Очень смертные грехи
Переезд
Нью-Йорк был домом для множества самых разных людей — таксистов, адвокатов, художников, продавцов хот-догов, актёров, мастеров по айкидо. Пришельцев. Супергероев. Ангелов и демонов. Лепреконов. Говорят, даже единорогов — Центральный Парк куда
больше, чем кажется. Потому здание, владельцем которого была одна не то чтобы приятная русская эмигрантка, идеально вписалось бы на одну из улиц Бронкса. Или Бруклина. Или какого-нибудь незаметного кусочка Манхеттена.
Но так вышло, что дом этот стоял на Сосновой Улице крохотного городка с непримечательным названием. Такие частенько носят имена чужих столиц или природных явлений, вроде Каира, Петербурга или Апокалипсиса. Не столь важно, как назывался этот город — он стоял приблизительно в середине нигде. Если ехать по трассе 60 с востока на запад, конечно.
Доул переехал в дом на Сосновой улице в среду — подгадал специально, чтобы взять отгул на работе посреди недели. Работал он в компании, занимающейся бумагой, и это всё, что можно было говорить Доулу вне стен учреждения. Иногда он добавлял в её описание такие эпитеты как «скучная» или «бессознательная», но существительные — и уж тем более глаголы — не трогал.
Мисс Романова стояла на крыльце и флегматично наблюдала, как Доул пытается дотащить до своего нового жилья чемоданчик на колёсиках. По дороге один из них отвалился и исчез в канализации, потому Доул пыхтел и прочерчивал на асфальте тонкие полосы от колёсного крепления.
— Аки, золотце, иди помоги мистеру Доулу с багажом!
Голос мисс Романовой провалился в коридор, и в ответ на него тут же прилетел громкий отказ — протяжное «Нееееее» из глубин дома.
— Лентяйка, — хмыкнула домоправительница и затянулась папиросой.
Доул изучал русский язык целый год в одном из университетов, который успешно бросил. Этого было достаточно, чтобы здороваться, изредка показывать туристам дорогу и щегольнуть перед студентами-филологами, помешанным на Достоевском; но недостаточно, чтобы понять, является ли «щётка для уборки» ругательством, и если да, то насколько тяжким. Романова была женщиной неопределённого возраста, которая обладала аж двумя суперспособностями: суровым взглядом, который человек обычно интерпретировал так, как ей было выгодно, и фамилией. Её до сих пор спрашивали, не царской ли она крови, на что она обычно загадочно улыбалась и просила ещё стаканчик за чужой счёт.
Доул царской ошибки не совершил — вместо этого поздоровался и молча проследовал за Романовой к двери своей комнаты.
Его должны были насторожить парочка приоткрывшихся дверей — соседям было любопытно посмотреть на новенького, но никто в тот день не пришёл с ним знакомиться. Кроме Вифании, но она, как выяснилось позже, иначе просто не могла. Подозрительным бы могли показаться и звуки, которые не давали ему нормально спать до утра — казалось, что через пару комнат от него кто-то устроил оргию, не меньше. А самым очевидным красным флагом должна была стать квартплата. Но Доул не насторожился, не пошёл жаловаться и стучать в чужие двери. И даже не съехал после вечера пятницы, когда узнал о своих соседях то, чего никто не хотел бы знать.
Доулу уже полтора года было в разной степени плевать на происходящее вокруг. Живущие в богом забытом городе смертные грехи — в человеческих телах, озлобленные и уставшие, всё как полагается для подобного сюжета — никак не поколебали доуловское безразличие. По крайней мере поначалу.
Чревоугодие
Однажды утром Доула разбудил потрясающий запах мяса и специй. После знакомства с Марги Доул пытался загнать своё стереотипное мышление куда-то подальше, но сделать это было трудно.
Марги был едва ли не самым тихим жителем дома на Сосновой улице и одним из самых объёмных людей, что Доул встречал в своей жизни. Не то чтобы Марги нужен был кран — передвигался он на своих двоих, да ещё и довольно шустро для своей комплекции. И, конечно, дразнящий запах рёбрышек в каком-то странном соусе («Слёзы вдов!» — радостно возвещал Мардж), карри, фаршированного гуся — это всё был Марги. Он готовил так, что хотелось плакать от удовольствия. Что Доул и сделал, впервые попробовав его оленину.
