Полное собрание сочинений

Войдя в вестибюль электрокорпуса, я буквально нос к носу столкнулся с Ампировым.

— Здравствуйте, Валентин Аркадьевич.

— Доброе утро, Гена. У Вас что сейчас?

— Сейчас — ничего. Я имею в виду, занятий нет. Хотел поработать по науке. Над функциональной схемой авторегистратора тружусь.

— Тогда пойдем со мной. Мне Вас сам Бог послал. На стройке нашего многострадального радиокорпуса меня ждет прораб. Мне нужна поддержка. И вообще взгляд со стороны.

Слово начальника — закон для подчиненного. Я повернул в обратную сторону, и мы вышли на воздух. Конечно, жаль было терять время на пререкания с прорабом, когда еще со вчерашнего вечера меня охватило рабочее настроение. Возникли новые идеи, и не терпелось детально прорисовать на миллиметровке все временные диаграммы, чтобы проверить, действительно ли возможны те алгоритмы, которые мне представлялись наиболее удачными и не давали покоя со вчерашнего вечера.

Навстречу нам неслись толпы студентов, спешивших на занятия. Яркое апрельское солнышко и запах весны бодрили и наполняли душу какой-то необыкновенной энергией. Хотелось чего-то необычного, впечатляющего.

Я знал, что после визита на стройку вчера вечером шеф нервничал по поводу, как ему представлялось, неправильной установки свай. Шорина вчера сказала, что прораб относится к работе самым безобразным образом, как будто строит не учебно-научное здание, а какой-то колхозный свинарник или, в лучшем случае, коровник. И что если его не одернуть сейчас, через неделю будет поздно. Потому что сваи пока еще можно переустановить, а потом, когда будут положены перекрытия, разбирать конструкцию никто не станет. Она артистически показала, как возмущался шеф, при этом изобразила, как он размахивал руками и какие употреблял при этом выражения, намекая на наличие в них «слегка ненормативных». При этом она саркастически смеялась, темпераментно сжимая кулаки и стуча по столу.

Настроение шефа в настоящий момент вполне соответствовало тому представлению, которое сложилось у меня после вчерашних шоринских комментариев.

— Гена, Вы должны объективно сказать, прав я или нет. Я просто уверен, что там косо установлена свая. Это видно невооруженным глазом! А этот Тугун — прораб — издевается надо мной! Петрушку из меня делает! Нагло утверждает, что свая стоит строго вертикально. Сами сейчас увидите и скажете.

Несколько шагов мы прошли молча. Потом шефа снова понесло.

— Я с этой стройкой сна лишился! А эти строители такие наглые — в глаза смеются! При этом на черное говорят — белое! Порой я уже думаю, или я ненормальный, или прораб, или мы оба. Будете третейским судьей. Вот, смотрите. Уже отсюда видно, что вон та свая, слева которая, стоит косо! Как вы считаете?

— Пожалуй, да. Мне тоже кажется, что она немного наклонена влево. Я ориентируюсь по краю здания кафедры техники высоких напряжений, — сказал я.

— Вот, — оживился Ампиров, — и Вы тоже так считаете! А они мне пытаются втереть очки. Элла Шорина также это заметила.

Мы обошли заграждение и оказались на стройплощадке. Бульдозер уже пыхтел вовсю, ровняя площадку на заднем плане. Грохотал компрессор, сварщики варили арматуру. Справа самосвал ссыпал гравий. Ампиров посмотрел на часы.

— Вот, уже начало одиннадцатого — их никого нет. Как всегда! Аристократы хреновы! А договаривались на десять, он сам назначил это время. Посудите, Гена, можно ли так работать? — пыхтел он, как паровоз.

Я счел его вопрос риторическим и молчал, наблюдая за процессом строительства.

— Чего же Вы молчите? Я что, не прав? Можно ли так работать, Гена?

— Подождите, Валентин Аркадьевич, не гневитесь. Вон они, кажется, идут. Двое. С папками. Они?

— Где? А, да. Наконец-то, — он посмотрел на часы.

— Опаздываете, друзья! Мы вот с коллегой уже уходить собрались, да побоялись, что вы так и оставите косую сваю, как есть! — сказал он, не поздоровавшись.

К нам не спеша подошли строители. Один был высокий, дородного телосложения, круглолицый и толстощекий с мощными выдающимися вперед черными усами. Как у лихого боцмана времен первой мировой. Он был без головного убора, и его тяжелая черная шевелюра чуть спадала на высокий лоб, придавая его лицу выражение незыблемой твердости характера и какой-то непоколебимой уверенности в себе. Черные, как угли глаза смотрели весело и даже несколько задиристо. Другой — среднего роста, сухощавый, прямой, как жердь, с впалыми щеками и глубоко сидящими серыми глазами. Аккуратно застегнутая кожаная куртка и темно-синий берет, надетый слегка набекрень, подчеркивали строгость выражения его лица. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это человек недюжинного интеллекта и знающий себе цену.

