Разрушители стереотипов

К назначенному времени я никак не успевала. Вернее, не успевал автобус, который решил «заболеть» на полпути. Вообще, я думала, что смогу доехать только на поезде, но какие-то авторитетные люди из интернета сообщили, что так будет дольше. Кто ж мог предположить, что мой маршрут «школьные будни — мечта» окажется не таким уж безоблачным. Сначала водитель честно пытался вылечить транспортное средство прикладыванием какого-то машинного подорожника, но это не помогло, а потому нам, пассажирам, пришлось ждать другой машины. Опаздывая на полчаса и понимая, что ехать мне еще раза три по столько, как минимум, я решила порыться в воспоминаниях и поискать там еще немного маленького Антона. Мало ли, завалялось что интересное. Но перед этим я честно отправила Артуру сообщение, полное извинений и объяснений. Не знаю, насколько это имеет значение, но перестрахуюсь. Прочитал, угукнул. Теперь можно. 

 Память моя, донельзя девичья, поначалу не хотела вытаскивать из своих недр ничего, кроме неудавшегося знакомства да истории с велосипедами, но я все же напрягла все свои извилины, и они мне кое-что выдали. Кое-что о том, какой мелкой врединой я была в свои пять. А потом такой же в шесть. И в семь. И вообще всем окружающим меня маленькую следовало бы выделить по молочной реке за вредность.

 Долго страдать было не в моих правилах, а новые друзья нашлись как-то сами собой в тот момент, когда я вывела домашнего ежика на поводочке гулять во двор. Что же до маленького Антона? То ли он не любил ежей, то ли меня, но его было не так легко заинтересовать. И конфетами он не брался. И они им тоже, впрочем. Ни разу ни одной не взял... И на моей оранжевой машинке кататься не хотел... В общем, я перестала предлагать примерно на четвертом «не надо, не хочу», записав его в главные злодеи нашего двора. За глаза я называла его Бармалеем...

 — Мааааам! А почему Бармалей ни с кем не играет? Потому что он злой? — папа был на ночном, а мы вдвоем пытались собрать какую-то нечеловечески сложную кукольную кровать.

 — А вы с ним пытались дружить? — мама с тяжелым вздохом в очередной раз пробегала глазами по инструкции, затем поворачивалась к деталькам и качала головой. — Хорошо пытались?

 — Да! — я закивала. — Он ничего не хочет... Он либо убегает, либо говорит, что не будет играть... 

 — Кристин, а Варя не может спать на кровати без вензелей и балдахина? И без спинок, возможно, — последнюю фразу мама пробурчала совсем тихо. 

 — Конечно, нет, она же принцесса! — яро отозвалась я. 

 — Хорошо... А почему он тогда Бармалей, если убегает? Разве он вас обижает? — мама в очередной раз рассматривала крепежи на деталях.

 — Нет... Но ты представляешь, мы кормили кота, я хотела погладить, а он подходит и говорит мне так противно: «Блохастый, наверняка, не трогай его»! — в моем пятилетнем сознании именно такие вещи должны были говорить самые злые люди. 

 — Тиш, мы же с папой говорили тебе — кошечек на улице кормить можно, трогать нельзя, — мама посмотрела настороженно, но в эту секунду все же присоединила один из вензельков к спинке кровати, и она захлопала в ладоши. — Даааа! Получилось!

 — А еще он Валере сказал, что у него от конфет зубы все повыпадают, — продолжала жаловаться я. — Что он сможет есть только манную кашу... 

 — И как зубы у Валеры? — заулыбалась мама, и раздался щелчок. Еще одна деталька на месте. 

 — Выпадают... — пробормотала я. — Но папа сказал, что это... это... Физиология это, вот! А Бармалей все равно над Валерой смеется! 

 — Бармалею кажется, что он нашел Священный Грааль юмора... — заметила мама. Еще щелчок. — Но что-то забавное в этом все же есть...

 — А кто такой Грааль? 

 На остановке в одной из деревень к нам подсела женщина средних лет и внушительных объемов. С собой она везла три сумки — хозяйственную, мешкообразную и какую-то очень пафосную. В брендах я ноль, но даже у меня в голове щелкнуло, что логотип знакомый. И подсесть ей нужно было, естественно, именно ко мне, вжав хрупкую Кристиночку чуть не в самое окно. А еще, то ли от этой тети, то ли от ее сумок пахло пирожками, что раздражало с каждой минутой все сильнее. Я бы не пропахла... И тут женщина достала книжку о русском авангарде... С помятыми страницами и чуть потертой обложкой. Явно не в шкафу стояла... Человек вон, к знаниям тянется, а я сержусь... Хотя запах все равно злил. Как-то она из образа выбивалась... Вернее, из двух образов. И тут мне вспомнился еще один ценитель прекрасного. 

