Разливая кровь.

***

Ледяные пальцы снова проходятся по кровавому носу — только вот кровь не своя, и Чонвон это чувствует, пытаясь избавиться от липкости. Он, помогая себе руками, поднимается на ослабевшие ноги и осматривает бесчисленные тела перед собой — все поголовно мертвы. Кровь повсюду, её очень много, поэтому ступни прилипают к тёплой жидкости и немного скользят по кафельному, едва ли уцелевшему полу. Приходится держаться за стену, чтобы не свалиться в ноги мёртвым докторам и другим бывшим обитателям.

Чонвон замечает расстрелянную напрочь проводку — она искриться, словно искусственное солнце в имитированном озерце; оголённые провода свисают с потолка цветной (цветов в этой почти кромешной тьме не видно, однако Чонвон знает их наизусть) паутиной. Не так красиво теперь здесь, как было прежде, но в разы свободнее.

Горло неприятно саднит после резко вынутой из него дыхательной трубки — Чонвон с огромным трудом глотает появившуюся слюну и дышит сам, стараясь контролировать каждый вдох и выдох, чтобы не упасть следом за убитыми телами. Руки, неизменно объятые белой рубашкой с длинными рукавами, ужасно болят из-за попыток докторов спасти не таких детей и оставить хотя бы их в живых.

Глаза любопытно бегают по разгромленному напрочь зданию — юноша пытается найти выход. И он находит, несмотря на то, что в сотый раз ранит ноги и цепляется одеждой за свалившиеся обломки теперь дырявого потолка. Здание выглядит не пригодным для жизни — оно никогда так не выглядело, насколько помнит Чонвон: всё когда-то было белым и таким скучным, что дети начинали сходить с ума.

Проделанная кем-то дыра в стене теперь не кажется угрозой, поэтому юноша охотно ныряет в неё, пусть и снова цепляется повреждённой рубашкой за острые углы, разрывая ту в области живота. Появившаяся ссадина не кровоточит — разве что сама по себе зарастает, вызывая щекочущие ощущения. Чонвон, дёрнув уголком губ, впервые оказывается снаружи и закашливается.

Слишком много свежего воздуха.

Лёгкие горят, но юноша находит это чувство приятным. Он продолжает дышать-дышать-дышать, пока сожжённая слизистая носа не привыкает. Дышать теперь почему-то даже хочется. Чонвон пробует сделать глоток воздуха ртом — получается, однако металлический привкус чужой крови обостряется. Живот урчит, а юноша рефлекторно облизывает губы.

Снаружи довольно ярко — болят глаза, бегающие от одного деревца к другому. Чонвон щурится, но продолжает заинтересованно мотать головой, чтобы осмотреть всё и сразу: асфальтированная дорога с белой полосой посередине, много-много высоченных деревьев, чистое небо и одна хмурая туча, медленно двигающаяся в сторону Чонвона. Юноша склоняет голову к плечу, смотрит на неё пару минут и вслепую идёт вперёд, пока мягкая трава щекочет пятки поочерёдно.

Приходится остановиться: солнечный луч игриво, но слишком неприятно касается ладони. Чонвон дёргается и прыгает обратно в тень, не совсем понимая своей реакции, — неужто больно? Одним лишь пальцем он выходит за теневые рамки и снова обжигается, уже больше не решая разговаривать с солнцем. Наверное, присущая доля человечности его не спасёт. Чонвон решает идти по тени.

Он выходит на асфальтированную дорогу, которую закрывают деревья, и идёт прямо по белой полосе, оставляя за собой кровавые следы. Выглядит он неважно: ранее светлая форма покрыта многочисленными красными брызгами, — бледная кожа ничем от неё не отличается; волосы мокрые, ноги мокрые — и снова в этом виновата кровь. Собственная внешность его не особо волнует — он продолжает нелепо вышагивать, стараясь не свалиться с белой полосы, и осматриваться вокруг. Он впервые видит это всё.

Приятный ветерок ласкает липкие щёки и шею — хочется прикрыть веки и остановиться, но Чонвон не находит в этом ничего хорошего, только поднимает уголки губ. Когда он улыбался хотя бы так в последний раз? Сам не помнит.

Он больше не оборачивается назад: незачем. Больше не обращает внимания на то, что прилипают пальцы на руках друг к другу, и на то, какой невыносимой становится одежда: тоже прилипает. Рукавами только трёт нос, никогда не краснеющий, и чувствует, как болит живот от голода. Кровь мёртвых едва ли можно назвать вкусной — разве что сравнить с прокисшим молоком, которое пришлось отдать имитированным котятам.