Улыбка Марги, которой он одаривал каждого, что наслаждался его готовкой, пугала. Она была дружелюбной и довольной, но одновременно с тем какой-то хищной. Объяснялось это довольно просто, если брать во внимание байку о смертных грехах, и ещё проще сотней других способов — от серийного маньяка, фарширующего жертву, до маниакального проявления заботы.
— Поправляйся, — говорил с улыбкой Мардж, подкладывая Доулу ещё шоколадного пудинга. — Как-то ты жутко исхудал в последнее время.
Тут Марги был прав. Доул и сам это заметил, связал со стрессом на работе, а потом забил. Конечно, это был не просто рабочий стресс, а что-то более въедливое и глубинное. То, что оладушки Марги ненадолго отваживали от Доула: бездну внутри заполняли пирог с голубикой, вифлеемские вафли («Древний, проверенный рецепт!») и мясная подливка.
И Доул отплачивал Марги мелкими вещицами вроде фарфоровой статуэтки Ганеши из антикварного на Центральной улице, сертификатом на скидку в бакалее или новой колодой карт. — Мы с Голодом играем каждые выходные в доме престарелых за городом. На раздевание. Глупо было переспрашивать, но Доул всё равно это сделал. Марги улыбнулся — кажется, ещё более хищно, чем обычно — и сказал: — Со всадником, конечно. Они сейчас почти совсем перестали путешествовать, знаешь ли.
И если бы Марги не предложил съездить с ним в гости к этому всаднику — с «конём белым» — то Доул бы ещё долго время не верил в то, на что люди предпочитают закрывать глаза. Что вообще делать Всадникам Апокалипсиса на среднем западе? Оказалось, играть в карты и проигрывать неурожаи в странах третьего мира. Хотя насчёт последнего (Доул был уверен почти на 80 процентов) они шутили.
Похоть
Самый красивый мужчина на свете постучался в комнату Доула в три часа ночи в пятницу, и Доул распахнул дверь и пошёл падать обратно в кровать, широко зевнув. В первые несколько раз было сложно отвести взгляд от того пиршества для глаз, которым являлся один из постояльцев Романовой. В первые несколько месяцев Доул старался спать в чём-то более презентабельном, чем пижама с Человеком-Пауком— а она была такой удобной. В самый первый раз Доул чуть не заехал прекрасному незнакомцу по лицу недоеденной пинтой фисташкового мороженого.
Сейчас Доул упал лицом в подушку и приготовился слушать. На нём была новая пижама — почти такая же удобная, как старая, которую сожгла Вифания, но с
хэллоуиновской символикой. На соседе не было ничего, кроме полотенца, держащегося на честном слове, да и то неприлично соскользнуло, когда тот присел на другую сторону кровати. — Доул, чувак, примчался, как только узнал! Сочувствую прям от всего сердца! И не только от сердца. Аж мурашки...
Сосед поёжился. Доул приоткрыл один глаз, увидел продолжающее сползать полотенце, и закрыл глаза. — Что на этот раз, Пип?
Жители дома не скрывали своих имён. Все, кроме одного — того, кто сейчас театрально размахивал мускулистыми руками в комнате Доула. Когда Энн представила того темнокожего парня, из-за которого все они обзавелись шумоизоляцией, Доул не удержал рвущегося из него вопроса:
— Тебя реально зовут Пиппин? Как того хоббита?\
Самый красивый мужчина на свете тогда зарычал и закрыл лицо руками. Рык его ужасно походил на стон, и заставил Доула залиться краской.
— Его хотели назвать Пайпером*, но подумали, что это будет слишком очевидно. Сила, с которой ладонь Пипина столкнулась со спиной Энни, была поистине ужасающей. — Ты на кого руку поднял, фея?
Из той потасовки пострадавшим вышел только Доул — неудачно упав, он разбил журнальный столик. Энн и Пипин умудрились залезть с ним в машину скорой помощи и всю дорогу извинялись, изредка метая друг в друга воспламеняющие взгляды. Доулу наложили три шва.
— Да я о Хезер!
Доул протянул многозначное «хмммм» в подушку. Хезер звали новую сотрудницу их бумажной компании, которая только на прошлой неделе подписала договор о неразглашении, но уже активно строила глазки Доулу. Абсолютно незаинтересованному на данном этапе своих жизненных страданий Доулу. — И что, пришёл прочитать мне лекцию о безопасном сексе?
