Imagines

Я всегда мечтала о доме где-нибудь ближе к окраине Сиднея, о крепкой и счастливой семье, о тишине и спокойствии в своей жизни. Я мечтала, потому что ничего этого у меня, честно говоря, не было. Маленькая квартирка, где я раньше ютилась вместе с мамой, давила на меня своими голыми стенами, поэтому я сбегала днем куда-нибудь в другое место, а ночью ворочалась в кровати из-за духоты и шума с улицы. Мои родители развелись, когда мне было 10 лет, поэтому жить мне приходилось на два мира – с мамой, которая бесконечно попрекала меня в расходах на жилье и питание, и с папой, который был не против выпить по выходным и до 13 лет тащил меня в свои любимые кабаки, заставляя играть роль обезьянки, и я только и слышала: «Да, это моя дочь!. Жизнь на два фронта с малых лет выводила меня из колеи, поэтому я нередко плакала в своей маленькой комнате, накрыв лицо подушкой, потому что, если бы мама это увидела, она начала бы попрекать меня и в том, что я была слишком слаба. В жизни моей матери проявление каких-либо чувств считалось непростительной слабостью.

Если вы до сих пор не поняли, моя жизнь не была сказочной или сладкой как карамельные конфетки.

Когда мне было 16 лет я познакомилась с Люком.

В тот необычайно жаркий день я сидела на бордюре возле парковки, потупив свой взгляд на носки своих кроссовок, и размышляла о том, где мне сегодня будет лучше: в хороших условиях с капающей на мозги мамой или в одиноком доме, где уже в семь часов вечера мне придется избежать разговоров с подвыпившим папой? Как и все подростки моего возраста, я могла бы пойти на ночевку к кому-нибудь из своих друзей, устроить традиционные пижамные посиделки в вечер пятницы, но я не могла этого сделать. Не потому, что меня никто бы не отпустил, не потому, что друзей у меня было мало, а потому что я знала, что в разгар веселья все дерьмо в виде разговоров о том, какой должна быть идеальная семья. Я бы заплакала, а кто-то из моих друзей устало обнял меня одной рукой. Они все устали от того, кто я есть. И я тоже.

И вот я сидела, рассматривая носки своих кроссовок, размышляла о своих проблемах и от накатившего осознания реальности была готова расплакаться, когда рядом со мной сел парень, явно старше меня. Не на 10 лет, младше. Может на 5. Я тогда не знала, что я была права по поводу последней цифры. Мужчины пугали меня всю сознательную часть моей жизни, и я не могу точно сказать из-за чего: из-за того, что моя мама постоянно внушала мне страх, что в каждой подворотне меня ожидает маньяк-педофил или потому что как такового общения с мальчиками, парнями и мужчинами у меня никогда не было.

-Ждешь кого-то? – спросил парень у меня, повернув голову в мою сторону. Я только еще сильнее прижала скрещенные руки к своей груди и только боковым зрением взглянула на него. Светлые волосы и солнечные очки – все, что я могла разглядеть таким образом.

-Нет, - отрезала я. Если бы я была раскована как многие девочки моего возраста, я бы могла пофлиртовать с кем-то или еще что-то, но я терялась даже тогда, когда у меня спрашивали, где ближайшая остановка метро. Люди обычно, смотря на мое растерянное выражение лица, принимали меня за иногороднюю и проходили мимо.

-Выглядишь как жертва для какого-то маньяка, расслабься, - усмехнулся блондин и снял свои очки, тут же положив их рядом с собой. –Люк.

-Т/И.

Банальное знакомство. Не смотря на то, что знакомиться с кем-то, а тем более продолжать общение не было моим коньком, я провела с незнакомцем весь день и весь вечер. Люк казался мне милым и очаровательным парнем, которого хотелось потягать за щечки. Он проводил меня до дома, захватил мой номер телефона и убежал, оставив меня с приливом чувств у двери. В ту ночь я заснула почти сразу же, не мучаясь от шума проезжающих машин, что случалось достаточно редко.

В 18 лет под упреки матери я ушла из маленькой квартирки в более просторную. И больше не возвращалась обратно. Люк сказал мне, что тоже мечтал о чем-то идеальном в своей жизни, поэтому иметь свою квартиру как раз вдали от центра, где мы могли быть только вдвоем, разделяя к тому моменту свою любовь, звучало в тоже время необычно и притягательно. Если бы не Хеммингс, я бы точно отказалась от этой затеи, больше всего я боялась именно перемен. Но Люк не хотел слышать слова «нет», да и моя семья изрядно довела меня до нервного срыва, поэтому через какое-то время я охотно согласилась.

У нас было три правила: любовь, честность и чистота.

Я не считала это чем-то трудным, потому что, еще проживая в своей комнатке, пыталась навести там порядок, постоянно меняла цветы местами, переставляла мебель, но мой уголок все еще не был моим уголком. От того, что я пыталась что-то поменять, в моей голове ничего не щелкало, но когда я увидела свою новую спальню, восторг окатил меня волной, хотелось поддерживать порядок во всем доме.

Я не знала, что Люк так фанатично относился к порядку. Говоря «фанатично», я это и имею ввиду. Однажды, когда я только-только закончила с уборкой и вытянула ноги на диване, он позвал меня обратно на кухню и указал пальцем на пятно, которое я, видимо, забыла вытереть.

