Глава 9: "Триумф и тайны"
Вот твой текст без звёздочек:
---
Прямой эфир шел на миллионы экранов по всей стране. Камеры передавали каждое движение, каждую эмоцию.
И вдруг — скрежет. Громкий, режущий слух, как удар ножом по струне.
Микрофон заскрипел, прервав трансляцию. Люди в зале вздрогнули. И он ворвался.
Марк Седых.
Лицо перекошено, глаза налиты кровью, в руке — мятый лист бумаги с гербом суда. Он шел сквозь ряды, словно шторм, пробивая путь ненавистью.
— Волков! — завизжал он, почти фальцетом. — Ты украл мою семью!
Камеры дружно повернулись, как один живой организм. Репортёры задышали быстрее.
Дмитрий опустил руку на плечо сына, спокойно наклонился, поставил его на пол и медленно выпрямился. Его взгляд стал ледяным, но походка — стальной. Он шагнул вперёд и стал между Алисой и Марком, как щит.
— Ты сам отказался от них, когда оформил страховку на собственного сына.
Гром в зале.
Кто-то выронил ручку. Кто-то ахнул вслух. Несколько камер навели зум.
Алиса вздрогнула, как от пощёчины. Руки, будто по собственной воле, обхватили живот. Тошнота снова подступила — это было уже третье утро подряд. Но не от волнения. Не от страха.
От новой жизни.
Саша, пока весь зал дышал разрядом, потянул Дмитрия за рукав и поднял к нему серьёзный взгляд:
— Пап, а когда мы пойдём на тренировку? Ты обещал!
Марк заржал. Иначе не назвать. Истерично, надтреснуто.
— Тренировку?! — он размахивал бумагой, будто это была сабля. — Я подам в суд за...
— Хватит. — Голос Дмитрия был ровный, как плита бетона.
Он поднял сына на плечи, прямо перед вспышками, перед всей страной.
— Первая тренировка — сегодня. А теперь прощай, Марк.
Охрана подоспела вовремя. Два крепких охранника взяли Седыха под руки, будто уводили не бизнесмена, а пойманного лгуна. Он вырывался, плевался, кричал что-то о правах и прессе.
Но камеры уже не смотрели на него.
Они были прикованы к мужчине, который держал на плечах сына.
К женщине, стоявшей рядом с руками на животе и глазами, полными света.
Чемпион.
Семья.
И скандал, в котором победу одержала правда.
Отель.
Поздний вечер. За окнами вновь пошёл дождь — будто небеса решили сопровождать каждый их поворот жизни аккомпанементом из капель. Но на этот раз — без грозы. Просто фон, фоновая музыка к слишком важному разговору.
В номере было тихо.
Саша спал, свернувшись с плюшевым динозавром под боком, уткнувшись лбом в подушку.
Алиса сидела у окна, накинув на плечи мягкий плед. Пальцы вцепились в кружку с остывшим чаем, но она даже не заметила, когда он перестал быть горячим.
Дмитрий вышел из душа, вытирая волосы полотенцем, и замер, увидев её.
Она не смотрела на него. Только в дождь.
Это был плохой знак.
— Алиса?.. — голос его был осторожным. Слишком осторожным для чемпиона, который мог снести оппонента одним ударом.
Она обернулась. Глаза — не растерянные.
Глаза — ясные.
Слишком ясные.
— Нам надо поговорить, — сказала она.
Он подошёл, присел перед ней на корточки, положил руки ей на колени.
— Только не говори, что ты опять утаила что-то важное, — попытался он улыбнуться, но губы дрогнули.
Она тоже улыбнулась. Удивительно нежно. И страшно одновременно.
— Не утаила. Просто... ждала момента.
— Я слушаю. Всё. — Он сжал её колени сильнее, будто хотел физически удержать её от ухода, от перемены, от боли.
Алиса глубоко вдохнула. Поставила кружку. Положила руки на его.
— Я беременна.
Секунда.
Потом ещё одна.
Третья.
Он не моргнул. Даже не дышал.
Только смотрел.
Как будто слова не прошли через ушной канал, а застряли где-то между реальностью и тем, что невозможно.