— Чувак, нет! Ты же можешь гораздо лучше! К чёрту Хезер...
Доул так резко поднял голову с подушки, что Пипин потупился.
— Это если она, тебе, конечно, не нравится. Если тут имеет место быть какая-либо симпатия...
— Пип, я уже несколько раз повторял, что не готов к новым отношениям. — Да ты скоро сгоришь на работе, чувак! Выпусти свой внутренний огонь! — Пипин вскинул руки, и вдруг взгляд его резко изменился. — Я всегда готов тебе помочь, если...
От низкого шёпота Пипа по телу побежали мурашки, хотя команды им никто не давал. Таков уж был Пип. Шанс, что через десять минут общения вы вскарабкаетесь на него, как на эбеновое дерево, почти неизбежен.
— Так, всё, — Доул, опять-таки привычно, одной рукой схватил Пипина за запястье, второй подхватил окончательно сползшее полотенце и вытолкал его в коридор. — Увидимся завтра, Пип!
— Ты подумай, Доул, мужик! — прошелестело из замочной скважины так, словно по ту сторону двери свернулся на паласе змей-искуситель.
Доул рухнул на кровать. Сложно угадать, что выкинет Пипин на этот раз. Две недели назад он приполз в комнату Дойла совершенно обкуренный, лёг на ковёр и рассказывал про созвездия, которые видел на потолке. Несколько раз он рекламировал участников своих рандеву как «потрясающих специалистов по переворачиванию всего твоего мира, в натуре, чувак». И иногда шипел своим потрясающим голосом всякие предложения. Уснуть после этого было на удивление легко.
______________________
* что в переводе приблизительно - "на дуде игрец". если вы понимаете, о чём я.
Зависть и Алчность
Вещи Доула начали пропадать перед Новым Годом.
С таким количеством соседей это поначалу не слишком удивляло. Любой мог случайно стащить чашку с надписью «Лучший в мире Доул» («Разве не единственный?» — удивилась, увидев её впервые, Вифания). Или кухонное полотенце. Или почти безразмерные шлёпки ядовито-розового цвета. Последние —Доул был почти уверен — пролавировали по коридору однажды утром, плотно облегая тёмные, идеальные стопы Пипа.
Потом Доул не досчитался любимой футболки — выцветшей из чёрного в серое, со стилизованным воющим волком. Стирку затевали без расписания, порой приходилось долго ждать своей очереди. Вещи перемешивались. Однажды Доул оставил у двери Вифании фиолетовые кружевные трусы, а она за ужином прицельно кинулась ими в Пипина.
Но когда Доул упустил из рук телефон и пришлось возвращаться на работу, потом забегать в автобусный парк, оттуда — в супермаркет, он всё-таки признал проблему. Его обворовывали. Целенаправленно и довольно искусно.
Телефон обнаружился в руках широкоплечей женщины с верхнего этажа, бордовые волосы которой волной ниспадали почти до самого пола. Она валялась на диване в гостиной, по телевизору повторяли серии «Сообщества», а у её ног сидел Нед.
С Недом Доул уже был знаком. Тот как-то раз попытался одолжить у него знание русского языка, а потом — цвет амулета-четырёхлистника. По словам Неда, его растения, даже драгоценные, никогда не были такого насыщенного зелёного цвета.
— Ты только глянь, какой у Эбеда костюм Бэтмена, — завистливо протянул Нед, указывая на экран. Красноволосая девица хмыкнула, но головы не подняла — продолжила листать что-то на доуловском телефоне.
— Вечер добрый, Нед, — Доул махнул рукой и кивнул в сторону незнакомки. — Не познакомишь нас?
Для женщины с бордовыми волосами оставалось всего два варианта — Доул мог считать и перечислить смертные грехи в любом интересовавшем его родителей порядке. Но вежливость никто не отменял.
— Перестань сравнивать себя с остальными. В этом кроется огромная беда, милый, — промурлыкала незнакомка так тихо, что Доул не сразу понял, что она обращается к нему.
— Простите? — он нахмурил брови одновременно с внезапно вскочившим с места Недом.
— Какого дьявола?
Обитатели дома Романовой взяли за правило громко обвинять в чём-то нового постояльца. Доул привык к этому так же, как к ночным шумам и Романовой, поющей по утрам гимны Солнцу и Балету.