 В тот день меня впервые взяли на выставку Эрика. Вела экскурсию мама, а сам виновник происходящего по собственной традиции появился только в самом начале и планировал выйти ближе к концу, все оставшееся время проведя в каком-нибудь тихом месте. И, наверное, меня нужно было задержать здесь, с ним, но сидеть тут с чаем, когда там, за стеной, столько интересного — недопустимо. Дав честное слово никого не убить и ничего не сломать, я вышла к людям. 

 Честное слово давать просто так нельзя... Значит, придется хотя бы постараться не сделать ничего плохого. Около мамы столпилось человек пятнадцать, остальные же гости разбрелись по разным углам. «Лунной» тогда еще не было даже в задумке, а моей любимой картиной была «Разные». Там были милые похожие птенчики в скорлупках — цыпленок и орленок, а над ними возвышались их очень разные мамы. Одна из первых работ Эрика, самая старая на этой выставке. Смысл несла понятный любому, писалась для души и беременной Ульяны, но критики с завидным упорством разыскивали все более депрессивные смыслы. 

 Возле нее стоял высоченный дядька с крайне задумчивым видом. Вид этот он подтверждал, как мог — придерживал подбородок двумя пальцами, периодически довольно хмыкал и приближался к холсту все ближе и ближе, стабильно раз в тридцать секунд откидывая челку с глаз взмахом головы. Уже тогда он показался мне каким-то совсем не настоящим, но я, пожав плечами, собиралась уже отойти от картины. Не успела. Он в какое-то мгновение сделал огромный шаг назад и даже немного влево, не оглядываясь, и тем самым уронил меня на пол. Не знаю, как он не сокрушает все на своем пути с таким уровнем ловкости, но я оказалась самым неустойчивым объектом на этой выставке. Я ожидала извинений, беспокойства или хотя бы какой-то здоровой реакции. Но нет. 

 — Таскают своих детей тупых по таким местам, не следят нихера, дебилы, они тут то носятся, то орать начнут, то под ноги лезут, — прошипел дядька и с каким-то отвращением протянул мне руку. 

 Ни до, ни после я не видела таких карикатурных злодеев вживую. Не знаю, где он там так натерпелся, но ни орущих, ни носящихся детей на выставке не было. Это работы Эрика, определенную ответственность я все же чувствовала, хоть и сама не осознавала. То, что он не смотрит, куда идет, было никак не моей проблемой. 

 Руки я ему, конечно, не дала, встала сама, посмотрела с вызовом, а он... Он просто отвернулся и пошел к следующей картине. И зарыдала я, то ли от боли в локте, то ли от обиды... В любом случае, вышло очень громко. Внимание абсолютно всех посетителей теперь было обращено ко мне. Всех, кроме одного. Мой обидчик принципиально разглядывал картины. 

 — Вы... Извините, пожалуйста, — прошептала мама своей группе и пошла ко мне. — Кристина... Я же просила посидеть у Эрика, ты мешаешь гостям...

 — Ааааааа, — успокаиваться я и не собиралась. И локоть болит, и злодей ходит тут, самодовольничает, но громкость своих страданий постаралась убавить. 

 — Тиша, — позвала мама аккуратно. — Ударилась? Больно? Покажи мне... 

 — Больно, — я кивнула и протянула руку.

 — Ну, тут ничего страшного, все хорошо будет... Тихо, тихо, ты чего? — мама прижала меня к себе. — Котенок, или ты не из-за этого?

 — Он про меня плохо сказал... И про тебя плохо сказал, — прошептала я маме на ухо, указывая глазами на злого дяденьку. — Пусть он уйдет, он злой, он нас не любит.

 — А ты пойдешь тогда к Эрику? — серьезно спросила у меня мама также шепотом. — Не будем больше людей шокировать? А то злые дяди и тети могут раздуть... Эрик расстроится сильно. 

 — Пойду, — я кивнула и уже через пару минут рассказывала свою грустную историю прадеду, заедая все кокосовыми пироженками. 

 На душе быстро полегчало. И на локте, к слову, тоже. А что до злодея? Он, возможно, продолжал рассматривать картины в поисках глубинного смысла. Ну, насколько он представляет себе глубинные смыслы. 