Чонвон слышит только щебетание птиц и зацикливается на нём так, что не сразу замечает посторонний звук, доносящийся со спины. Белая полоса никак не исчезает из-под ног, а над головой оказывается туча — несмотря на то, что она хмурая, создаёт приятную для кожи тень. Головой он не крутит, но слышит неприятный звук — раздражает так, что хочется заткнуть уши.

Машина, сердито сигналящая уже далеко не первый раз, замедляется и теперь едет осторожнее, стараясь не обгонять неизменно идущего Чонвона. Окно медленно опускается — оттуда выглядывает чужая голова с прищуренными глазами.

— Чёрт, да он весь в крови, — слышится по левую руку; Чонвон упорно игнорирует новоиспечённого человека, однако нос морщится и сам по себе принюхивается — свежая кровь. Живот снова подаёт признаки вполне человеческой жизни.

Машина останавливается окончательно, а оттуда выбегают двое мужчин, которые заставляют Чонвона попрощаться с только-только обретённой свободной. Он оказывается в просторном салоне, в котором пахнет мятой и табаком, по обе стороны его зажимают эти самые мужчины. Вид у них особенно серьёзный и совсем немного обеспокоенный.

— Ты, что, потерялся? — в ответ Чонвон никак не реагирует, продолжая смотреть на равномерно исчезающую под машиной белую полосу; чужие руки лезут к лицу, но он дёргает головой. — Кровь настоящая? Эй, я с кем разговариваю?

Чужая рука хватает за подбородок и держит плотно, смыкая рот так, что теперь дышать через него не получается, — Чонвон усиленно дышит носом вновь, несмотря на неприятные ощущения. Чужой влажный палец освобождает крошечный фрагмент кожи от крови, но для своих личных целей; ответ от него следует незамедлительно:

— Настоящая.

— И где это ты так измазался, а? — спрашивает второй мужчина, но ответа не получает. — Молчать будешь, да? Откуда ты такой? Отвечай!

Чонвон чувствует себя как в том здании, которое когда-то просили называть полноценным домом, потому что его осматривают, потому что задают тысячу несуразных вопросов, побуждая разве что врезать кулаком по лицу. Будь у Чонвона силы, он бы это обязательно сделал.

Мужчина замечает странную форму на юношеском теле, сообщая об этом второму, и находит у сердца пришитую, испачканную в крови бирку с именем и номером:

«Ян Чонвон, номер девять»

— Босс, а разве тех детей не расстреляли сегодня утром?

— А ты уверен, что это тот ребёнок? — Грозная фигура оборачивается на сидящих позади; Чонвон едва ли замечает лицо: оно прикрыто тёмными очками и немного воротником какой-то кофты.

— У него тут имя и номер.

Мужчина заметно хмурит широкие брови и отворачивается, снова впиваясь взглядом в окно. Он будто игнорирует ситуацию, однако Чонвон чувствует, что чужих мыслей в машине слишком много, — пропускать их тяжело. Подняв руку и коснувшись виска мужчины, который сидит под боком, юноша прикрывает глаза и не обращает внимание на то, что за запястье крепко хватаются.

«Холодный совсем, бледный какой-то» — слышится будто сквозь толщу воды, но Чонвону и этого достаточно для того, чтобы убедиться: его силы не на исходе. Он открывает глаза и, осмотрев глазами мужчину, убирает руку; на запястье не остаётся даже подобия красных следов.

— Босс, мы не можем его оставить. Нам нужно отвезти его к верхушке. Он явно из тех.

— Клыки-то хоть есть?

Чужие руки касаются губ, пытаясь залезть прямо в рот, но Чонвон не позволяет. Ему неприятно, поэтому он хватается за эту руку и убирает её от себя, зло сверкнув глазами — они, прежде напоминающие молочный шоколад, наливаются всё той же кровью, в которой испачкана вся форма и всё тело. Юноша теперь держится за чужой подбородок, не позволяя говорить, и совсем не обращает внимания на то, что его пытаются оттащить.

Клыки, о существовании которых так хотелось узнать мужчинам, будто чешутся — Чонвон кусается больно, впиваясь в мелко дрожащую вену на шее со всей силой, которая есть в слабом теле. Живот больше не подаёт признаков человеческой жизни, — наполняется долгожданной едой; пропадает и жажда.

Второй мужчина, всё это время пытавшийся спасти напарника, так же попадает под раздачу, оставаясь с замыленным взглядом, бледным лицом и укусом на шее. Он теперь тоже мёртв.

— Клыки есть, — негромко отвечает Чонвон, глядя на босса, который пытается прийти в себя после увиденного. Попытка найти что-то в бардачке заканчивается провалом из-за дрожащих рук. Чужие глаза, больше похожие на пару изюминок в булочке на завтрак, мелко-мелко бегают по окровавленным лицу и губам, которые блестят от слюны; мужчина думает о страхе слишком громко, раздражая Чонвона всё больше и больше.

