Лучшие подружки

Лето выдалось на удивление знойным, и я никак не думала, что в Токио будет настолько жарко, что моя мама со скоростью света соберётся и, взяв меня, первым скоростным поездом отправится к побережью, где закаты алым светом озаряют песок и живёт моя Сана.

Ох, Сана.

Мы познакомились с ней ещё в неосознанном детстве, когда дети не понимают значение общения и дружбы. В первый же день знакомства я угостила её такояки, ну потом всё завертелось: мы вместе росли, внезапно пошли в одну школу, пару раз попадали в один класс, но это не мешало нам общаться. Мы гуляли вместе по городу, исследовали неизведанные места, но потом наши пути разъединились — после смерти матери она перебралась с отцом на побережье, но у нас были номера телефонов друг друга, потому связь и не потерялась.

Я заранее предупредила подругу о том, что мы едем, потому она со своим папой и встретили нас на перроне. Я чуть ли не с визгом набросилась на Сану, а она звучно расцеловала меня в щёки, приговаривая, что у меня вновь появились веснушки, которые будет не замазать ни консилером, ни тональником.

— Ну что, госпожа Хираи, вы уже определились, где будете жить? — мы с Саной не отлипали друг от друга на заднем сиденье, тихо перешёптываясь и хихикая.

— Мы с Момо сняли хорошенький домик у побережья, приходите, я думаю, девочки очень сильно хотят общаться из-за того, что были разлучены, — мама улыбнулась, и я немного оскалила зубы в ответ — хотелось жить буквально рядом с Саной, чтобы мы могли бегать друг к другу, когда сделается скучно.

Оказалось, что мы вообще жили буквально дверь в дверь, и я обняла Минатозаки, сразу принявшись прыгать с ней по кругу, потому что мы обе были рады такому внезапному сюрпризу. Мы же лучшие подружки, родители знают, что для нас ценно время, проведённое вместе, потому мама и подыскала домик рядом, за который мы заплатили достаточно мало, но в нём предоставлялись и водопровод, и электричество, и канализация. Никаких подвохов с ним не было, и тем же вечером мы въехали, сразу принявшись наводить красоту в месте, в котором нам предстояло прожить долгий и жаркий месяц.

Я росла без отца — он ушёл из семьи, когда я была ребёнком, который ещё не понимает, почему мама психует из-за одного упоминания об этом человеке. Лишь с возрастом я поняла, что он думал, что я нагулянная, не его дочь, и это оскорбило меня до глубины маленькой души. Я решила, что никогда больше не буду говорить о человеке, который так предал меня и маму, и с успехом справлялась с этим. У Саны же был папа, который очень сильно её любил и давал много карманных денег, у меня же всегда находилось много монеток, которые я разменивала для того, чтобы купить конфет в автомате и свалить их все в полиэтиленовый пакет.

Весь первый день нашего пребывания мы с мамой обустраивались — распаковывали собранные в чемоданы вещи, ахали на красивый пейзаж за окном, а под вечер решили прогуляться, с интересом оглядывая окрестности. Мы здесь не были никогда, потому всё представляло из себя территорию, которую можно и нужно исследовать, потому я порой уходила дальше, чем надо, но потом возвращалась, дабы мама не чувствовала себя одинокой.

— Я надеюсь, мы проведём потрясающие летние каникулы вместе, — произнесла я, улыбнувшись. Мама любила те моменты, когда я была искренне счастлива, любила, как ребёнок, резвиться вместе со мной, но потом приходила в себя и говорила, что она уже старая для всех этих развлечений.

— Надеюсь, — проговорила она, и сзади нас окрикнул знакомый голос.

Минатозаки Сана была, казалось, везде, где находилась я, и я обрадовалась искренне, обнимая её. Подошёл и её отец, вежливо раскланявшись с моей мамой, и мы впервые были все в сборе.

В общем, мы с Саной думали, что нам уготован самый счастливый летний месяц июль вместе.

Первую неделю мы просто купались в океане, ходили везде вместе и часто ужинали семьями, дабы пообщаться подольше и разбить сумму за еду. Господин Минатозаки шутливо говорил, что я маленькая прожора, а его дочь с этого лишь смеялась и говорила, что меня надо посадить на диету — тогда и бед не будет.

Одним из наших любимейших мест, с которого открывался величественный вид на город и океан, была заброшенная стройка. Сана говорила, что её оставили из-за грунтовых вод и угрозы падения здания, но нас это даже не волновало — мы храбро перелезали через забор-рабицу, миновали колючки и, перепрыгнув через небольшую канаву, оказывались на балках. Потом по залитой крепкой лестнице поднимались на последний этаж, усаживались на пол, свесив ноги в бездну, и смотрели вдаль, порой шутливо друг друга подталкивая к краю. Сана была любительницей пошутить про смерть, и если я в свои восемнадцать хранила в себе спокойствие, то моя лучшая подруга сосредоточила в себе чувства и эмоции, которые искали выплеска.