— Здравствуйте, Валентин Аркадьевич! Что это Вы с утра раннего уже скандалить начинаете? — шутливо сказал усач.

— Здравствуйте, Валентин Аркадьевич! — поздоровался его спутник с подчеркнутым достоинством.

— Здравствуйте-здравствуйте! Вот, знакомьтесь. Мой коллега. Старший преподаватель Очерет Геннадий Алексеевич. Он у нас и научную работу ведет. Так сказать, заинтересованное лицо первой степени. Это ему в первую очередь в новом корпусе работать. Вот он и проявляет к нему не последний интерес. Можно, говорит, Валентин Аркадьевич, с вами на стройку сходить? Хочу посмотреть, скоро ли мы на новом месте трудиться будем. Вот шли мы сюда, а Геннадий Алексеевич и говорит: «Вам не кажется, Валентин Аркадьевич, что вон та свая косо стоит»? Я говорю, что мне это удивительно. Мол, начальство утверждает, что стоит она прямехонько — хоть сейчас по отвесу проверяй. А он свое — косо стоит свая, и все. Вот и поясните нам, пожалуйста, уважаемый Иван Никанорыч, у нас что, у обоих дефект зрения, психики или и того, и другого? Да, забыл представить. Простите, Геннадий Алексеевич. Иван Никанорович Тугун, прораб. А это, — указал он на сухощавого, — Николай Федорович Михалев, начальник участка.

Мы пожали друг другу руки.

— Валентин Аркадьич, Вы до сих пор не верите, что все в пределах допуска? — спросил Тугун.

— Какого там, извините, на хрен, допуска, если даже невооруженным глазом всем видно, что свая стоит косо! Гена, так?

— По-моему косо, — поддержал я своего шефа, чувствуя себя совершенной марионеткой, клоуном в этом спектакле без репетиции и режиссуры.

— Валентин Аркадьич, существуют нормы допуска, которых мы обязаны придерживаться при монтаже здания. Абсолютно вертикально установить невозможно. Вы, как ученый, лучше меня это знаете.

— Зачем вы, Иван Никанорыч, начинаете разъяснять нам, что дерево деревянное, а черное — это белое?

— Это вы, Валентин Аркадьич, хотите убедить меня в том, что я не специалист своего дела. Я вам говорю, все в пределах допуска, а Вы мне пытаетесь доказать обратное. Что я, жулик какой-нибудь? Первый год на стройке работаю, что ли? Я отвечаю за свои слова, — возмущался прораб.

— Иван Никанорыч, мы же взрослые люди! Зачем делать из меня дурака? «Вы не специалист», — говорите Вы мне. — Да чтобы видеть, что свая стоит косо, не нужно быть никаким специалистом! Спросите у кого угодно, ровно ли стоит свая? Пригласите любого школьника и задайте ему этот вопрос! Что он вам ответит?

— Оказывается, Валентин Аркадьич, нужно! Нужно быть специалистом своего дела, чтобы взять на себя такую ответственность — громогласно заявить, что свая установлена в соответствии с техническими нормами!

— Нет, давайте проведем эксперимент — любого школьника с улицы! Чтобы абсолютно независимое суждение услышать!

— Независимое — это одно, а профессиональное — это другое.

— Какой тут на хрен профессионализм?! Косо или нет? Какие тут профессиональные навыки? Двоичная система: да или нет! Вот и весь профессионализм!

— Да что Вы нервничаете, Валентин Аркадьич? Конечно, сейчас строительство и медицина — это те области, в которых каждый считает себя большим специалистом! Ан-нет!

— Так! Я требую переустановки сваи. Давайте соберем компетентную комиссию, пусть она проверит, кто из нас прав! Готов с Вами поспорить — Вы здесь неправы.

— Уважаемый Валентин Аркадьич! Какая там комиссия! Зачем она нам? Вы все равно не поверите, если она подтвердит мои слова. Будете требовать более высокую комиссию. А потом? До самого генсека дойдем?

— А как же мне Вас вразумить, если Вы отказываетесь смотреть правде в глаза? Кто разрешит наш спор? Вы не верите очевидному! Как Вам доказать, что черное — это черное, а белое — это белое? — беленился Ампиров.

— Да зачем нам комиссия? Вы строительной документации верите? Нормативные документы признаете?

