не способен заниматься делами, пока эта чертова штука напоминает мне о совсем других делах, тем более что язык все еще чувствуют вкус Дилейн, а пальцы и губы до сих пор источают ее запах.

Из верхнего ящика стола я достал бутылочку лосьона, которую держал там на всякий случай.

Выдавив на ладонь небольшую лужицу, я стал водить рукой вверх-вниз по своему инструменту, представляя себе, как моя девочка за два миллиона стоит передо мной на коленях, по-прежнему в моей рубашке. Проведя большим пальцем по головке, я зашипел, воображая, что это движение делает ее язычок, пока она поддерживает мои яйца, готовые взорваться семенем.