— Ты... что? — тихо. Как будто слово «беременна» имело десять значений, и он не знал, какое выбрать.
— У нас будет ребёнок, Дима. Второй. — Она сказала это просто. И всё стало на своих местах. И всё снова дрогнуло.
Он выпрямился резко. Развернулся. Прошёл к стене. Уперся ладонями. Замер.
Тишина затянулась.
— Дима?..
— Дай секунду, — хрипло. — Просто... дай.
Она встала. Подошла. Коснулась его спины.
— Ты злишься?
Он обернулся. И впервые — впервые за всё время — в его глазах было что-то почти ребёнкино. Настоящее. Без маски. Без гнева. Только одно чувство.
— Я... счастлив.
А потом — хриплый смех. Настоящий. Обессиленный. Он прижал её к себе. Обнял так, будто боялся, что она исчезнет.
— Ты понимаешь, что мне теперь придётся купить дом побольше? И машину с семью креслами? И... **ещё одного динозавра?**
Она засмеялась. Сквозь слёзы.
— Не забудь про манеж. И кроватку. И памперсы. И... ночные крики.
— Да хоть оркестр из криков. Лишь бы вы были рядом.
Он опустился на колени и, не раздумывая, приложился к её животу губами.
— Эй, малыш. Здесь твой папа. Да-да, этот, с пояском чемпиона и ушами, которые плохо воспринимают новости.
Алиса запустила пальцы в его волосы.
— Ты справишься?
— Нет. — Он поднял взгляд. — Мы справимся. Всей командой.
За стеной зашуршало одеяло.
— Маам... где папа?..
Они оба рассмеялись. И уже знали ответ.
Папа — здесь.
Теперь — навсегда.
Ночь окутала больничную палату глухой тишиной, прерываемой лишь равномерным гудением аппаратов. Алиса лежала, безжизненно уставившись в белый потолок, где трещины и пятна казались ей непрошеными свидетелями её внутренней пустоты. Пальцы её сжимали простыню так сильно, что костяшки побелели, будто в борьбе с невидимой болью, которая уже не рвала плоть, но жгла душу.
Боль — она ушла. Ушла, оставив после себя зияющую бездну. Пустоту, куда не проникал ни свет надежды, ни теплота воспоминаний.
Дверь тихо скрипнула, и в проёме появился Дмитрий. Его глаза — красные, опухшие, как после изнурительного боя, в котором не было победителей. Взгляд его метался между отчаянием и бессилием.
— Алиса... — голос его дрожал, словно тонкая нить, вот-вот оборвётся.
Она не повернулась. Лицо, скрытое в тени, казалось каменным.
— Уходи.
Он сделал шаг вперед, но остановился. Не решался переступить ту невидимую грань отчуждения.
— Я сказала, уходи! — её голос сорвался в хриплый крик, и слёзы, долго сдерживаемые, прорвались бурным потоком, омывая щеки горькими реками.
Он приблизился и осторожно обнял её. Его объятия были крепкими и нежными одновременно, но она не могла принять этот покой. В порыве отчаяния била его кулаками по спине, рыдая безудержно:
— Я не... не уберегла...
— Тихо, — он прижал её голову к своей груди, где билось разбитое, но всё ещё живое сердце. — Это не твоя вина.
В соседней комнате тихо спал Саша, безмятежный в своей детской мечте о сестрёнке, которая теперь разбилась вдребезги, рассыпавшись в прах вместе с их надеждами.
Палата наполнилась холодом утраты и безмолвной скорбью, в которой каждый вдох казался непосильным бременем.
Зал «Мегаспорт» гудел, словно огромный зверь, в предвкушении главного события вечера. Тысячи глаз прикованы к рингу, воздух пропитан напряжением, нервным треском камер и едва сдерживаемым азартом толпы.
Дмитрий вышел на свет прожекторов с пустым взглядом. Его привычная холодная концентрация рассыпалась, словно стекло, и вместо выверенной стратегии в каждом его движении бушевала слепая ярость — зверь, который забыл дорогу домой.
Первый раунд.
Он ворвался в бой, не щадя сил, нанося серию хуков, разрывая воздух вокруг. Защиты — почти нет, лишь удар за ударом, летящим вслепую. Соперник с трудом успевал блокировать, удивлённый этой необузданной атакой.