— Конечно! Но...

Разгоряченный Тугун беспардонно перебил Ампирова.

— Тогда давайте сами проверим!

— Как мы проверим, если Вы элементарную логику отрицаете? Рухнет здание на такой свае к едрене матери! Переделать надо, пока не поздно! Собирайте компетентную комиссию! Пусть при мне перемеряют!

— А я Вам говорю — все в пределах допуска! Зачем комиссия? Давайте сами перемеряем. Себе-то Вы, я надеюсь, верите? Готов спорить на что угодно!

— На ящик коньяка! — предложил Ампиров.

—С удовольствием, Валентин Аркадьич! Только при свидетелях. Если в пределах допуска — ставите мне ящик коньяка! Немедленно!

—А Вы мне, если нет! И тут же сваю переставляете! Согласны?

—Согласен! Николай Федорович, — обратился прораб к своему коллеге, — принеси, пожалуйста, нормы.

Инженер, до сих пор философски наблюдавший за спором, спокойно направился в фургон, рядом с которым мы стояли. Оттуда было слышно, как кто-то кричал по телефону:

—Где арматурное железо? Со вчерашнего дня ждем! Тут с нас шкуру снимают за нарушение сроков, а вы телитесь! Выехала машина? Где же она тогда? Ждем! Что же нам еще остается делать?

Прораб стоял молча, натопорщив усы, а мой шеф не унимался.

— Кто будет проверять? Опять Вы? Или этот ваш Николай Федорович?

—Сначала я Вам покажу нормы, а потом Вы сами измеряете! Это школьная геометрия, — сдержанно сказал Тугун, но по тону его голоса чувствовалось, как напряжены его нервы.

Начальник участка вышел из фургона с увесистой книгой и протянул ее прорабу.

— Ага, вот как раз закладка на месте. Смотрите, Валентин Аркадьич. Читайте — предельно допустимые углы наклона свай. Прочитали? Записывайте. А то потом скажете, что я Вас обманул.

Ампиров взял книгу, полистал, поправил на носу очки и стал водить пальцем по графам.

— Гена, подержите, пожалуйста. Я действительно сам запишу. А то Вы видите, какая тут публика! — кивнул он в сторону строителей.

Те не обратили на его реплику ни малейшего внимания и терпеливо продолжали ждать. Прораб курил сигарету, а начальник участка перебирал какие-то бумаги в своей картонной папке. Все молчали.

— Записал. Давайте мерить. Как Вы предлагаете это делать? — деловито спросил Ампиров.

— Что ж, давайте. Николай Федорович, подгони-ка вышку.

Инженер кивнул и ушел за фургон. Через пару минут к злополучной свае подъехала машина с выдвижной вышкой.

— Иван Никанорыч, мы готовы, — впервые за время беседы услышали мы голос начальника участка.

Он молча влез в корзину.

— Поднимай! Отвес у меня в кармане! — крикнул он водителю.

Машина загудела, и через минуту Николай Федорович приложил бечевку отвеса к нависающему краю сваи.

Тугун протянул Ампирову стальную линейку.

— Меряйте сами, Валентин Аркадьевич. Вот линейка.

Ампиров измерил расстояние от края сваи до клювика отвеса.

— А высота сваи? Только не по проекту и не с ваших слов! Мне нужно истинное значение, — ехидно цедил слова Ампиров.

— Сейчас. Николай Федорович! Сделай там отметку на отвесике! Узел завяжи, что ли! Практика — критерий истины. Завязал? Бросай сюда!

Когда инженер вылез из корзины, Ампиров с прорабом уже растянули по земле отвес и рулеткой стали измерять его длину.

— Измерили, Валентин Аркадьевич? Записали? Отлично. Вот логарифмическая линейка. Катеты известны — вычисляйте угол наклона. Готово? Ну, как

— Гм! Действительно в норме! Поднимаю обе руки, — обескуражено улыбнулся Ампиров.

— А ящик коньяка?

— Завтра утром, Иван Никанорыч! Утром!

— При тех же свидетелях. Идет?

— Ладно! Можем и других пригласить!

Ампиров явно не чувствовал себя проигравшим.

На следующее утро мы с прорабом и начальником участка по договоренности с шефом в восемь ноль-ноль ждали его у дверей кабинета. Здесь же были Исаков и Буланова. Потом прибежала Шорина. Она была в каком-то особо приподнятом настроении. «Это неспроста, — решил я, — что-то будет». И, как потом оказалось, не ошибся.

— Обманет ваш шеф, вот увидите, — сказал Тугун, выпуская огромный клуб дыма.