— В чём это ты сравниваешь себя с остальными? А, стоп, это и неважно! — Нед вскинул руки.— Зачем вообще оглядываться на других? Это моя работа! Кстати, классная причёска. Что за салон?
— «Третья ванная Романовой», — отозвался Доул, лихорадочно пытаясь вспомнить, кому и когда он мог рассказать о своём недавнем творческом позоре. — А у вас, кстати, мой телефон. — Фил! Ты стырила мобильный Доула, чтобы читать с него его блог?
— Вы читаете мой блог?
— Приятно познакомиться, — Фил подбросила вверх телефон, и он опустился точно в вытянутую ладонь Доула. — Я — Филия.
— Алчность, — одними губами произнесла невесть откуда взявшаяся в гостиной Энн.
— Тебя не звали. Но раз уж ты тут... вот запрос на подключение новых спутниковых каналов, — Фил вытащила из-под подушек дивана смятый свёрток бумаги.
Энн скривилась:
— Фил, у нас их и так за триста штук. Если мне придётся опять идти в ту связную компанию, я кого-нибудь убью.
Филия приподнялась со своего места и закатила глаза. Доул заметил на ней пропавшую футболку. Наверное, пагубное влияние Неда. Что вообще однажды вырастет из подобной дружбы? Нед позавидует чужому выдуманному другу, и Фил украдёт его? А потом и всех остальных воображаемых друзей в округе, потому что зачем один, когда можно набрать целую сотню?
После праздников Доул умудрился упросить Филию отдать кое-что из её вещей на благотворительность. Нед обзавидовался этой удивительной способности к уговорам. А Фил, кажется, в тот же день снова забила свою комнату так, что еле смогла протиснуться в дверь.
Зато когда Доулу срочно понадобилась печатная машинка времён 30-х — по работе, конечно, а не чтоб кого-то впечатлить — такая нашлась у Фил в комнате. Возможно, там нашлись бы и все пропавшие запонки, левые носки и ответы на неразгаданные тайны, вроде убийцы Кеннеди или личности Джека Потрошителя. Но так далеко никто, даже Нед, не рисковал туда заглядывать.
Праздность
Под лестницей была комната, в которую никто не ходил.
Доул представлял, что дверь там жутко скрипит: если кто вздумает открыть, услышит весь дом.
Иногда мисс Романова перекрикивалась с кем-то по имени «Аки», и сложно было тут же не наделить этого кого-то ярлыком.
Не выходить из комнаты мог тот, кто не мог двигаться вовсе. И тот, кому было страшно. Ну или попросту лень это делать.
Иногда Марги оставлял под лестницей подносы со снедью, но как Доул ни старался, он так и не углядел, когда и как они исчезают.
Не то чтобы ему было так уж любопытно. Разве что самую малость. (Доул подумывал, не скрывается ли под маской Романовой какое-нибудь Враньё, в своё время успешно притворявшееся Лжеанастасией, и не треснет ли она его по затылку за обман самого себя... но потом быстро отметал эту мысль. Владеть таким домом мог только самый обычный человек.)
Когда на выходные к ним заехал один старый знакомый Пипа (у него их была уйма, что ничуть не удивляло), которого все называли просто Кошь, Доулу приснилась комната под лестницей. Он повернул ручку — дверь оказалась незаперта — нырнул в темноту и тут же вляпался в паутину. Аки предстала перед ним огромной паучихой нежно-голубого цвета. Одной парой лап она играла на барабанах. Доул абсолютно не переживал из-за того, что Кошь вряд ли останется у них ещё на пару дней.
Но сон этот так укоренился в сознании Доула, что он очень удивился, когда однажды в воскресенье в его кабинет ворвалась настоящая Аки — миниатюрная, с раскосыми глазами количеством отнюдь не восемь штук, без барабана и паучьих лап, да и не особо определённого пола.
— Всё! — сказала она удивительно властным голосом. Или сказал. Даже после того, как озадаченный Доул прямо спросил, как к Аки следует обращаться, в ответ получил только «Не зовите меня, приду так».
— Всё? — переспросил Доул, отрываясь от залежей бумажных листов цвета мокрого асфальта и вынимая из-за уха ручку.
— Всё! — подтвердил голос, и спустя пару мгновений и Аки, и Доул валялись на ковре, раскинув руки и абсолютно ничего не делая.
— У меня горят сро... — начинал Доул.