Водитель тормозит довольно резко, оставляя босса на растерзание едва ли не зверю, а после выбегает из машины и несётся вперёд по дороге. Чонвону нет до него никакого дела: перед ним другая добыча, у которой замок на двери клинит. Юноша не улыбается, потому что на еду с улыбкой не смотрят, и снова кусается — так же больно, как и прежде. Ему незачем жалеть этих людей.

Оставив три омертвлённых тела в машине, Чонвон осторожно выбирается оттуда, едва справляясь с тяжёлой дверью, и снова вдыхает чистый воздух — приятно. Когда ступни снова касаются белой полосы на дороге, юноша продолжает шагать ровно по ней, однако теперь осознаёт проблематичность этой тропы. Голова сама по себе разворачивается к лесу — Чонвон замечает узкую тропку и видит в ней своё собственное спасение.

Несмотря на выпитую кровь, которая немного приводит мышцы в тонус, юноша бежать не может: израненные ступни не позволяют. Приходится осторожно идти — снова идти. Чонвон вытирает губы длинным рукавом рубашки и немного щурится, когда замечает плавающие перед глазами очертания небольших зданий. Они не похожи на лабораторию, поэтому и выглядят в разы безопаснее.

Чонвон чувствует, как начинает мёрзнуть человеческое тело: кончики пальцев двигаются не так хорошо, да и ступни теперь морозятся на холодной земле. Заметно вечереет — так даже лучше, ведь теперь лучам солнца его не достать - ожог на ладони, к слову, уже прошёл. Небо алое. Юноша останавливается и задирает голову к нему, пытаясь найти ту серую тучу, которая следовала за ним прежде, но её нигде нет: она не прячется между размашистыми ветками деревьев, она не убегает, как солнце, за горизонт. Но никакого разочарования не следует.

Когда небольшие домишки теперь не выглядят совсем уж крошечными, а солнце (при желании) почти ложится на ладонь, Чонвон останавливается на песчаной тропинке и немного греет ступни. Здесь будто бы нет людей, но это не пугает: он вырос в одиночестве и не привык к чужим душам в округе.

Одиноко стоящий дом привлекает — Чонвон слепо следует за своим желанием и продолжает контролировать своё дыхание, боясь лишить тело воздуха окончательно. На языке остаётся приятный металлический привкус — хочется ещё, но сил искать кого-то совершенно нет. Чонвон разве что глотает воздух, пронизанный запахом какой-то выпечки, и пытается наесться этим. Однако вполне человеческое тело крайне недовольно отсутствием человеческой еды.

Этот одинокий дом стоит без толкового ограждения, Чонвон легко перебирается через огромную дыру, не закрытую досками, в заборе и уже оказывается на полупустом участке. Двухэтажный дом теперь кажется даже большим (о его прежней крошечности не стоит говорить вообще), рядом — ржавый гараж и разбросанные обломки непонятно чего. Чонвон осматривается недолго - интерес не берёт своё - однако грушевый свет в окнах привлекает внимание. Он идёт к нему, словно потерявшийся мотылёк, и заглядывает внутрь.

Никого.

Шмыгнув носом, юноша самым его кончиком прижимается к прохладному стеклу и старается высмотреть внутри хоть что-нибудь подающее признаки жизни. Однако внутри только пляшет грушевый свет, похожий на солнце, но не оставляющий кусающихся ожогов.

Слева слышится скрип двери, Чонвон медленно поворачивает голову и видит вполне живого человека. Он напуган едва ли не до смерти и хватается за вилы, видимо, стоявшие на крыльце. Чонвон этого не пугается — только поворачивается всем корпусом к человеку (снова мужчина, пусть и выглядит добрее с этим настоящим, будто детским, испугом) и моргает вполне по-человечески.

— Что случилось? — спрашивает он, находясь всё так же на расстоянии, но вилы убирает. Видит что-то живое в Чонвоне и почему-то желает помочь. — Ты в порядке? Потерялся?

Чонвон не знает, что ответить, поэтому просто кивает головой пару раз, а после указывает пальцами на холодные, раненые ступни. Кровавая форма ему никак не мешает — мешают только болезненные ощущения в ногах, которые, увы, не способны регенерироваться самостоятельно.

Слишком Чонвон человечный и уставший для глубоких порезов.

Человек понимает его без слов, подходит ближе, поворачивается спиной и немного приседает, как бы приглашая забраться на спину и пройти в дом на чужих ногах. Юноша не отказывается, пусть и забирается с трудом. Руками цепляется за шею, услышав какой-то задушенный вздох, а после — за плечи, чтобы не перекрывать дыхательные пути человеку.

