28
Не успела Мередит открыть рот, как Изабель сказала:
— Значит, и ты тоже? Я слышала, как ты называла его «Джимми». Все вы хотите отобрать его у меня. Все вы, дряни, хотите, чтобы мне было больно. Урусенаи! Сеттаи Урусенаи!
— Изабель! Не надо! Неужели ты не понимаешь, что ты сама делаешь себе больно?
— Я делаю это только для того, чтобы избавиться от боли. А на самом деле боль причиняешь мне ты. Ты втыкаешь в меня иглы изнутри.
Бонни едва не подпрыгнула, но не только потому, что в эту же секунду Изабель яростно ударила иглой. Она почувствовала, что у нее горят щеки. Сердце забилось еще быстрее, чем раньше.
Стараясь не сводить глаз с Мередит, она достала мобильный телефон из заднего кармана брюк, Куда положила его после визита к Кэролайн.
По-прежнему время от времени поглядывая на Мередит, она подключилась к Интернету и торопливо набрала в поисковой строке два слова. Бегло просмотрев пару верхних ссылок, она поняла, что не сможет переварить всю эту информацию даже за неделю — не то что за несколько минут. Но по крайней мере теперь она знала, с чего начинать.
А Мередит тем временем отошла от Изабель.
— По-моему, мы только возбуждаем в ней вражду, — прошептала она, поднеся губы вплотную к уху Бонни. — Ты хорошо рассмотрела ее ауру?
Бонни кивнула.
— Тогда нам, пожалуй, пора уходить отсюда.
Бонни снова кивнула.
— Ты пыталась дозвониться до Мэтта и Елены? — Мередит смотрела на ее мобильник.
Бонни отрицательно покачала головой и повернула мобильник так, чтобы Мередит смогла увидеть слова, которые она ввела в поисковик. Мередит уставилась на них, после чего подняла свои темные глаза на Бонни с видом мрачного узнавания.
Салемскив ведьмы.
— Звучит жутко, но очень похоже на правду, — сказала Мередит. Они были в гостиной в доме Изабель и ждали доктора Альперт. Мередит сидела за красивым столом из какого-то черного дерева с золотым узором и работала за компьютером. — Девочки из Салема — естественно, «ведьмы» — обвиняли людей в том, что те делают им больно. Они говорили, что кто-то щиплет их и «колет иголками».
— Точь-в-точь как Изабель, — кивнула Бонни.
— Еще у них были судороги, и их тела «принимали не мыслимые позы».
— Тогда, в комнате Стефана, у Кэролайн явно были судороги, — сказала Бонни. — А потом она ползала, как ящерица. Если это не называется «принимать немыслимые позы», то я уж и не знаю... Дайка я сейчас попробую.
— Она опустилась на пол и попыталась растопырить когти и колени, как это делала Кэролайн. Ничего не вышло.
— Видишь?
— О господи! — Джим, стоящий в дверях, едва не выронил из рук поднос с едой. В воздухе разнесся резкий запах супа мисо, и Бонни не поняла, то ли от этого запаха почувствовала голод, то ли ей так плохо, что она уже никогда не проголодается.
— Все в порядке, — сказала она, торопливо поднимаясь с пола. — Я просто... хотела кое-что проверить.
Мередит тоже поднялась.
— Это для Изабель?
— Нет, для Обаа-сан... В смысле, для бабушки Иза-тян. Бабушки Сэйту...
— Я уже говорила, называй их так, как тебе удобнее, Обаа-сан, как и Иза-тян, звучит вполне нормально, голос Мередит звучал мягко и уверенно одновременно.
Джиму явно чуть-чуть полегчало.
— Я пробовал покормить Иза-тян, но она бросает подносы в стенку. Она говорит, что не может есть. Что-то ее душит.
Мередит бросила на Бонни многозначительный взгляд и снова повернулась к Джиму:
— Может, я его отнесу? Ты сегодня и так набегался. Куда нести?
— На второй этаж, вторая дверь налево. Если... если она скажет что-нибудь странное, ты не обращай внимания.
— Не буду. А ты побудь здесь с Бонни.