В ответ на него яростно шикали.
— Но я правда должен...
А потом шикали ещё громче.
Проходившая мимо раскрытой двери Вифания задержалась, чтобы хлопнуть в ладоши и сообщить, как она ими гордится.
Когда мысли Доула перестали играть в догонялки и успокоились — сложно было понять, сколько именно времени прошло — Аки поднялась (или всё-таки поднялся?) и снова исчезла в комнате под лестницей.
Так Доул научился отдыхать.
Гордыня
Вифания обитала на чердаке.
В любом другом доме там жила бы гоголевская Коробочка, жадная до любой мелочи, но комната Фил была ниже и соседничала с комнатой Неда. Как же иначе. А Вифания забралась как можно выше.
Доул оказался в её покоях случайно.
Да-да, так она и называла свою комнату — «покои». Энн закатывала глаза, стоило ей услышать очередное высокопарное слово из уст чердачницы. Вифания, казалось, не обращала на неё внимания. Она вообще мало на кого обращала внимания. Кроме самой себя. Доула частенько просили оказать услугу. Купить стаканчик кофе по пути на работу,
забрать кое-что из химчистки, помочь с рассылкой приглашений. Доулу было несложно. Трудности у него вызывали другие аспекты жизни — вроде её бессмысленности.
Как-то в пятницу Доул принёс домой ядовито-жёлтый уродливый свитер. Пип свернул за угол, едва завидев его, Марги скривился, выглянув из столовой, и даже Филия не позарилась на бесхозную вещицу. И Доул решил сделать с ней то, что делал в доме своих родителей: отнести в складское помещение. Чердаки были лучшими складами для того, что хотелось забыть. Дверь на чердак была, как водится, вырезана в потолке: выдвижная лестница услужливо расстелилась к ногам Доула.
Он ожидал найти на чердаке кучу ненужных коробок и много подсвеченной закатным солнцем пыли. Вместо этого он нашёл там себя.
Десятки — может быть, даже сотни — его отражений, преумножаемых осколками, пудреницами, всеми видами зеркал, которые только можно вообразить. С потолочных балок свисали автомобильные зеркала, у задней стены громоздились ростовые, оторванные дверцы шкафов кое-где заменяли деревянные панели пола. И повсюду — тысячи осколков, от зеркальной крошки до лезвий, которыми вполне можно пронзить чьё-то сердце.
Говорят, если долго вглядываться в бездну, та начнёт смотреть на тебя в ответ. На чердаке дома Романовой по Центральной улице бездна поднимала взгляд первой и пялилась, совсем не стесняясь.
Жёлтый свитер остался висеть на одном из зеркал. Доул споткнулся на лестнице и ухнул на пол. И тогда из проёма в потолке выглянула Вифания, окружённая красным ореолом отражённых солнечных лучей, и поинтересовалась, всё ли в порядке. И как она ещё не сошла с ума в окружении... всего этого?
Доул аккуратно поднялся, сел, скрестив ноги, потирая ушиблённую коленку и задрав голову.
Глаза Вифании были того оттенка, который художественные натуры назвали бы «цветом грозового моря». Доул был почти уверен, что, когда он только въехал, глаза Вифании были зелёными. Как деньги, которые он задолжал компании.
Хотелось ответить «Нет». Ничего не было в порядке. Теперь и колени тоже. — Поможешь спуститься?
Она присела на край, нащупала ногой лестницу и протянула руку. Доул моментально схватился за неё. Вифания была сейчас какой-то странной. Ступала неуверенно, крепко сжав пальцами его плечо. Словно...
Доул сдержал порыв помахать ладонью у неё перед лицом. В этом не было необходимости. Вифания не смотрела себе под ноги. Взгляд её был пустым. Она была слепа.
И разве нельзя было догадаться хотя бы о зеркалах? Что ещё так же сильно ассоциируется у западной цивилизации с тщеславием? Павлиньи перья?
— Я слышу, как ты думаешь, Доул, — Вифания, всегда выглядевшая максимум лет на сорок с хвостиком, сейчас казалось древней. В тот момент она бы успешнее сошла за царевну Анастасию, чем Романова. — Прекрати, скоро оклемаюсь.
Пару минут они шли по коридору к лестнице на первый этаж, пошатываясь, словно после хорошей гулянки. Впрочем, по пятницам Марги обычно такие и устраивал. Для друзей, сам к алкоголю не притрагивался. У каждого в этом доме были свои загоны, странные даже для смертного греха.