Когда они оказываются внутри, Чонвон всё же принимается глазеть: мебели здесь так же, как и вещей на участке, немного, но есть камин, пусть он и не горит. Приходится попрощаться с видом на заинтересовавший его предмет интерьера: они скрываются в какой-то небольшой комнатке, больше похожей на спальню в лаборатории.

Белый кафель с почерневшими прослойками.

Чонвон прячет лицо в чужих плечах и вздрагивает телом, но старается не подавать виду. Он понимает, что всё закончилось: докторов больше не будет, а здание разрушено так, что в него теперь вряд ли можно кого-то поселить. Когда юношу опускают на появившийся будто из неоткуда стул, ему приходится сесть. Ноги не сразу оказываются в тёплой, скорее горячеватой, воде, налитой в пластмассовый тазик, — Чонвон вздрагивает, словно кот, и поднимает голову на человека напротив.

Выглядит он острым и жёстким, однако коричневый свитер с белой звездой на груди и всё ещё испуганный взгляд делают его мягче. Чонвон склоняет голову к плечу и получает в ответ разве что скопированное действие, которое выглядит даже забавно. Человек присаживается на колени перед тазиком и осторожно берётся за худую щиколотку — Чонвон дёргает ногой, не доверяя таким прикосновениям, и случайно разбрызгивает воду на чужой свитер.

Человек только вздыхает и держит уже не так крепко, стараясь вызвать хотя бы каплю доверия.

А Чонвон только смотрит на свои ноги, опущенные воду, и немного болтает ими, когда чужие руки больше его держат; вода волнуется и сильнее окрашивается в красный цвет, освобождая ступни от смеси крови, земли и песка. Все раны, подобранные по дороге, щиплет, но юноша едва ли чувствует боль — ему просто щекотно.

Человек поднимается с колен и идёт к небольшому, потрёпанному шкафчику, доставая оттуда бинт и какие-то цветные склянки, которые навевают не лучшие воспоминания. Но Чонвон молчит и не смотрит в его сторону, продолжая болтать ногами и считать волны, отходящие от бортиков тазика.

— Нужно обработать твои ноги. Можно? — Юноша поднимает голову и с минуту смотрит в чужие глаза, всё так же поблёскивающие при грушевом свете в ванной. Потом, конечно, кивает и снова шмыгает носом, продолжая ощущать неприятную липкость на лице. Умыться бы.

В этот раз чужие руки берутся за щиколотку осторожно, а после вынимают ноги из воды поочерёдно и осторожно промакивают первым попавшимся под руку (к сожалению, белым) полотенцем. Красные разводы появляются на ткани незамедлительно. Когда полотенце оказывается за чужой спиной, в руках появляется моток ваты и какой-то бутылёк, наполненный почти доверху.

Жгучая жидкость непрерывно льётся на ступни — Чонвон только дёргается и поджимает пальцы на руках и ногах, потому что ему щекотно. Но улыбка так и не появляется на лице. Человек же считывает именно эти эмоции иначе.

— Извини, — негромко говорит он, после чего легонько дует на многочисленные раны. — Потерпи ещё немного.

Чонвон не запоминает, сколько раз человек перед ним извиняется, — достаточно много, чтобы считать, пальцев не хватит. Однако никакие болезненные ощущения его не преследуют — просто улыбка от щекотки прячется, не позволяя никому больше увидеть самое ценное — клыки. Чонвон не считает, сколько раз бинт оборачивается вокруг стопы, но теперь видит на своих ногах подобие непонятной обуви. Человек открывает бинт, прежде завязав бант у щиколотки, и оставляет его в кучке.

После занимательной обработки он снова предлагает забраться на спину, чтобы не тревожить ноги, а Чонвон снова не возражает — цепляется теперь за плечи и роняет голову на одно из них, вполне себе удобно устраиваясь. От человека не пахнет мятой и табаком — пахнет только чёрной смородиной и свежей выпечкой, аромат которой Чонвон учуял ещё на улице.

Однако далеко они не идут: проходят пару метров и останавливаются у ванны, в которой юноша оказывается в сидячем положении. Чонвон хлопает глазами и снова склоняет голову к плечу, как бы задаваясь множеством вопросов. Но они улетучиваются ещё до слов мужчины.

— Отмойся от... — человек замолкает: пребывает в смятении и всё ещё боится, хотя Чонвон даже клыки не показывает. — В общем, прими ванну, а я принесу тебе вещи.

Когда человек уходит и прикрывает дверь, Чонвон снимает через голову немного прилипшую рубашку, игнорируя существующие на ней пуговицы, и отбрасывает к обрезкам бинта, создавая кроваво-млечную кучу. Штаны и бельё оказываются там же, по цвету ничем не отличаясь. Ярко-синяя пробка уже стоит, поэтому юноша включает прохладную воду и поднимает ноги на бортики, чтобы не мочить только-только повязанные бинты.