— Ну уж нет, — быстро сказала Бонни. — Я пойду с тобой. — Она сама не понимала, о чьей безопасности беспокоится — своей или Мередит, но в любом случае не собиралась отходить от нее ни на шаг.
Поднявшись наверх, Мередит локтем аккуратно включила свет в коридоре. За второй дверью налево оказалась комната со старой леди, похожей на куклу. Она лежала на середине матраса-футона в самом центре комнаты. Когда они вошли, она села и улыбнулась. От улыбки ее морщинистое лицо стало похожим на лицо счастливого ребенка.
— Мегуми-тян, Бенико-тян, вы пришли меня навестить воскликнула она и поклонилась, не вставая.
— Да, — осторожно сказала Мередит. Она поставила поднос рядом со старушкой. — Мы пришли навестить тебя... миссис Сэйту.
— Не шути так. Почему ты не называешь меня Инари-тян? Ты за что-то сердишься на меня?
— Ох уж эти «тяны». Я думала, что «Тян» — это китайское имя. Но Изабель же японка? — прошептала Бонни за спиной Мередит.
Но женщина, похожая на куклу, несмотря на свою старость, глухой все-таки не была. Она прыснула и по детски прикрыла рот обеими руками.
— Ой, не смешите меня перед едой. Итадатшасу! — Она взяла в руки миску с супом и начала отхлебывать.
— Я думаю, что «тян» — это слог, который прибавляют к имени того, с кем ты дружишь, — как Джимми начинает Изабель «Иза-тян», — громко сказала Мередит. — А «Йита-да-кимасу» — слово, которое произносят, когда начинают есть. А больше я не знаю ничего.
Краешком сознания Бонни уловила, что имена «подружек» бабушки Сайту по случайному совпадению начинаются с «М» и «Б». Но вообще она была занята расчетами — пыталась понять, как расположена эта комната по отношению к комнатам первого этажа — особенно к комнате Изабель.
Прямо над ней.
Маленькая старушка перестала есть и принялась пытливо рассматривать их.
— Нет-нет, вы не Бенико-тян и Мегуми-тян. Я поняла. Но они иногда приходят ко мне в гости. Иногда заходит мой дорогой Набухиро. Другие тоже заходят, но они делают нехорошие вещи, но меня воспитывали при храме — и я знаю, как от них избавиться. — По невинному старческому лицу скользнула тень удовлетворенного понимания. — Коре ни ва кицунэ га карандэ исоу да не, — добавила она.
— Простите, миссис Сэйту, что вы сказали? — спросила Мередит.
— Я сказала, что тут явно не обошлось без кицунэ.
— Ки-тсу-не? — переспросила Мередит.
— Без лисы, глупая девочка, — бодро ответила старушка. — Разве ты не знаешь, что они могут превращаться в кого угодно. Даже в людей. Лиса может превратиться в тебя, и тогда родная мать не отличит ее от тебя — настоящей.
— То есть... лиса-оборотень? — сказала Мередит, но бабушка Сэйту уже стала качаться взад-вперед, глядя на стену за спиной у Бонни. — В детстве мы играли в игру, — говорила она. — Все становятся в крут, а один человек встает в центре с завязанными глазами. Потом мы пели песню: «Уширо но шоунен даре? Кто у тебя за спиной?» Я и своих детей научила играть в эту игру и даже сочинила маленькую песенку по-английски.
И она запела голосом, который мог принадлежать или очень старой, или очень молодой женщине, и все время, что пела, не сводила глаз с Бонни:
Лиса и черепаха бежали, кто быстрее.
Кого из них увидишь ты скорее?
Кто-то станет обед варить
Для того, кто сможет победить.
Кто будет первым, кто — отстанет?
Кто за твоей спиною встанет?
Кто суп из черепахи стал варить?
И кто готов тебя схватить?
Бонни почувствовала у себя на шее горячее дыхание. Тихо ахнув, она обернулась всем телом — и заорала. Заорала.
