50
И наконец он перестал смаковать и переживать вновь и вновь все те мерзости, которые когда-то совершат. Он был искуплен — по воле Небес и в тот момент, когда было угодно Небесам, искуплен благодаря тем словам, что были вложены в уста Елены.
А теперь... Теперь он должен был что-то вспомнить. Если Елена была права.
О, только бы она оказалась права!
— Что это за место? Вы ранены?
Он ее не узнавал. Он стоял на коленях; она тоже встала на колени рядом с ним.
Он бросил на нее пристальный взгляд.
— Мы молились? Или занимались любовью?
— Дамон, — сказала она, — это я, Елена. Сейчас двадцать первый век, а ты — вампир. — Затем, нежно обняв его и прислонившись к его щеке своей щекой, она прошептала: — Крылья Памяти.
И от ее позвоночника, чуть выше бедер, выросла пара прозрачных, как у бабочки, крыльев — сиреневых, лазурных, иссиня-черных. На них были сложные узоры из крошечных сапфиров и прозрачных аметистов. Пустив в ход мышцы, которыми она никогда раньше не пользовалась, Елена легко двинула их вверх и вперед, пока они, изогнувшись, не закрыли Дамона, как щитом. Он словно бы оказался в тусклой пещере, усеянной по стенам драгоценными камнями.
По аристократическим чертам лица Дамона она видела, что он предпочел бы не вспоминать лишнего. Но новые воспоминания — воспоминания, связанные с ней, уже заполняли его. Он посмотрел на свое кольцо с лазуритом, и Елена заметила, что на его глазах появились слезы. Потом его взгляд медленно остановился на ней.
— Елена?
— Да.
— В меня что-то вселилось и стерло у меня из памяти то, что я делал под его влиянием, — шепотом сказал он.
— Да... По крайней мере я думаю, что так и было.
— И кто-то причинил тебе боль.
— Да.
— Я поклялся либо убить того, кто это сделал, либо сто раз превратить его в твоего раба. Он бил тебя. Он силой взял у тебя кровь. Он выдумывал нелепые байки о том, что еще с тобой сделал.
— Дамон... Да, это правда. Но прошу тебя...
— Я шел по его следу. Найдя его, я был готов его зарезать; был готов вытащить его трепещущее сердце из груди. Или преподнести ему несколько самых болезненных уроков, о которых мне доводилось слышать — а слышал я много историй, — и под конец он поцеловал бы своим окровавленным ртом твою ступню и до конца дней оставался бы твоим рабом.
Все это не шло Дамону на пользу — Елена это отчетливо видела. Его глаза побелели, как у напутанного жеребенка.
— Дамон, я умоляю тебя...
— А сделал тебе больно... я сам.
— Не ты. Ты же сам сказал. Тобой управляло другое существо.
— Ты так испугалась меня, что разделась.
Елена вспомнила про ту первую рубашку-пэндлтон.
— Я не хотела, чтобы вы с Мэттом дрались.
— Ты позволила мне взять твою кровь, когда сама этого не хотела.
На этот раз она не нашла что сказать, кроме «да».
— Я — Боже милосердный — я использовал свою Силу для того, чтобы причинить тебе страшное горе!
— Если ты имеешь в виду жуткую боль, от которой я билась в судорогах, то да. С Мэттом ты обошелся еще хуже.
На экране дамоновского радиолокатора Мэтта не было.
— А потом я похитил тебя.
— Попытался похитить.
— А ты выпрыгнула из машины на полной скорости, только чтобы быть подальше от меня.
— Ты играл в жестокие игры, Дамой. Они велели тебе играть в жестокие игры — и может быть, даже сломать свои игрушки.
— Я искал того, кто вынудил тебя прыгнуть из машины, — я не мог вспомнить ничего, что перед этим случилось. И я поклялся, что выну его глаза и вырву язык, прежде чем он подохнет в жутких мучениях. Ты не могла ходить. Тебе пришлось сделать костыль для того, чтобы идти но лесу, и как раз в тот момент, когда должна была подоспеть помощь, Шиничи завел тебя в ловушку. О да, я его знаю. Ты зашла в смежный шарик и ходила бы там до сих пор, если бы я его не разбил.