Пока вода снова превращается в слабую имитацию крови, дверь тихонько открывается, а чистые вещи, обещанные хозяином дома, и полотенце появляются на полу; человек больше не заходит внутрь.

***

На мокрых волосах лежит полотенце, немного покрытое красными пятнами. Теперь Чонвон чувствует себя куда лучше. Он сидит перед растопленным камином и смотрит, как горят собственная форма, бинты и запачканные полотенца. На ногах, помимо новых повязок, красуются длинные ярко-жёлтые носки с какой-то зелёной уткой — Чонвон отвлекается на неё всего раз, всё же желая провести время за просмотром на огонь.

Человек же только бегает по дому и очень переживает, пытаясь собраться с духом. Он не хочет просто посидеть — ему обязательно нужно ходить и так громко думать, что у юноши ломит весь череп. Конкретных мыслей он не слышит, но чувствует, что чужая голова забита переживаниями.

Конечно, не каждый день на пороге такие гости появляются.

Снова покинув гостиную и пробыв в другой комнате всего пару минут, человек возвращается с листком и карандашом в руках и протягивает их Чонвону.

— Если ты не говоришь, давай поступим по-другому. Как тебя зовут? Напиши, пожалуйста.

Взяв в руки карандаш на манер детей, которые только-только учатся писать, Чонвон кладёт лист на пол и принимается выводит кривоватые линии, позже складывающиеся в собственное имя:

«Ян Чонвон»

— Что случилось? Как ты тут оказался? — но Чонвон только пожимает плечами, не находя нужным рассказывать обо всём, что касается его прошлого. Его всё равно больше нет. — Ладно, имени будет достаточно.

Человек присаживается рядом и убирает полотенце (оно сразу же летит в камин) с головы, прежде взъерошив мокрые волосы. Взгляд у него обеспокоенный — он бегает по профилю лица и останавливается на шее. Конечно, там шрамы от всяческих трубок и уколов.

— Ты такой бледный... Чувствуешь себя хорошо? — Чонвон болванчиком кивает в ответ и потирает нос, ранее его беспокоящий из-за крови. Однако теперь всё в порядке. Глаза немного слипаются даже после прохладной воды, а организм просит больше сил — Чонвон не может дать ему больше крови, потому что рядом с ним человек. Он не может просто так лишить его жизни.

Нужен сон, которого не было уже около двух дней.

Но прежде чем завалиться на пол, на котором лежит мягкий плед, Чонвон берёт в руки карандаш снова и пишет что-то — человек за ним внимательно наблюдает. В конце кривоватой линии стоит знак вопроса, поэтому он, вчитываясь в дрожащие и прыгающие буквы, готовится отвечать.

«Как тебя зовут?»

— Пак Чонсон, — отвечает он и немного приподнимает уголки губ, а после слегка кланяется — насколько позволяет ему сидячее положение. — Приятно познакомиться.

Чонвон улыбается несильно, пока боясь открывать рот широко, и повторяет за человеком — тоже кланяется, как когда-то учили в лаборатории. Тот приподнимает край пледа и прикрывает им чонвоновы плечи, спрятанные разве что за простой белой футболкой. Плед тоже пахнет чёрной смородиной и сладковатой выпечкой, поэтому Чонвон прячет нос в мягкой ткани и прикрывает глаза. Приятно.

***

Когда на улице совсем темнеет, Чонвон выбирается из вороха одеял и вздыхает, ощущая вокруг только запах свежего постельного белья — нет никаких смородины и выпечки, однако это не критично. Ноги, плотно обёрнутые бинтом, зудят, но юноша их не трогает: понимает, что иначе раны не затянутся.

Ему выделили комнату, похожую формой на чердак, на втором этаже. Чонвон замечает небольшое окно и ручку на нём — есть способ вылезти наружу, если будет очень нужно, но туда он не идёт. Просто продолжает осматривать комнату в темноте, хотя и видит хорошо, и искать что-то, что может его отвлечь от бессонницы.

Но таких чудо-средств не существует — Чонвон не уверен, что уснёт, даже если выпьет специальные таблетки.

Осторожно открывая дверь и волоча за собой одеяло, юноша осматривается по сторонам и видит только деревянные стены — к счастью, нет никакой пугающей белой плитки. Он идёт дальше, замечая небольшую щёлку за какой-то дверью, и от любопытства заглядывает туда. Там горит свечка, стоящая на треснувшем блюдце, и освещает спокойное лицо Чонсона — Чонвон помнит имя человека и крепко-накрепко держит его в голове.