— Может, действительно похудеть? — проговорила я, закидывая в рот мятную конфету. В наших рюкзаках, когда мы забирались на стройку, неизменно были бутылки с фруктовой водой и сладости, коими мы закупались в ближайшем магазине. Мне очень уж полюбились мятные леденцы, освежающие дыхание, и я неизменно их покупала, как только представлялась возможность. Как-то подруга тоже их захотела, я предложила ей сесть ко мне на колени, чтобы получить конфеты, и она с готовностью это сделала, запуская свою маленькую ручку в полиэтиленовый пакет. Я тогда была в шоке, наслаждалась её близостью и не совсем поняла, когда она ушла от меня.

— Зачем? — кутаясь в зелёную оверсайз-куртку с вышитым сердечком, Сана зевнула. — Не воспринимай шутки как истину в последней инстанции, ты прекрасна такой, какая ты есть, даже со своими милыми щёчками и боками. Была б моя воля, я бы тебя затискала, честное слово. Но... — девушка прочистила горло, — у меня тут есть одна безумная мысль. Я хочу розовую прядь, мне кажется, это будет круто выглядеть на моих волосах.

Обесцвеченные волосы будто сияли в блеске солнца, и я ненароком засмотрелась; мне мама не разрешала красить пряди, из-за чего я дулась, но с помощью фильтров в одном приложении увидела, что мне бы тоже подошёл золотистый или даже белый. Маму, к сожалению, было не уговорить, зато подруге помочь с окраской я могла и считала это за правое дело. Ей папа ничего не запрещал, из-за чего я завидовала её семье, но потом брала себя в руки — зато мне мама даёт много карманных денег, которые я трачу в своё удовольствие, а часть откладываю на одежду, которую хочу купить.

— Я хочу тебе помочь, — проговорила я.

— Правда?! Спасибо! — Сана навалилась на меня, и я чуть не соскользнула вниз, но, чувствуя от неё свежий аромат арбуза, прикрыла глаза, наслаждаясь.

Сана любила массировать мои плечи, когда мы сидели, свесив ноги вниз. Именно в такие моменты мне очень сильно хотелось её поцеловать, насладиться вкусом её губ и сделать так, чтобы она насладилась тоже. Но она любила мальчиков и явно была бы не в восторге от моих мыслей.

— Когда мы будем красить волосы? — спросила я, положив голову на её плечо и вздыхая. Этот арбузный аромат настолько сильно меня пленил, что я не могла выдать цельной мысли, лишь что-то механически говорила.

— Да хоть сейчас!

Мы резво встали и побежали вниз, вскоре преодолевая забор и выбегая на тротуар. Наши эмоции царили над нами, я ощущала счастье, потому и держала подругу за руку, не чувствуя сопротивления.

Мы обе абсолютно не знали, как красить волосы, а потому, лёжа на кровати Саны, посмотрели горы видео об окрашивании в домашних условиях и решили, что превратились в гуру. Кажется, именно в тот момент подруга шутки ради назвала меня своим личным парикмахером, а я решила, что да, пора записаться на курсы.

Розовая прядь получилась у нас не сразу, но я не отчаялась даже тогда, когда Сана устала и начала проклинать себя за стремление сделать в своей внешности что-то новое. Мои руки перепачкались, я сама очень устала, но улыбка моей подруги, когда она смотрела в зеркало, была бесценна.

— Может, тебе тоже сделать розовую прядь? — Сана подошла ко мне опасно близко и начала трогать мои волосы, и я задержала дыхание. — По-моему, это будет выглядеть круто!

— Мы устанем, — я поморщилась, а потом ощутила тепло и тяжесть на плечах — Минатозаки обняла меня, прошептав «Спасибо, Моморин».

А мне большего и не надо.

Наши мысли порой двигались в едином направлении, наверно, потому, что мы хорошо знали друг друга и выросли вместе. Однажды, не сговариваясь, мы пошли в тату-салон, заставив своих родителей подписать разрешение, и вышли оттуда с парными татуировками. У Саны на запястье красовалось солнце, у меня же — луна, и мы смотрели на плёнки, понимая, что будем помогать друг другу с уходом.

— А зачем мы это сделали? — девушка хихикнула, но её хорошее настроение было ничем не затмить, даже непониманием поступка, только что совершённого.

— Не знаю.