 Но только сейчас я поняла, что эту же актерскую игру уровня очень плохого театрального кружка я недавно видела снова. И ее хозяина, собственно, тоже. В больнице. С женщиной-болванчиком.Его отпрыск под ногами не путается, наоборот даже. Вчера опять начал объяснять, как ему ничего не нужно. 

 Вообще, совершаю необдуманные поступки я часто, но покупать мыльные пузыри зимой в больницу — идея все же не из лучших. Повезло мне в одном — ветра не было, а потому и Антона удалось немного выгулять, и мерзлые пузыри попускать.

 — Ты хорошо себя чувствуешь? — прохладно все-таки, мы уже минут пятнадцать гуляем. 

 — Кристин... Ты спрашиваешь восьмой раз. Если тебе так сложно здесь со мной, мы можем вернуться в палату. 

 — Ты там скоро задохнешься уже, — резонно заметила я. 

 — Её проветривают, не преувеличивай. И ты спасибо родителям передай, что я один там... — Антон смутился. — Мне неудобно, правда, так нельзя. 

 — Если кому-то понадобится место, тебя потеснят, не беспокойся. Не думай, что получил свой люкс ценой чьих-то неимоверных страданий. 

 — Нет, правда, я так не могу, со мной все слишком носятся... 

 — Ну, и отлично. А ты думал, как в кино, в коридоре на кушетке разместят? — я даже рассердилась немного. 

Люди жалуются, что им недостаточно внимания, а этот ходит тут, гордый, ничего ему не нужно.Он обиделся. Сжался, отвернулся. Ну, а я не придумала ничего лучше, чем обойти его, и надуть с десяток мыльных пузырей прямо в лицо. Думал, отвернулся — значит, спрятался? Как бы не так. Посмотрел он на меня, как на капризную младшую сестру, но через пару секунд все же рассмеялся. 

 Только сейчас я подумала, что Бармалей-старший не то чтобы очень рвался увидеть дорогого сыночка. Серьезно, включи я в больнице героиню, которая не хочет никого беспокоить, я бы обеспокоила всех еще больше — это же надо окольными путями пробиваться. А тут — один скандал и сразу тишина. Несолидно для такого импульсивного папочки... Как он, такой показательно нервный и переживающий, не спалил мне велосипед после того фееричного столкновения? 

 А вот сам Антон тогда решил все же бороться за правду, и эта его жажда справедливости мне совсем не нравилась. 

 Откровенно говоря, вся авария действительно случилась по моей вине — я решила закрепить свой успех в катании без рук. И все было бы не так страшно, если бы я, завидев преграду в виде Антона, свернула. Но я засмотрелась на красивую птичку на дереве, а потому пытающегося спастись от моих талантов, но отчего-то ничего не говорящего маленького Прохорова, я заметила, когда мы были в секундах от столкновения. И, как истинный любитель риска, я просто зажмурилась от страха и взвизгнула, прежде чем влететь в его велосипед. 

 Травм у него было явно больше, но от помощи моего папы он старательно открещивался, бормоча, что если плохо будет, то они дома сами разберутся. А мои разбитые коленки, ладони и многострадальный локоть долго и мучительно промывали и обрабатывали. Дабы хоть как-то себя подбодрить я всю ночь думала о том, что его многочисленные раны будут обеззараживать еще дольше и еще мучительнее. 

 — Из-за тебя все! — я не поняла, в какой момент он появился, но его агрессивный настрой не заметить было невозможно.

 — Нет, это ты в меня въехал! — признавать ошибки я никогда особенно не любила, а уж здесь ситуацию можно рассматривать с разных сторон. 

И даже лучше, если с моей.Я толкнула мальчика в больное плечо с запекшейся кровью. Как он так неудачно приземлился только, бедняга... Сейчас мне очень стыдно, но тогда я боролась за свою честь. Он с шумом втянул воздух, но на этом и все. Мою оскорбленную душу и раненое тело такой подход не удовлетворил. 

 — А почему ты не плачешь? — я толкнула ещё раз, будто пытаясь нащупать кнопку, которая включит слёзы. 

 — А ты чего дерешься? — малыш насупился. 

Ранка закровила, он посмотрел грустно-грустно. Его было очень жалко, но и остановиться я уже не могла.У дедушки в кадетке даже секция есть, где драться учат... Потому что если вдруг кто-то злой, то от него надо отбиться! А этот мальчик злой! 

 — А ты мне не нравишься! — я топнула ножкой. 

 — А что всех, кто не нравится, надо бить? — кровь стекала по руке тоненькой струйкой. 