В комнате как раз пахнет тем, чего всё это время не хватало. Чонвон заходит внутрь и, прикрывая за собой дверь, присаживается на мягкий коврик возле кровати. Беспокоить вымотанного страхом и лишними переживаниями человека не хочется, поэтому юноша укладывается на этот ковёр и прикрывает тело притащенным с собой одеялом. Так даже лучше.

Конечно, он засыпает далеко не сразу: поначалу просто смотрит в потолок и считает до девяти (до скольких умеет), пальцами проводя по воздуху и как бы трогая деревяшки над ним. Когда последняя цифра сказана, он всё так же мысленно возвращается к единице — ничего интересного в его занятии нет, но это куда лучше, чем считать несуществующих овец. С воображением у него не всё в порядке.

Но удивительно, что он вообще засыпает, — приятный запах почему-то убаюкивает быстрее, чем таблетки и уколы, к которым раньше приходилось прибегать. Чонвон не замечает, как веки наливаются свинцом, а человеческое тело отказывается слушать уставший разум. Ему приходится уснуть и потерять контроль, что делать, конечно, очень опасно в его положении.

Но наутро он чувствует себя в разы лучше и даже не жалеет, что уснул. Правда, спина начинает ныть из-за неудобных положения и поверхности — Чонвон не припомнит, чтобы так ломило кости в его человеческом теле. И поднимается он с большим трудом, стараясь выпутаться из одеяла и не удариться об тумбу, стоящую у головы. Глянув на кровать, на которой спал Чонсон, он только склоняет голову к плечу — в этой черепной коробке мелькает тысяча вопросов.

Вспомнив дорогу до гостиной, где он сидел у камина, Чонвон осторожно шагает по немного скрипящему полу и придерживается за стены, всё ещё отказываясь верить в подлинность происходящего — неужто перед ним не белая плитка, а дерево? Правда не верится. Занозы на пальцах не остаются, однако приятная, хорошо ощутимая фактура возвращают юношу туда, где он находится сейчас.

Не в лаборатории.

Увидев знакомую макушку, он поначалу прячется за стену, чем создаёт шорох в почти кромешной тишине (где-то на фоне играет радио), — Чонсон, немного испуганный, оборачивается и пытается понять, откуда эти звуки. Фоновые песни не мешают — какое-то тяжёлое дыхание из-за стены слышно достаточно хорошо.

— Чонвон, выходи. Я не кусаюсь, — с усмешкой говорит Чонсон; конечно, не лучшая фраза для существа, которое как раз таки отлично кусается, однако это не имеет для него значения. Чонвон, обнявши одеяло покрепче, выходит из-за стены и смотрит на стоящего напротив человека. — Садись за стол.

Забрав единственную крепость у Чонвона, человек откладывает одеяло на диван под недоумевающий и слегка расстроенный взгляд. Ну, ничего, он переживёт — он, кажется, и так в полной безопасности, несмотря на нервно колотящееся сердце. Чонсон указывает ладонью на тарелку с рисом, мол, приступай, и садится напротив. Наверное, сам он уже сыт.

Но чонвонов желудок не требует человеческой еды — он требует только крови. У Чонвона нет желания кусать Чонсона, который к нему особенно добр, поэтому он только поджимает губы и мотает головой. Аппетит почему-то совсем пропадает.

— Ты такое не ешь? Хочешь что-то другое?

Он только снова мотает головой и поднимается из-за стола, не намереваясь тревожить и без того доброго хозяина. Тушка плюхается на диван, Чонвон снова строит для себя крепость, оборачиваясь в одеяло, и бездумно смотрит на камин — даже не горит. Там разве что рассыпаны угли после вчерашнего огня.

— Чонвон, нужно покушать. Не морить же себя голодом.

Человек, приятно пропахший ягодой и выпечкой насквозь, садится рядом — пружины на диване забавно деформируются и скрипят так, словно кричат во весь голос. Но Чонвон на него не смотрит, продолжая всё так же без толку смотреть на чумазый камин. И не смотрит тогда, когда к нему снова обращаются, но гораздо-гораздо тише.

— Нужна кровь?

Да, действительно, не догадаться изначально было тяжело. Чонвон вздыхает и мелко кивает, плотнее оборачивая тело в одеяло, которое у него пытаются забрать. Чонсон почему-то ну очень настойчиво просит выбраться и сесть обратно за стол, чтобы не испачкать единственное чистое постельное бельё. Приходится сесть на прохладный стул снова.

Чонсон ставит перед ним стакан с водой и садится рядом, вытягивая пальцы и поднося их к кухонному ножу. Страха в глазах юноша не находит — только какое-то непонятное желание помочь и угодить. Острое лезвие скользит так, как скользило бы по маслу, и разрезает плотную кожу на подушечках этих пальцев — человек только кривит тонкие губы, словно уже разрезанные ровно по середине. Алые капли крови резво плюхаются в стакан с водой, оставляя блёклые разводы на стенках; некоторые попадают за пределы и капают на клетчатую скатерть.