— Не может быть, — ответил я.

— А я вам говорю — обманет. Почему его до сих пор нет?

— Он человек занятой. Сами знаете, — возразила Буланова.

Мне было обидно слышать, как о шефе говорят непочтительно. Словно он был моим отцом. Хотелось наговорить Тугуну дерзостей.

Ампиров появился только в половине девятого. Они по-деловому переглянулись с Шориной и злорадно улыбнулись.

— Так, идемте ко мне в кабинет. Там рассчитаемся.

Мы дружно направились вслед за шефом. В кабинете было душно и смердело изоляцией. Окинув помещение беглым взглядом, я понял, что запах источает большая бухта кабеля, лежащая в углу под полиэтиленовой пленкой.

— Подождите, окно открою. Так. Я обещал Вам, Иван Никанорыч, ящик коньяка, если окажусь не прав?

— Обещали, Валентин Аркадьич.

— Получите! — Ампиров с едкой улыбкой открыл книжный шкаф и извлек оттуда маленький фанерный ящичек, на дне которого в игривых лучах утреннего апрельского солнца поблескивали маленькие коллекционные бутылочки трехзвездочного коньяка.

— Это не ящик, Валентин Аркадьич. Так не честно, не по-джентльменски.

— Ну почему не честно? Ящик обещал — ящик и поставил. Мы же не оговаривали, какой ящик и какие бутылки! Вот свидетели. Верно, товарищи свидетели?

— Не оговаривали — это верно. Но все, и Вы, в том числе, прекрасно знали, о чем речь. По векселям надо платить, Валентин Аркадьич!

Притворно улыбаясь и кокетливо сжимая губы трубой, Ампиров продолжал:

— Проиграл — поставил. А что не оговорили какой ящик — это уж Ваше упущение, Иван Никанорыч! Ха-ха-ха-ха!

— Ну, вы, Валентин Аркадьич, прямо-таки ходжа Насреддин. Но мы с Вами не в Бухаре. А здесь — это непорядочно.

И прораб спокойно покинул кабинет, даже не хлопнув дверью. За ним, храня олимпийское спокойствие, вышел Михалев.

— Как я этого прощелыгу, а? — ерничал Ампиров, — Мы же действительно не оговорили какой ящик. Он одно имел в виду, а я другое! Ха-ха-ха-ха! Верно?

Он искал у нас поддержки, оправдания перед самим собой, перед своей совестью. Но поддержала его только Шорина:

— Это было, конечно, непревзойденно! Я про себя смеялась до слез! Так остроумно наказать! Он рассчитывал на бесплатную выпивку, а тут — на тебе! Ящик, но какой ящик! Ха-ха-ха! Ой, я не могу! Ха-ха-ха-ха! Ну, Валентин Аркадьевич! Вы — гений!

Остальные молчали и переглядывались.

В конце дня Шорина нам высказала:

— Шеф очень обиделся, что вы его не поддержали в пари с прорабом.

— По-моему, твоя поддержка с лихвой это компенсировала, — отпарировала Буланова. — Лично я не могла на это смотреть!

— Я тоже, — добавил я.

Феклушин деланно расхохотался:

— А мне нравится, как шеф его — мордой в каку! Ха-ха-ха! Ой, класс! Ха-ха-ха! Правда, Виталий Никитич? Ха-ха-ха!

Исаков снял очки и начал их протирать. Глядя из-под густых бровей на Шорину, он с улыбкой прокомментировал:

— Со стороны это, конечно, смешно. Но прораб сказал верно: по векселям надо платить. Так нечестно и непорядочно.

— А они, ты думаешь, порядочные? — кипятилась Шорина, — Посмотри, сколько они стройматериалов разворовали! А сколько раствора просто так пропало по их вине! Он еще до того сто раз наверстал нынешнюю потерю! Пусть теперь на собственной шкуре почувствует, каково это, когда с тобой поступают нечестно!

— Это уже другой вопрос, Элеонора Спиридоновна, — сказал с улыбкой Кусков, не вынимая рук из карманов, — но раз уж договорились, да еще при свидетелях — нужно по счету заплатить сполна!

— Не корчи из себя клоуна, Виталя! Ты же умный парень и прекрасно знаешь, что к чему! — выпалила Шорина и, хлопнув дверью, вышла из преподавательской.

— Да что Вы ее убеждаете? — медленно и как бы между прочим процедил Окин, — Пусть себе на здоровье хвалит своего шефа. А вы молчите — и все. Это именно тот случай, когда молчание красноречивее всяких слов.

Юлий Гарбузов.

28 октября 2001 года, воскресенье.

Харьков, Украина.