— Ладно, зато если придёшь на опознание моего тела, то точно меня узнаешь, — и Сана убежала домой.

Я пила тем же вечером вишнёвую колу, сидя на кухне в одиночестве, — мама пошла в магазин, а я осталась, наслаждаясь тишиной. Нет, мы с мамой не конфликтовали, не мешали друг другу, но порой банально уставали от общества и пребывали в уединении.

Постучали в дверь, и я чуть не поперхнулась напитком, отставляя кружку, а потом направилась в прихожую, открывая замок. Первое, что бросилось в глаза, — грязь на кроссовках, потом короткая джинсовая юбка, куртка с вышитым сердечком, а в самом конце — заплаканное лицо подруги.

— Папа прогнал меня из дома, — проговорила Сана и всхлипнула, — ему не понравилась моя татуировка.

Да, она, без сомнений, преувеличивала, но сейчас для неё было важно, чтобы я приютила её на пару часиков, приласкала, утешила, и я обняла её за талию, заводя в прихожую и помогая ей усесться на мягкий пуфик. Я помогла ей избавиться от кроссовок и привела на кухню, наливая и ей в кружку колу и давая выпить. Всё равно чай не заваривала, а сладкие газы помогут девушке немного освежиться и выдать свои мысли чётко. Мне хотелось присесть к ней ближе, но я останавливала себя, лишь позволив себе прикоснуться к её пальцам.

— Папа сказал, что это пакость, — Сана совсем осунулась, даже вишнёвая кола не спасала положения, но я слушала её и кивала, — и я обязательно должна её свести, как только выпадет возможность. Он сказал, что думал, что будет что-то более осмысленное, чем это.

— Но мы же подростки, — проговорила я, подсаживаясь ближе к подруге, которая достала из кармана куртки стреляную у прохожего сигарету и прикурила, совершенно не заботясь о том, что у нас не было пепельницы. — Он должен нас понимать.

— Он не поймёт, — проговорила Минатозаки.

Я отобрала у неё сигарету, кинув в свою кружку с остатками вишнёвой колы, но девушка не сопротивлялась, лишь как-то сжалась, и я обняла её за плечи.

— Может, отец тебя не любит, — прошептала я, и Сана посмотрела на моё лицо, особенно задерживаясь на губах, — но я любой тебя люблю.

— Ты меня поцелуешь? — вторила мне девушка.

Я не ответила — просто мягко накрыла её губы своими, захватывая в плен, и подруга ответила на поцелуй, погладив меня по тёмным волосам. Мы не ожидали, что наш мятно-вишнёвый поцелуй прервут, мы никак не ожидали, что на кухню придёт моя мама с её папой рядом. Я не знала, какую их реакцию мы бы застали, если бы Сана была парнем, но сейчас всё внутри переворачивалось, ведь моя мама расширила глаза, а ноздри господина Минатозаки опасно раздулись.

— Мама, не смотри, — выдохнула я, краснея.

— Папа, не психуй, — сдавленно выдала Сана, посмотрев через плечо.

Я так хотела сказать «Дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза», но девушку схватили за запястье, на котором не было татуировки, и буквально вывели из дома, не прощаясь. Я лишь видела край её кроссовок в грязи, а мама присела за стол, хватаясь за голову и слегка оттягивая пряди тёмных волос. Конечно, ей было стыдно, и мне вмиг стало стыдно, потому я и убежала в свою комнату, запираясь и задыхаясь от слёз.

Перед срочным отъездом мы виделись с Саной лишь раз — тогда, когда её отец пригласил нас на барбекю. Я с тоской смотрела на розовую прядь, на её солнечную татуировку и совсем не радужное лицо, в глазах застыли слёзы, и она старалась не смотреть на меня.

— Папа запретил мне с тобой общаться, это последний раз, когда мы так с тобой разговариваем, — проговорила Сана, шмыгнув носом. — Он сказал, что мы переедем, сменим номера телефонов и... я не смогу вести свои аккаунты. Но... Моморин... разве из-за простого поцелуя прерывают общение?

Мне было больно, я старалась не смотреть на господина Минатозаки, а потом долго обнималась с Саной, которая осторожно поцеловала меня в щёку и прошептала:

— Вот такой запрет, прощай, увидимся во снах.

На следующий день мы с мамой уехали из приморского городка в жаркий Токио. Впереди была учёба, школа, выпускной класс и поступление в университет, а я хотела вернуться в плюшевые рассветы, что мы с Саной наблюдали на стройке, любоваться её розовой прядью, пить вишнёвую колу и делиться с ней мятными леденцами.

Минатозаки Сана была моей самой первой и самой трепетной любовью. И я знала, что лучше, чем она, у меня никого не будет.