Я не могла на это смотреть, но и оторваться тоже не выходило.Это я сделала... Ему больно из-за меня... У него кровь из-за меня... Уже второй раз. Это не он злой... Это я злая, да? Добрые никогда так не сделают... А он еще стоит и смотрит... Чего он от меня хочет? Я, вот, хочу к маме... И чтобы у него побыстрее зажило все. Мне страшно...

 — Ты мне совсем не нравишься, — пробормотала я, на что он закрыл плечо ладонью другой руки. — Я не сделаю больше так, не бойся... Хочешь, я маму позову, она тебе промоет, хочешь? 

 — Я сам все промою, — прошипел Антон, но руку все же убрал. Теперь и ладонь тоже в крови... — Из-за тебя уже вторую футболку испачкал за два дня...

 — Это неважно, — я отмахнулась, напряженно всматриваясь в ранку. Пусть ее не будет, пусть ее не будет... — Главное, чтобы все быстро болеть перестало. 

 — Пока ты делаешь все, чтобы не перестало, — пробурчал Антон, а я начала шумно всхлипывать.

 — Чего ты ревешь? 

А я не знала, чего. Просто кровь все не хотела останавливаться и по-прежнему плавно стекала по руке. И в этом виновата была я. Только я... Мама с папой лечат тех, кому больно, а здесь... Пусть он вылечится... Пусть он только вылечится быстрее.

 — К мааме хочууу, — произнесла я сквозь слезы. — Пошли, отведу тебя к маме, — сказал Антон и схватил меня за ладонь. А там ранка. Я и запищала.

 — Что еще? — Бооольно ладошку. — Что ты, я не пойму, до беседки сама не дойдешь пятнадцать метров? — кажется, говорил он это больше себе. Мальчик перехватил меня за запястье и повел. Быстро еще так ходит на своих больных ногах... Но довел. 

— Это ваша дочь. Она ревет. Заберите ее, пожалуйста.

Водитель радостно сообщил, что через полчаса будем на месте. А мне еще по городу минут двадцать ехать... По чужому и незнакомому, где я могу потеряться... Где я обязательно потеряюсь и не найдусь... И некому будет меня найти... А если меня на кастинге обидят? А если на съемках? Тут же вообще никого нет... Зачем я сюда еду? А если съемки еще дальше будут, где-нибудь, где белые медведи? А если я там ни с кем общий язык не найду? Тогда все совсем будет плохо, даже с главной ролью... Мне же тогда даже пожаловаться будет некому...

 Я выскользнула из машины деда, едва не забыв куклу Варю. Мой самый военный родственник из всех захлопнул за моей спиной дверь — мне это до сих пор удается не каждый раз, что уж говорить о детсадовских временах. Мы собирались зайти домой, но мое внимание привлек очень громкий для детей конфликт, сопровождаемый взаимными толчками, которые вот-вот должны были перерасти в драку. Антон выглядел заметно агрессивнее Валеры, и я никак не могла пройти мимо.Пообещав деду ни в коем случае не влезать в эту битву и вернуться через минутку, я ринулась на защиту друга. Антон очень напирал, а Валера выглядел запуганным зверьком, который, как мог, агрессивничал в ответ. 

 — Ты зачем его обижаешь? — без предисловий начала я, встав между мальчиками.

 — Не лезь, пожалуйста, — прошипел Антон. Наверное, он казался себе очень взрослым и серьезным.

 — Нет, буду лезть! — я подпрыгнула на месте от негодования. — Он мой друг, а друзей нельзя бросать...

 — Он здесь не прав... — продолжал играть в большого Антон. 

 А Валера тем временем вообще слился с окружающей средой в своей зеленой, под цвет травы, куртке. Он ничего не сказал, только отступил назад на пару шагов. Антон посмотрел на моего друга с плохо скрываемым отвращением, отчего мое желание защищать стало еще более атакующим.

 — Если бы прав всегда был ты, то друзья бы были у тебя! — прокричала я, максимально приблизившись к его лицу.Он отшатнулся, на какое-то время замолчал, а потом выдал срывающимся, совсем не взрослым голосом:

 — А что те, у кого друзья есть, всегда правы?

 — Да! — с самым уверенным видом ответила я, уже тогда понимая, что говорю полную чушь.

 — Хорошо. Я понял, — и он быстро-быстро ушел. 

 — А что у вас случилось? — я обернулась к замершему в одной позе Валере. 

 — Он... Он... Да он просто так! — ответил мальчик. А я и поверила.

Только я собиралась засомневаться в правдивости слов моего друга, будто бы сейчас это имело какое-то значение, как автобус остановился и все пошли на выход. Вечер, а точнее, утро воспоминаний объявляется закрытым. Ну, здравствуй, город надежды...