Там была Изабель. Кровь с нее капала на циновки, устилавшие пол. Каким-то чудом она ухитрилась проскользнуть мимо Джима и пробраться в полутемную комнату наверху так, что никто ее не увидел и не услышал; И вот она стояла здесь, похожая на какую-то изуродованную королеву пирсинга — или воплощенный кошмар всякого, кто делал пирсинг себе. На ней были только очень короткие трусики — и больше ничего, если не считать пятен крови и множества каких-то колец, штифтов и игл, вдетых в дырки, которыми она истыкала собственное тело. Она сделала себе пирсинг во всех местах, где в принципе можно делать пирсинг, и еще в нескольких, совершенно неожиданных. Каждое отверстие было неровным, каждое кровоточило.
Ее дыхание было теплым, зловонным и тошнотворным, как запах тухлых яиц.
Изабель высунула розовый язычок. Нет, он не был проколот. С ним произошло кое-что похуже. Каким-то острым инструментом Изабель разрезала эту длинную мышцу вдоль, так что он стал раздвоенным, как у змеи.
Розовый раздвоенный язык лизнул Бонни в лоб.
Бонни потеряла сознание.
Мэтт медленно вел машину по почти неразличимой полосе. Он заметил, что на дороге не было никаких знаков, которые бы на нее указывали. Машина миновала пологий подъем, после которого был крутой спуск, ведущий к небольшому расчищенному участку.
— Держись подальше от колдовских кругов, — сказала Елена нараспев, как будто что-то цитировала. — И от старых дубов.
— Ты о чем?
— Останови машину.
Мэтт остановил машину, Елена вышла и встала в середине поляны.
— У тебя нет ощущения, что мы оказались в колдовском мире?
— Не знаю. Куда побежал этот рыжий зверь?
— Куда-то сюда. Я его видела!
— Я тоже — и ты заметила, что он крупнее лисы?
— Да. И меньше волка.
Мэтт с облегчением вздохнул.
— Бонни мне не поверила бы. А заметила, как быстро он бежал?
— Ни одно существо в нашем мире не может двигаться с такой скоростью.
— То есть ты все-таки считаешь, что нам примерещилось? — едва не заорал Мэтт.
— Нет, я говорю, что мы видели существо не из нашего мира. Вроде того жука, который на тебя напал. Или тех деревьев. Существо, не подчиняющееся законам нашего мира.
Они так и не смогли найти этого зверя, как ни старались. Между деревьями плотной стеной стояли заросли кустарника, но там не было ни просвета, ни убежища, ни следов того, что кто-то там проскочил.
Солнце медленно клонилось к закату. На поляне было красиво, но она не представляла для них никакого интереса.
Мэтт собрался повернуться к Елене и сказать ей об этом, как вдруг увидел, что она быстро выпрямилась, словно ее что-то встревожило.
— Что слу... — Он проследил за ее взглядом и осекся.
Обратный путь перегородил желтый «феррари».
По дороге сюда им не попадался желтый «феррари». На полосе вообще хватило бы места только для одной машины.
И все-таки тут стоял «феррари».
За спиной Мэтта хрустнула ветки. Он обернулся:
— Дамон!
— Вы ждали кого-то другого? — Круглые рей-бэпы полностью закрывали его глаза.
— Мы не ждали никого, — раздраженно ответил Мэтт. — Мы просто повернули сюда.
Елена вспомнила: последний раз Мэтт видел Дамона, когда того выгнали из комнаты Стефана, как побитую собаку. Тогда Мэтт хотел дать ему кулаком по физиономии. Она буквально ощущала, что сейчас он хочет того же самого.
Но сейчас Дамон явно был не таким, как тогда, когда уходил от Стефана. Елена чуть ли не кожей ощущала, как от него, подобно тепловым волнам, исходит ощущение угрозы.
— Я понял. Это — твой частный утолок земли, и возделывать его ты будешь сам, — перевел Дамон, и в его голосе послышались заговорщические нотки, что очень не понравилось Елене.
— Нет! — рявкнул Мэтт. Елена поняла, что ей придется позаботиться о том, чтобы он не наговорил лишнего. — Как у тебя вообще язык повернулся? Елена принадлежит Стефану.
— Я бы сказала — мы принадлежим друг другу, — уточнила Елена.
— Ну конечно, конечно, — сказал Дамон. — Одно тело, одно сердце, одна душа. — Елене показалось, что на мгновение там, за рей-бэнами, промелькнуло какое то... убийственное выражение.