-Т/И, я же говорил тебе не отвлекаться на подруг, когда ты занята уборкой, тогда это получается у тебя хуже некуда, ты и так не мастер, - закатил глаза Хеммингс, скрупулёзно вытирая пятно тряпкой. Потом он больно щелкнул меня по носу, так, что выступили слезы, и, обняв рукой за шею, потащил к телевизору. Так я забыла об этой ситуации.

А потом искренне недоумевала, почему он старался свести мое общение с подругами к минимуму, просил не говорить о них, а потом и вовсе сказал, что наши с ним мелкие разногласия должны оставаться между нами, что я не должна обсуждать это с друзьями. Было трудно не говорить им, что мой парень берет мой телефон чаще, чем я сама могу это делать.

Я часто нарушала это правило «чистоты». Обстоятельства вынуждали меня это делать. Как-то раз, когда я закончила приготовление курицы по рецепту мамы Люка, который она всунула мне в руки перед уходом пару дней назад, я была вымотана как гончая собака. Села на стул и, положив руки под голову заснула, а проснулась, когда входная дверь хлопнула. Я вскочила и кинулась мыть плиту, но делала это недостаточно быстро, потому что Хеммингс буквально стоял над моей душой. Так что он пнул меня в копчик так, что я отлетела и ударилась об угол стола. Кожа на бедре лопнула, но, несмотря на хлещущую кровь, Люк за руку потащил меня в спальню и сказал сидеть там, пока его друзья не покинут наш дом. Он не дал мне никакой стерильной повязки, никакого пластыря, не дал мне даже промыть рану под водой, он только был раздражен видом зияющей раны. Потребовались недели, чтобы она зажила, потому что Люк каждый раз толкал меня на углы случайно, целенаправленно, мимоходом, и затянувшаяся кожа снова лопалась.

Он не выносил, когда я плакала от боли, поэтому мог схватить меня за руку и начать грубо вытирать мои слезы, пока я не замолкала от растущего страха, а, если это не давало результата, он обхватывал мою шею пальцами и не сильно давил. Этого было достаточно, чтобы я вела себя тихо.

Люк не любил сталкиваться со следами побоев, нанесенных им. Слезы, синяки, отпечатки его грубых пальцев на моей шее и запястьях – всего этого он видеть не хотел. А если не видел, значит, этого не было, будто ничего не случилось. Потому мне часто приходилось носить его длинные рубашки и кофты, что окружающие вообще-то находили очень милым и романтичным.

Побои, которыми он меня осыпал, не были систематическими, чтобы я смогла подготовиться, уловить изменения в настроении. Это были вспышки агрессии. Ночью он всегда залезал под наше одеяло, располагал свою руку на моем животе и старался как можно аккуратнее прижать к себе. Люк часто говорил, что он сожалеет, что он не должен быть таким плохим, что ему очень жаль. Нежный секс был его методом примирения, который отравляюще сладко действовал на меня, потому что я была слишком недолюблена, а Хеммингс дарил мне тепло холодными ночами.

Через какое-то время я начала слышать хруст своих шейных позвонков, когда Люк осыпал меня ударами, чувствовать боль каждый раз, когда ложилась в кровать, поэтому мне приходилось засыпать только на спине. Но эмоционально я не чувствовала ничего.

Однажды ночью, обнимая меня и извиняясь, Хеммингс впервые заплакал. Он закрыл свое лицо руками и начал всхлипывать, что вывело меня из колеи. Мои друзья в детстве всегда обнимали меня и говорили утешающие слова. Я обняла Люка, прижала к себе и твердила, что все хорошо. Естественно, он мне не верил, а у меня разрывалось сердце от того, что я ему вру. Мы оба колебались между «быть» и «казаться», ведь нашей общей мечтой был идеал.

Так я нарушила наше второе правило «честность».

Люк постоянно чувствовал надо мной превосходство, потому что с течением времени у меня не оставалось никого. Он мог продолжать осыпать меня побоями, а затем быть нежным и сладким ночами, а я продолжала терпеть. Так продолжалось изо дня в день, пока я не узнала, что была беременна уже несколько месяцев. Теперь я начала думать о своей безопасности и о безопасности своего ребенка. Люк же был шокирован таким развитием событий, ему потребовалось несколько дней, чтобы переварить эту информацию. Он просто закрылся в спальне и не выходил оттуда, а когда все-таки вышел, сказал мне, что безумно рад.

Он не поднимал на меня руку, потому что мой живот рос и становился все заметнее, это напоминало ему о кусочке нашей любви. Хеммингс замирал каждый раз, когда кричал на меня и был готов ударить. Тогда его взгляд опускался на мой живот и, клянусь, я знаю, какой сволочью он себя чувствовал.

Когда я родила сына, Люк был рад и одновременно вне себя от злости, потому что теперь я разрывалась между двумя мужчинами, и тот, что был младше, постоянно одерживал вверх. Хеммингс совсем не знал, как себя вести, а когда впервые ударил меня за долгое время, я выставила его за дверь, что тоже удивило парня.

Потом он пропал, в одном сообщении дав мне понять, что ему нужно время, чтобы прийти в себя. С того момента прошло два года, а Люк все еще не объявился, передавая мне какие-то необходимые для сына вещи через друзей. Однажды он позвонил мне, сказал, что ему слишком стыдно попадаться на глаза мне и своему ребенку, хотя и пыталась убедить его, что мы можем многое забыть.

«Нет, ты не сможешь, Т/И. И я не смогу», - сказал тогда Люк, и это было последним, что я слышала от него.

Я всю жизнь стремилась к идеалу, но, видимо, идеал никогда не стремился ко мне.