Чонвон не уверен, что это избавит его от вечного голода, однако находит это вполне хорошим решением и спасением для собственного тела. На языке копится слюна, которая едва ли глотается обратно, не горя желанием сползать по трахее вновь.

— Давай попробуем так. Если тебе будет хуже, напиши об этом, хорошо?

— Хорошо, — негромко отвечает Чонвон, чем вызывает неподдельное удивление у человека, оборачивающего пальцы попавшимся под руку полотенцем (славно, что в этот раз оно не белое и выглядит менее презентабельно).

Чонвон смотрит на жидкость, больше похожую на вишнёвый сок, который раньше ему приносили в комнату на серебряном подносе, и хлопает глазами, никак не решаясь выпить. Даже подступивший голод не позволяет бросаться на кровь. Чонсон же убегает в ванную, чтобы обработать свои раны — так думается Чонвону.

Но стакан довольно быстро (и как-то машинально) оказывается в руках, а вся вода — в животе. Чонвон облизывает губы, когда частично насыщается; желудок больше не сводит лёгкой судорогой. Юноша уже в который раз благодарен человеку за самую настоящую человечность, однако какой-никакой подвох в этом видеть очень хочется: привычка.

***

Чонвон теперь в праве носить то, что лежит в чужом шкафу, — некрасиво, конечно, но другого выхода у него нет (да и не то чтобы Чонсон что-то запрещал ему). Он хватает коричневый свитер со звездой на груди, который был на живущем здесь человеке в день их встречи, и нелепо натягивает его через голову, распушив чистые волосы. Теперь бледная грудь со шрамом посередине не мёрзнет — только ткань немного покалывает кожу, но это ничего. Переживёт.

Закрыв скрипящую дверцу, он хмурит брови и недолго смотрит на своё мутное отражение — глянцевое покрытие позволяет разглядеть хотя бы своё очертание. Вздохнув, Чонвон убирает со лба мешающуюся чёлку и выходит из комнаты.

На первом этаже он оказывается незамедлительно: надоедает сидеть наверху, потому что очень-очень скучно проживать очередной день в одиночестве. Камин снова не горит — юноша разочарованно вздыхает, но всё равно усаживается напротив, прежде прихватив стакан с потенциальным обедом. На столе стоит ещё и пиалка с остывшей лапшой, но Чонвон её упорно игнорирует, не находя в человеческом желудке отклика на еду.

Чонсона в доме нет: работает где-то на улице, приводя территорию в какой-никакой порядок для собственного эстетического удовлетворения. Юноша и здесь не находит себе развлечений, с особой осторожностью выпивая красное содержимое стакана, чтобы не заляпать свитер. Жажда уходит довольно быстро — такой дозы ему достаточно.

Он, отставив посудину в сторону, пару минут смотрит на камин: просто разглядывает незамысловатые узоры, созданные углём на кирпичных стенах, и мысленно касается их пальцами. От скуки, конечно. Но его довольно быстро прерывают — дверь в дом открывается, заставляя напрячься и обернуться, чтобы быть уверенным в своей безопасности.

Однако это просто Чонсон.

Человек улыбается, когда замечает торчащую из-за дивана голову, и машет хорошо чумазой рукой — кажется, на ней остались шрамы после попытки накормить. Чонвон не уверен, но почему-то хорошо помнит, пальцы на какой руке пострадали.

— Поможешь мне? Там просто перетащить вещи в гараж надо.

Чонвон в ответ кивает и поднимется с места, забрав и стакан, чтобы случайно не разбить. Оставив его на столе, сразу же проходит в никак не отделённую прихожую и только хлопает глазами — обуви-то у него нет совсем, а в эти прошедшие три дня он даже не был на улице.

— Точно, — замечает Чонсон, после чего принимается крутить головой в поисках каких-нибудь ботинок поменьше, иначе в его обуви Чонвон просто утонет или завалится где-нибудь. Приходится залезть в тумбу — там он находит старенькие резиновые сапоги жёлтого цвета, ну очень похожие на грушевые леденцы, которыми человек вчера угощал Чонвона. — Вот, держи. Они, вроде бы, целые.

Юноша надевает их, перед этим поправив длинные чёрные носки, и трясёт ногой — почти не спадают, уже хорошо. Ступни, к слову, больше не беспокоят, несмотря на оставшиеся кое-где корочки и небольшие шрамы, которые совсем скоро должны затянуться. По-другому с его телом быть и не может.

Когда они выходят на улицу, Чонвон снова чувствует, как свежий воздух ударяет прямо по носу, глубоко забиваясь в ноздрях. Он кладёт ладонь на грудную клетку и принимается усиленно дышать, снова и снова привыкая к этим действиям. Нельзя подводить собственное тело.