Впрочем, внезапно Дамон заговорил совсем другим голосом — ровным, мурлыкающим:
— Но тогда почему вы здесь вдвоем? — Он говорил, повернув голову к Мэтту и следя за каждым его движением, как хищник, выслеживающий жертву. Все его поведение было гораздо подозрительнее, чем обычно.
— Мы увидели какого-то рыжего зверя, — сказал Мэтт быстрее, чем Елена успела его остановить. — Примерно такого же, как я видел перед аварией.
По рукам Елены вверх-вниз бегали мурашки. Почему-то ей показалось, что Мэтт зря это сказал. Они стояли в полумраке тихой поляны посреди хвойного леса, и ей вдруг стало очень страшно.
Она до предела напрягла свои недавно обретенные органы чувств, напрягла до того, что они, словно газовое платье, раздались вокруг нее, — и почувствовала, что и здесь творится что-то неладное, только ей никак не удается понять, что именно. И одновременно она заметила, что по большому диаметру вокруг них умолкли птицы.
А больше всего ей стало не по себе после того, как она обернулась, обернулась именно в тот момент, когда перестали петь птицы, и увидела, что Дамон тоже обернулся, чтобы посмотреть на нее. Темные очки не давали ей понять, о чем он думает. Остальная часть его лица превратилась в непроницаемую маску.
«Стефан», — тоскливо подумала она, чувствуя себя совершенно беспомощной.
Как он мог покинуть ее — покинуть, когда кругом творится такое? Не предупредив, не рассказав, куда он собирается, не оставив никаких способов связаться с ним... Может быть, ему это и казалось правильным — ведь он так боялся превратить Елену в существо которое ненавидел в самом себе. Но оставлять ее с Дамоном, когда Дамон в таком настроении, а от ее прежних сил не осталось и следа...
«Сама виновата, — подумала она, запретив себе жалеть себя. — Кто вечно нудил: „Вы же братья, вы же братья"? Кто убеждал Стефана, что Дамону можно доверять? Сама заварила кашу, сама ее и расхлебывай».
— Дамон, — сказала она, — я искала тебя. Хотела кое-что узнать... про Стефана. Ты знаешь, что он ушел от меня?
— Конечно. Я так понял, для твоего же блага. Поручил мне охранять тебя.
— Значит, ты видел его позавчера ночью?
— Конечно.
И — конечно — даже не попытался его остановить. Разумеется — ведь для тебя это такое везение, подумала Елена. Как же ей хотелось, чтобы к ней вернулись способности, которыми она обладала, когда была духом! Она не хотела этого сильнее, даже когда поняла, что Стефан действительно бросил ее, и она, став человеком, не может его найти.
— Ясно. Просто я не разрешала ему уходить от меня, — сказала она ровным голосом, — ни для моего собственного блага, ни почему-либо еще. Я собираюсь вернуть его — но сначала мне надо знать, куда он ушел.
— Ты спрашиваешь меня?
— Да. Прошу тебя, Дамон. Я должна его найти. Он мне нужен. Я... — Ее голос стал прерываться, и она подумала, что надо быть построже к себе.
И именно в этот момент она услышала, что Мэтт едва слышно шепчет ей:
— Елена, перестань. По-моему, мы только злим его еще больше. Посмотри на небо.
Елена и сама почувствовала то, о чем он говорит. Деревья вокруг, казалось, наклоняются к ним, они потемнели, стали угрожающими. Елена медленно подняла голову и посмотрела вверх. Над головой собирались серые облака, они громоздились друг на друга, перистые уступали место кучевым, они превращались в грозовые — и все это происходило прямо над той точкой, в которой они стояли.
А на земле стали образовываться маленькие вихри, которые поднимали вверх горстки сосновых игл и свежие зеленые летние листья, сорванные с молодых деревьев. Елена никогда раньше не видела ничего подобного. Поляна заполнилась сладким и одновременно чувственным ароматом — ароматом экзотических масел и долгих, темных зимних ночей.
Эти вихри поднимались выше, и сладкий аромат окружал ее, смолистый и душистый, все плотнее и плотнее, пока она не почувствовала, что он пропитывает всю ее одежду и впечатывается в самую ее плоть. Она смотрела на Дамона и думала о том, что ввязалась в дело, оказавшееся ей не по зубам.