— Нет, — спокойно сказала Елена. — Я бы уже давным-давно умерла. Когда ты меня нашел, я задыхалась, помнишь?
— Да. — На мгновение на его лице промелькнула безумная радость. Но тут же вернулся затравленный, испуганный взгляд. — Я был твоим мучителем, твоим палачом, я запугал тебя до полусмерти. Я заставлял тебя вытворять черт знает что с... с...
— Мэттом.
— Господи.
Это действительно было воззвание к Всевышнему, а не просто восклицание, потому что он смотрел вверх, воздев сцепленные руки к небесам. — Я-то думал, что был в твоих глазах героем. Оказалось, что я был презренной тварью. Что теперь? По справедливости, я должен был бы уже лежать мертвым у твоих ног, — он посмотрел на нее широко раскрытыми безумными черными глазами. В них не было никакой иронии, никакой насмешливости, никакой холодности. Он выглядел очень юным, бешеным и отчаявшимся. Если бы он был пантерой, то истерически мотался бы сейчас по клетке, иногда вгрызаясь в прутья решетки.
А потом он склонил голову и поцеловал ее босую йогу.
Елена была в ужасе.
— Я в твоем распоряжении. Делай со мной что захочешь, — сказал Дамон сдавленным голосом. — Можешь приказать мне умереть, не сходя с места. Я наговорил много умного, и оказывается, что чудовище — это я.
И тут он зарыдал. Пожалуй, никакое другое стечение обстоятельств не могло бы вызвать слезы на глазах Дамона Сальваторе. Но он сам загнал себя в угол. Он никогда не нарушал слова, и он дал слово растерзать чудовище — чудовище, которое сделало все это с Еленой. Тот факт, что он находился под чужим влиянием — сначала чуть-чуть, а потом все больше и больше, пока его разум целиком не превратился в одну из игрушек Шиничи, которую можно брать и откладывать, когда заблагорассудится, — этот факт не мог оправдать его преступления.
— Ты знаешь, что я... что я проклят, — сказал он ей так, словно уже сделал первый шаг к раскаянию.
— Нет, не знаю, — сказала Елена. — Потому что я не верю, что это правда. И еще, Дамон, — подумай, сколько раз ты успешно им сопротивлялся. Я не сомневаюсь, что они хотели, чтобы ты убил Кэролайн в ту самую первую ночь, когда ты что-то почувствовал в зеркале. Ты сказал, что ты едва не убил ее. Я не сомневаюсь, что они хотят, чтобы ты убил меня. Ты собираешься это сделать?
Он снова склонился к ее ноге, и она торопливо схватила его за плечи. Видеть его мучения было выше ее сил.
Но теперь Дамон посмотрел направо, потом налево с видом человека, у которого появилась цель. Он крутил на пальце кольцо с лазуритом.
— Дамон! О чем ты думаешь? Скажи мне, о чем ты думаешь!
— О том, что он снова может превратить меня в свою марионетку — только на этот раз кнут будет настоящим. Шиничи... создание такое чудовищное, что твой невинный разум вряд ли может это осознать. И он может взять надо мной власть в любую секунду. Ты уже это видела.
— Не сможет, если ты позволишь мне поцеловать тебя.
— Что? — Он посмотрел на нее так, будто она плохо следила за предыдущим разговором.
— Позволь мне поцеловать тебя — и вытащить из тебя умирающего малаха.
— Умирающего?
— Его смерть становится все ближе каждый раз, когда у тебя хватает сил игнорировать его.
— Он... очень большой?
— Сейчас уже примерно с тебя величиной.
— Хорошо, — прошептал он. — Мне хотелось бы одного — сразиться с ним самому.
— Pour le sport' [Из спортивного интереса (фр.)]? — спросила Елена, продемонстрировав, что прошлое лето, проведенное во Франции, не прошло впустую.
— Нет. Потому что я ненавижу эту тварь. Я с радостью вынесу боль в сто раз сильнее, чем его боль, если только буду знать, что делаю плохо ему.
Елена решила, что надо ковать железо, пока горячо. Он готов.
— Позволишь мне сделать это самой?
— Я уже сказал тебе прежде. Чудовище, причинившее тебе боль, стало твоим рабом.