— И что это за жёлтое убожество на моём чудесном полу?
Не успел Доул спросить, как Вифания поняла, что он вообще что-то притащил с такими глазами, но она продолжила:
— Научись говорить «Нет», милый. Не только Пипу!
Вифания приподняла одну бровь и бросила на Доула начавший проясняться взгляд. Она всё ещё опиралась на него, но в глазах цвета моря уже сверкал далёкий свет маяка.
Доул не выдержал — рассмеялся. Шутка стоила, разве что, кривой усмешки, и Вифания это прекрасно понимала, но иной смех — подкормленный тревогами и накопившимся стрессом — лучше выводить из организма. И Вифания его чуть подтолкнула.
И они вместе принесли смех в гостиную, куда уже подтянулись остальные, привлечённые запахом мардживской стряпни.
Гнев
Удивительно, но намеренно вывести из равновесия Энн было очень сложно.
Она успешно отстаивала очереди в первые дни продаж любимых игр — чтобы одним совершенно непримечательным вечером разбить джойстик об стену после заваленной сюжетной миссии.
Она висела на телефонных линиях, бесконечно выслушивая заезженные мелодии и повторяющееся «Ваш звонок очень важен для нас» — чтобы на неделе заехать в офис компании и вывалить у них под дверью мешок банановых шкурок.
Она спокойно выслушивала бесконечные пререкания Вифании со всеми подряд обитателями дома Романовой, а потом запиралась в гараже и, судя по звукам, со всей дури била там по ударной установке. Кувалдой.
Вежливая улыбка Энн усыпляла бдительность, и справиться с ней после, в периоды исступлённой ярости, было почти невозможно. Энн была ураганом — оставалось только бежать и прятаться.
— Штормовое предупреждение! — орал иногда Пип на весь дом, и все старались не только не шуметь, но и, казалось, дышать. Он знал Энн лучше остальных — иногда они спарринговали в оборудованном в подвале спортивном зале — и потому с лёгкостью распознавал приближающееся ненастье. Другое дело, что Пип не так уж часто бывал дома.
Ярость свою Энн выливала в окружающий мир по-разному и частенько весьма креативно. Это она разбила большую часть зеркал на чердаке Вифании, из-за чего последняя не упускала шанса поддеть Энн — зря, конечно. Никакое оскорбление — намеренно, высказанное в лицо, или случайно услышанное, за спиной — не подрывало её терпение. Если бы Доул не наткнулся на Энн, когда та срывала в кухне обои и безумно хохотала, он бы так и думал, что она преподаёт йогу или постигает дзен после продолжительных бесед с Марджи. Новые обои она клеила сама, не приняв помощи ни у внезапно расщедрившейся Филии, ни у забежавшего домой на часок Пипина. Кухня с тех пор выглядела, как один из филиалов ада в представлении маленького ребёнка. Энн любила красный цвет.
Волосы у неё, конечно, были рыжие. Какие ещё, если периодически вспыхиваешь, как лесной пожар, и сметаешь всё на своём пути, что не успело отойти в сторону? На Хэллоуин она скроила — вместе с Аки, вот неожиданность — костюм Чёрной Вдовы из марвеловских комиксов. Хозяйке дома, её однофамилице, так это понравилось, что она сделала Энн скидку на арендную плату. Всего на месяц, конечно. Доул научил Энн парочке фраз на русском — позабористей — и глубокой ночью та в чёрном обтягивающем трико гоняла нарушителей спокойствия, выдыхая им в лицо мат с сильным акцентом. Зрелище это было поистине ужасающее. Ещё Энн виртуозно играла на пианино, но только этюды Шопена. Говорила, что они лучше всего подходят для выражение рвущейся наружу ярости. Особенно хаотический бег этюда до диез минор (сочинение 10, номер 4). Как-то раз Энн разбила фортепиано и заменила его на белое, выкупленное у какой-то из Муз. Факту их существования Доул уже не удивлялся. Иногда ему казалось, что умение удивляться ему удалили хирургическим путём ещё на стадии приёма на его «скучную» работу, но, вот беда — он не мог толком этого вспомнить. Своим феерическим увольнением Доул тоже был обязан Энн. Хотя она этого не планировала. И Доул не планировал. Просто в пятницу вечером ему подвезли партию бумаги в нескольких коробках — прямо к двери дома Романовой — и он вдруг вспыхнул, поймав гневную искорку, и выговорил разлетающейся по улице бумаге всё, что думал о переработках, заработной плате, обязательных корпоративных мероприятиях, великом множестве трудовых договоров, а заодно о всех тех днях, которые провёл в пыльном подвале, окружённый засохшими маркерами и тысячами засекреченных документов.