— Всё в порядке? — спрашивает обернувшийся Чонсон, у которого глаза снова блестят беспокойством. Но юноша коротко в ответ кивает, мол, всё правда в порядке, и шагает следом, склоняя голову к плечу: почему-то заинтересован в том, что ему нужно будет делать.

Они подходят к небольшой куче вещей, Чонсон достаёт пару несобранных картонных коробок и, расправляя их, ставит на землю под пристальный чонвонов взгляд.

— Смотри, нужно будет вещи перекладывать в коробки, потому что в гараже пыльно. Если коробка наполнена, то просто неси её внутрь. Если нужна новая коробка, то позови меня, договорились?

Чонвон снова молча кивает — Чонсон почему-то расстраивается, только поджимая губы, и приступает к работе.

Они начинают работать сразу же, чтобы и вовсе освободить вечер от всех дел. Только Чонвон, конечно, больше отвлекается на рассматривание потрёпанных игрушек и сломанных рамок для фотографий, решая заняться именно мелочёвкой в этой куче. Но никто ему не запрещает, никто его не торопит — человек только улыбается, смотря на это, и продолжает без перерывов таскать коробки побольше.

В целом, всё проходит быстро — настолько, что Чонвон не успевает следить за исчезающими в гараже коробками, которые убегают прямо из-под носа. Он только головой крутит, всё так же сидя на траве, и глазами хлопает — мало что понимает из-за невнимательности. Однако пару коробок ему удаётся унести самостоятельно — это те коробки, в которых высмотрена каждая мелочь; ему правда интересно, потому что не все предметы он видел прежде.

— Чонвон-а, идём домой! — кричит человек, уже находясь на крыльце и вытряхивая небольшой запылившийся коврик. Чонвон всё ещё сидит на нагретом фрагменте земли, бессмысленно рассматривая красную нитку с серебряной застёжкой. Он обязательно спросит, что это такое.

Поднявшись с места, он лениво шагает к дому и пинает жёлтыми носами сапог длинную траву. Его снова никто не торопит, потому что некуда им торопиться: до ужина ещё полно времени, а дел по дому точно нет — Чонсон сам всё делает и в разы быстрее, нежели с Воном.

Уже в доме они просто садятся на диван, утыкаясь взглядами в стенку. Даже несмотря на шумящее фоном радио, включённое человеком всего пару минут назад, становится тоскливо. Чонвон всё ещё сжимает в кулаке красную нитку, продолжая глазами бегать по деревяшкам на стене, и слушает подходящую к концу песню.

Но когда звонкий голос девушки сменяется на монотонность мужского, уши у него забавно дёргаются, а голова поворачивается к потрёпанной коробке радио. Мужчина рассказывает о недавнем уничтожении лаборатории — сердце замирает и, кажется, больше совсем не бьётся. Только шрам на груди пульсирует и горит, начиная болеть по новой. Одно упоминание о прошедшем аде вгоняет в нездоровую краску; уши дёргаются ещё раз и краснеют.

Чонсон, пребывая где-то точно не здесь, не сразу понимает, о чём идет речь, — слышит только набор слов, который в голове никак не складывается. Однако уже через минуту речи о том, как же жестоко там обращались с детьми, он подрывается с места и сменяет частоту — снова начинает играть какая-то песня, исполненная мягким женским голосом.

Руки Чонвон окончательно прячет в рукавах свитера, не боясь его растянуть и повредить, а ещё кусает губу. Чонсон замечает на его шее крупные мурашки, которые у него бывают исключительно от холода.

— Прости, — извиняется совсем тихо, но за что — Чонвон не понимает. Не его вина, что эта новость летает из одного угла в другой, просачиваясь в каждую щёлочку. Об этом знают все.

Не его вина, что Чонвон вообще выжил после произошедшего.

Чужие руки осторожно ползут по плечам, пригревая не хуже одеяла, и стараются схватить — юноша воспринимает это так, однако знает о том, что существуют объятья. Поддаётся не сразу, а Чонсон ждёт до последнего, позволяя обдумать и принять нужное решение. Но Чонвон не думает — только сомневается, насколько хорошей идеей будет уткнуться носом в чужую кофту, неизменно пахнущую чёрной смородиной и сладкой выпечкой.

Но желание всячески сильнее ослабевшего от пары слов тела — оно не слушается, растекается по дивану куском вишнёвого желе; руки сами по себе хватаются за чужую шею, некрепко обнимая. Бледная грудь, спрятанная за свитером, прижимается к чужой — так даже теплее, чем перед камином. Непривычно покалывает те места, к которым касаются, — Чонвон не чувствует боли и находится в полной уверенности: синяков на теле не останется.