Второй раунд.
Бой превратился в грубый клинч. Дмитрий, измотанный, промахнулся, и в ответ получил апперкот, который с глухим звуком вонзился в его челюсть. Кровь тут же потекла из разорванной брови, словно метка боли и поражения.
Третий раунд.
Он уже не слышал подсказок тренеров, не замечал сигналов рефери. В его мире существовал только один путь — бить, как зверь в тупике, упрямо и жестоко. Но даже эта ярость не спасла: рефери вынужден был остановить бой.
Технический нокаут.
Первое поражение за десять лет.
В раздевалке Дмитрий с грохотом разнес вдребезги скамейку, не сдержавшись. Чемпионский пояс, символ его власти, полетел к стене и с громким ударом упал на пол.
Сергей Петрович молча наблюдал, потом, тяжело вздохнув, произнёс:
— Ты проиграл не ему. Себе.
Алиса не пришла на бой.
Она сидела дома, словно затерянная тень, глядя в промокшее окно, где город казался чужим и холодным. За дверью спальни тихо раздался робкий стук — Саша.
— Мама... я проголодался...
Тишина.
— Мама?
Она не ответила. Не повернулась.
Прошёл час. Дмитрий вернулся. В прихожей застыл, увидев Сашу, спящего в углу дивана с пустой тарелкой на коленях.
Его кулаки сжались, пальцы побелели от напряжения.
Он распахнул дверь спальни, голос его рвал тишину:
— Ты даже его кормить перестала?!
Алиса медленно подняла глаза. Пустые, как бездна.
— А ты даже проиграть не смог красиво.
Мгновение — и мир вокруг застыл.
Тишина.
Разруха.
Всё рухнуло — стены, слова, надежды.
И они остались в этой пустоте, где некогда жили любовь и вера.
Старое кладбище встретило их холодом и тишиной, словно забытый мир, где время остановилось и память растворилась в холодном рассветном воздухе. Туман лениво стлался по земле, затягивая капли росы в серебристое покрывало, по которому смущённо пробивались первые лучи солнца.
Дмитрий буквально втащил Алису за руку, не щадя её слабостей и сопротивления. Она спотыкалась о мокрую траву, босые ноги казались ледяными иглами, но он не останавливался, словно движимый железной волей, словно влекомый тяжестью прошлого.
— Ты совсем сдурела, — рычал он, словно зверь, обнажающий зубы, когда они остановились перед скромным гранитным камнем. — Посмотри.
На камне вырезали слова, простые и горькие:
«Волков Игорь Николаевич. Отец, тренер, воин.»
Алиса замолчала. Её дыхание стало прерывистым, сердце билось так громко, будто пытаясь прорваться наружу.
— Он умер, когда мне было шестнадцать, — голос Дмитрия затрясся от боли, и он сжал её запястье так сильно, что кости заскрипели. — Рак. И знаешь, что он сказал перед смертью?
Вокруг повисла такая тишина, что даже ветер замер в ожидании.
— «Живи. Не закопай себя вместе со мной.»
Первая слеза медленно скатилась по щеке Алисы, оставляя следы на бледной коже.
— Я... не могу... — шептала она, словно сама себе, цепляясь за хрупкую нить надежды.
— Можешь! — рыкнул Дмитрий, потрясая её, заставляя вздрогнуть, — у тебя есть сын, который прямо сейчас плачет дома, потому что его мама умерла, хотя дышит.
Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись в безудержном рыдании.
Дмитрий отпустил её руку, голос стал неожиданно тихим, проникновенным, почти сломленным:
— Мы похоронили одну жизнь. Не хорони всю семью.
Ветер подхватил желтые листья и унёс их над могилами, словно желая унести и боль, и память, и тишину.
Алиса упала на колени. Впервые за долгую неделю она заплакала по-настоящему — не скрываясь, не сдерживая, отпуская всю горечь, всю потерю, всю боль.
Дмитрий не тронул её.
Он просто стоял рядом, как скала — надежная, молчаливая, вечная — пока она не выплакала всю свою душу.