Она не сможет защитить Мэтта.
Стефан написал в моем дневнике, чтобы я доверяла Дамону. Стефан знает его лучше, чем я, в отчаянии думала она. Но мы оба знаем, чего Дамон на самом деле хочет. Чего он хотел всегда. Меня. Мою кровь...
— Дамон, — начала она мягко — и осеклась. Глядя в сторону, он вытянул по направлению к ней руку ладонью вперед.
Подожди.
— Я должен кое-что сделать, — сказал Дамон вполголоса. Он наклонился, двигаясь с непринужденной и экономной грацией пантеры, и поднял обломок какой-то ветки, на вид — ветки виргинской сосны. Он покачал ею в воздухе, словно стараясь оценить ее вес и то, насколько удобно ею управлять. Она стала больше похожа на веер, чем на ветку.
Теперь Елена смотрела на Мэтта, стараясь вложить и этот взгляд все свои чувства, главным из которых было чувство вины — вины за то, что она втянула его это, вины за то, что она не выпускала его из круга самых близких друзей, чья жизнь оказалась так тесно связанной со сверхъестественным.
«Теперь я, кажется, начинаю понимать, что чувствовала Бонни весь последний год», — подумала Елена, которая видела, что происходит, и могла предсказать, что случится дальше, но не имела ни малейшей возможности на что-либо повлиять.
Мэтт, вертя головой, украдкой пробирался к деревьям.
Не надо, Мэтт. Не надо. Не надо!
Он не понял, в чем дело. Впрочем, она тоже ничего не поняла — она лишь чувствовала, что деревья держатся поодаль только потому, что здесь стоит Дамон. Если бы они с Мэттом попробовали углубиться в лес, если бы они шагнули за пределы поляны или просто пробыли бы на ней подольше... Мэтт увидит у нее на лице страх, и на его лице отразилось мрачное понимание. Они в ловушке.
Разве что...
— Поздно, — отрезал Дамон. — Я уже сказал: мне надо кое-что сделать.
Он явно нашел то, что искал. Он поднял палку вверх, немного покачал ею и резким движением опустил вниз и в сторону.
Скорчившись от боли, Мэтт упал на землю.
Он и представить себе не мог, что на свете бывает такая боль: она шла словно бы изнутри его собственного тела, но отовсюду — от каждого органа, каждой мышцы, каждого нерва, каждой кости, и всюду боль была разной. Мышцы болели и были охвачены спазмами, как будто были напряжены до предела, но что-то заставляло их напрягаться еще сильнее. Внутренние органы пылали. В животе орудовали ножи. Кости болели так, как болела его рука, когда он ее сломал, — ему было девять лет, и машину, которую вел его отец, ударила в бок другая машина. А нервы... Если бы на нервах стоял переключатель с отметками «удовольствие» и «боль» — в его случае выключатель был повернут на «адскую мужу». Прикосновение одежды к коже было невыносимым. Циркуляция воздуха вызывала агонию. Мэтта хватило на пятнадцать секунд — потом он потерял сознание.
— Мэтт!
А Елена тем временем словно окаменела: все ее мышцы были блокированы и не могли пошевелиться, как ей казалось, целую вечность. Потом они внезапно снова стали ее слушаться, и она побежала к Мэтту, приподняла его голову, положила ее себе на колени, посмотрела ему в глаза.
Потом она подняла взгляд.
— Зачем, Дамон? Зачем? — Вдруг она поняла, что Мэтт без сознания, но все еще продолжает корчиться от боли. Кричать нельзя — надо говорить, но говорить веско: — Зачем ты это делаешь? Дамон! Прекрати.
Она оглядела фигуру молодого человека в черном — черные джинсы с черным поясом, черные ботинки, черная кожаная куртка, черные волосы — и эти чертовы рей-бэны.
— Я уже сказал, — небрежно ответил Дамон. — Мне надо кое-что сделать. Полюбоваться. Мучительной смертью.
— Смертью? — Елена посмотрела на него, не веря своим ушам. Она стала собирать всю свою Силу — это так легко и получалось само собой еще несколько дней назад, когда она не умела говорить, и на нее ее действовал закон всемирного тяготения, — и стало так трудно и непривычно сейчас.