Ладно. Это они обсудят как-нибудь потом. Елена наклонилась вперед и вскинула голову, едва заметно сжав губы.
Несколько мгновения спустя Дамон, Дон Жуан темноты, понял ее.
Он поцеловал ее очень нежно, словно боясь прижаться к ней слишком плотно.
— Крылья Очищения, — прошептала Елена губами, прижатыми к его губам. Эти крылья были белыми, как нетронутый снег, и ажурными, так что в каких-то места их почти и не было. Они широкой дутой изогнулись над Еленой, блестя переливами, которые вызвали у нее ассоциации с лунным светом на замерзшей паутинке. Они накрыли смертную девушку и вампира сетью, сотканной из алмазов и жемчуга.
— Тебе будет больно, — сказала Елена, сама не понимая, откуда она это знает. Информация, похоже, поступала к ней порция за порцией в тот момент, когда это было нужно. Это было как во сне, когда великие истины открываются сразу, без изучения, и принимаются без удивления.
Именно так она и поняла, что Крылья Очищения найдут и уничтожат чужака внутри Дамона, и что его ощущения при этом будут очень неприятными. Когда стало понятно, что малах не собирается покидать тело Дамона добровольно, Елена сказала, следуя подсказке внутреннего голоса:
— Сними рубашку. малах держится за твой позвоночник; он ближе всего к коже у спины, в том месте, куда он проник. Мне придется вытащить его руками.
— За позвоночник?
— Да. Неужели ты его не чувствовал? Я думаю, сначала, когда он только в тебя залез, это было похоже на пчелиный укус — он быстро просверлил тебе кожу, — а потом каплей слизи прилип к позвоночнику.
— А-а-а. Комариный укус. Да, я его почувствовал. А потом у меня заболела сначала шея, а потом стало ломить все тело. Это значило, что он... рос внутри меня?
— Да. И все больше и больше овладевал твоей нервной системой. Шиничи управлял тобой, как марионеткой.
— Боже милосердный. Как же мне тошно!
— Давай лучше сделаем так, чтобы тошно стало Шиничи. Так ты будешь снимать рубашку?
Молча, как доверчивый ребенок, Дамон снял черную куртку и рубашку. Елена направляла ее движения, и вот он уже лежал у нее на коленях. На черном фоне его мускулистая спина выглядела очень бледной.
— Заранее прошу извинить, — сказала она. — Мне придется вытаскивать его через отверстие, в которое он проник, — а это будет очень больно.
— Вот и хорошо, — проворчал Дамон. Он спрятал лицо в кольцо гибких сильных рук.
— Кончиками пальцев Елена стала щупать его шейные позвонки, пытаясь найти мягкую область, пузырь. Она обнаружила то, что искала, и стала сжимать это ногтями, пока внезапно фонтаном не брызнула кровь.
Она едва не упустила малаха; тот попытался ускользнуть, но двигался слишком медленно, и она снова ухватила его своими острыми ногтями. Наконец Елена надежно зажала его большим, указательным и средним пальцами.
Малах был еще живым и понимал, что происходит, настолько, чтобы пытаться вяло сопротивляться. Но это было похоже на то, как сопротивлялась бы медуза, — вдобавок медуза, которая лопается, когда ты вытаскиваешь ее из воды. Гладкое слизистое существо сохраняло свою форму, пока Елена медленно извлекала его через дыру в коже Дамона.
А Дамону действительно было больно. Елена это чувствовала. Она начала было брать на себя часть его боли, но он выдохнул «Не надо!» так страстно, что она решила — пусть будет, как он просит.
Малах оказался намного крупнее и плотнее, чем предполагала Елена. Видимо, он рос очень долго — маленькая капелька слизи, которая все увеличивалась и увеличивалась, пока не заполнила тело Дамона до кончиков пальцев. Ей пришлось сесть на корточки, потом отодвинуться от Дамона, потом снова вернуться к нему... И вот наконец малах оказался на полу — омерзительная вязкая белая тварь, жалкая пародия на человеческое тело.
— Все?
Дамон задерживал дыхание. Видимо, ему действительно было очень больно.
— Все.