За светопреставлением вышли понаблюдать все жители дома — даже Аки высунулась (или всё-таки высунулся?) из вечно занавешенного окна. Пип улюлюкал и аплодировал, Романова кричала что-то про работу и волков (если Доул правильно понял), а Филия снимала всё происходящее на чужую видеокамеру.
— Мой мальчик стал совсем взрослым! — Энн притворно смахнула с щеки слезу.
— ...и спас Китай*, — пробормотала Фил еле слышно. Мерчендайза по диснеевским мультфильмам у неё в комнате было уйма. Особенно по «Мулан». И где-то под кроватью даже притаился пакетик сычуаньского соуса.
После оставленной на автоответчике бумажной компании пламенной речи Доулу перезвонили и предложили повышение. Он с удовольствием отказался и вернулся в гостиную, где лежал на ковре рядом с Пипом и Аки и наблюдал за несуществующими звёздами. Марги должен был вот-вот позвать их к столу — он варил глинтвейн.
Растянувшемуся мгновению абсолютного спокойствия суждено было вскоре завершиться, но что-то внутри Доула всё-таки сдвинулось. Осознание содеянного накроет его только утром, но, к счастью, одного его не оставят. В доме на Сосновой Улице никто никогда не бывал по-настоящему одинок.
______________________________________________________________________ *российский дубляж Мушу передаёт привет
**рекламный соус к «Мулан»
Уныние
«Не всё так плохо», — подумал Доул сразу после того, как вывалился из крепкого ночного сна.
«Всё будет хорошо. Надо бы записать парочку местных городских легенд», — пронеслось в его голове, пока он чистил зубы. — «Интересно, сколько из них — правда?»
«Жизнь налаживается», — решил Доул, присаживаясь за стол, вокруг которого виртуозно лавировала подслеповатая в это утро Вифания, уворачиваясь от втихую ругающихся Фил и Неда.
— Во всём этом нет никакого смысла, — выдохнул Доул в тарелку и замер.
В этом доме не стоило произносить случайных фраз.
— Наш потерянный брат вернулся! Наш потерянный брат, Уныние, — Нед театрально развёл руками, а уткнувшаяся в телефон (чужой) Фил медленно кивнула, соглашаясь.
— Что? — Доул поднял взгляд от тарелки, в которой серела переваренная гречка. Марджи уехал по делам — кажется, в роли пятого Всадника — и весь дом понял, насколько сильно зависел от его кулинарного таланта.
— Если и дальше будешь жалеть себя, мы тебя усыновим, — серьёзно заявила Вифания, поправляя новые золотые (позолоченные, но она ни за что не признается) очки.
— Доул Уныние или Уныние Тэттер? Как тебе больше нравится? — осклабилась Энн, направив в его сторону вилку зубчиками вперёд.
— Доул Восьмой, — протянул (протянула?) откуда-то из коридора Аки.
Он мог бы поспорить, как делал это всегда: что вовсе не жалеет себя, а вполне объективен, что совершенно не знает, что делать со своей жизнью, а если и жалеет себя, то совсем чуть-чуть, имеет же право. Но вместо этого Доул отправил в рот полную ложку серой гречки и сделал вид, что не слушает окружающих. В последнее время он ведь только это и делал. И куда его это привело? Он лишился работы, свидания с коллегой, своей фирменной мрачной атмосферы, которая успешно отпугивала от него люей, сорвал пару дедлайнов, а также украл из большого гипермаркета у кладбища несколько кружек с символикой популярных музыкальных групп, которые даже не слушал, и диск с «Трассой 60». Ещё Доул пытался активнее заняться блогом, который потихоньку превращался в сомнительный бестиарий. Главное слово — «пытался». Вся жизнь Доула превратилась не просто в попытки, а в размышления об оных. Его от себя тошнило, и он не мог понять, было ли это отголоском прошлого опыта или началом нового витка бессмысленности.