Дамой встал и посмотрел на дряблое, белое, слабо подрагивающее существо, которое заставляло его мучить ту, что была для него дороже всего на свете. Зачем он поднял ногу и с наслаждением стал топтать малаха каблуком ботинок, пока от него не остались только отдельные части, — а потом он стал топтать ногами эти части. Елена поняла: он не хотел пускать в ход Силу, потому что боялся привлечь внимание Шиничи.
Наконец от существа остались только пятна на полу и отвратительный запах.
И тут у Елены закружилась голова — она сама не поняла, почему. Девушка протянула руку к Дамону, он протянул руку к ней, и они опустились на колени, держа друг друга в объятиях.
— Я освобождаю тебя от всех обещаний, которые ты давал, когда находился под властью этого малаха, — сказала Елена. Она умышленно сделала эту оговорку. Она не собиралась освобождать его от обещания заботиться о своем брате.
— Спасибо, — прошептал Дамон, тяжело склонив голову на плечо.
— А теперь, — сказала Елена, как воспитательница в детском саду, которая хочет поскорее переключить детское внимание на что-то новое, — надо придумать, что делать дальше. И держать наш замысел в строгой тайне...
— Мы должны разделить кровь друг с другом. Но постой — сколько ты уже отдала мне сегодня? Ты совсем белая.
— Ты пообещал, что будешь моим рабом. Больше ты не возьмешь ни капли.
— Ты сказала, что освобождаешь меня от обещаний, — а теперь передумала и хочешь оставить меня рабом навсегда? Впрочем, есть вариант попроще. Ты возьмешь немного моей крови.
Так они и поступили, хотя Елена чувствовала легкие угрызения совести — у нее было ощущение, что она предает Стефана. Дамон без лишнего шума сделал себе надрез, а потом началось это — их сознания стали соединяться, сплавляться в единое целое. Чтобы дело было сделано, им понадобилось гораздо меньше времени, чем при общении словами: Елена рассказала Дамону то, что ее друзья выяснили о странной эпидемии, охватившей девочек города Феллс-Черч, а Дамон рассказал Елене все, что ему было известно о Шиничи и Мисао. Елена изобрела план, как защитить остальных девочек, вроде Тами, которые тоже могли быть заражены, а Дамон пообещал, что выпытает у близнецов-китсунэ, где сейчас Стефан.
Наконец, когда уже было нечего больше говорить, а кровь Дамона вернула розовый цвет на щеки Елены, они придумали, как встретятся снова.
На церемонии.
А потом Елена оказалась в комнате одна, а огромный ворон, захлопав крыльями, полетел к Старому лесу.
Сидя на холодном каменном полу, Елена попыталась собрать воедино все, что ей было известно. Неудивительно, что Дамон вел себя как шизофреник. Неудивительно, что он вспомнил, потом забыл, а потом снова вспомнил, что она пыталась убежать именно от него.
Память возвращалась к Дамону, когда Шиничи не управлял им — или, по крайней мере, держал его на очень длинном поводке. Но память эта была непрочной, потому что некоторые из поступков Дамона были настолько чудовищны, что его разум отказывался их признавать. Они стали органичной частью памяти одержимого Дамона, поскольку в состоянии одержимости Шиничи управлял каждым его словом, каждым жестом. А в промежутке между такими сеансами Шиничи внушал Дамону, что он должен отыскать мучителя Елены и убить его.
Для китсунэ Шиничи все это было забавным развлечением, предположила Елена. Для них с Дамоном — адом кромешным.
Ее разум отказывался признавать, что в этом аду затесались кусочки рая. Она принадлежит Стефану, и только Стефану. Точка.
Теперь нужна была еще одна магическая дверь, и Елена не знала, где ее найти. Но тут опять появился мерцающий волшебный огонек. Елена подумала, что этот огонек был последним из магических средств, которые оставила Онория Фелл, чтобы защитить основанный ею город. Елена чувствовала себя виноватой за то, что израсходовала его, — но, с другой стороны, если оно не было предназначено для нее, почему она вообще здесь оказалась?
Чтобы попробовать добраться до самой важной конечной точки, которую только можно было себе представить.
Прикоснувшись к огоньку одной рукой, а другой рукой сжимая ключ, она прошептала что было сил:
— Туда, где я смогу увидеть и услышать Стефана и дотронуться до него.