— Разве уныние не выбросилось из числа смертных грехов где-то в пути? — говорить с открытым ртом было невежливо, и, будь тут Романова, она бы влепила ему тряпкой, которой протирала все горизонтальные поверхности в доме, но ему было всё равно. Слишком давно ему было всё равно, и все эти вспышки... мгновения всемогущества... все они были фальшивыми. Или казались такими сейчас.
— Виноваты переводчики, — Энн махнула вилкой в воздухе так яростно, словно дирижировала невидимому оркестру, а те как раз перешли к самому сложному месту в произведении. — Всегда виноваты переводчики и их начальство. Все эти «подставь другую щёку» и прочие глупости.
— По сути, всё, что ты делаешь каждый день — грех, — рассеянно протянула Вифания. — Я как-то заходила в церковь на Шестой и видела списки. Чихнуть безгреховно не дадут.
Словно в подтверждение её слов в коридоре с удовольствием чихнули.
— Уныние — всё равно наш бро, — сказал Нед.
— Берегись, Доул, скоро они только так и будут тебя называть.
— Нет, — сообщила Филия, не отрываясь от телефона.
— Не поддержишь меня? — картинно возмутился Нед.
Фил вместо ответа схватила стакан воды (чужой) и сделала два больших глотка.
— Это, конечно, всё замечательно, — сказал Пипин, вытягивая длинные ноги с болтающимися на них махровыми тапочками. — Но тебе нужно расширить круг знакомств.
— Нет! — выдохнул Доул чуть резче, чем планировал.
— Так, я знаю, о чём ты подумал. Так что раздумывай обратно срочно, — Энн отодвинула от себя подальше почти полную тарелку гречки и поднялась. — Пошли. Тебе надо выбраться отсюда. Даже Аки вне зоны комфорта.
И они вышли из дома на Сосновой улице, прошли мимо гипермаркета, кладбища, нескольких кафешек, ещё одного супермаркета поменьше, перешли мост и сели на одну из парковых лавочек. Доулу показалось, что он уже был здесь, но это определённо было одно из тех мелких «дежа-вю». Он ни разу не переходил через мост за всё то время, что здесь жил.
— Сейчас ты скажешь, что жалеть себя — отвратительное качество.
— У тебя такой голос, словно ты кого-то цитируешь. Надеюсь, не своего отца, — фыркнула Энн, закидывая ногу на ногу. Солнце путалось в её волосах и делало её похожей на Войну. Доул видел её однажды. Кажется. Она пронеслась мимо здания телекомпании на навороченном горном велосипеде — волосы её напоминали одновременно ядерный пожар и кипящую кровь.
Энн, конечно, была права. Доул цитировал. Иногда ему казалось, что в его голове слишком много чужих мыслей и слишком мало своих собственных. Может быть, именно поэтому ему сейчас было так тошно. Сейчас, когда у него не осталось ничего, кроме себя самого и дома на Сосновой улице.
— Ладно, забей. Жалеть себя — присущее всем качество. Ты вообще слышал, как Пип ноет о том, что никогда не найдёт свою настоящую любовь?
— Он так делает? — брови Доула непроизвольно поползли вверх. — Правда?
— Конечно, нет, — Энн хитро улыбнулась. — Как ты себе это представляешь? Он ноет только о мелочах. И том, что «звёзды слишком, мать его, далеки от нас, сеструха. Если не знать, куда смотреть, конечно».
— А теперь цитируешь ты.
— Без кавычек я бы никогда этого не произнесла, — Энн закатила глаза и схватилась пальцами за край лавочки. — К тому же, Пип давно уже знает о своей настоящей любви. И это его дело. А жалость к себе — дело каждого. Главное — не увлечься.
В озере, совсем рядом от их скамейки, плескались утки. Доул попытался вспомнить, как давно видел их. А кормил ли когда-нибудь? Или только видел, как это делают другие, да и то в кино?
— Ты никогда не думал, что все мы — плод твоего больного воображения?
Конечно, думал. Не раз и не два. И даже не десять. Но в какой-то момент проще стало просто смириться. Это лучше, чем лежать без сна и представлять, что на самом деле ты сейчас заперт в мягких стенах, прикручен к кровати, напичкан лекарствами или воешь где-то, пытаясь расстегнуть ремни.
— И потому именно ты сейчас со мной говоришь? Потому что я зол на себя?
— О, гляди-ка! — девушка хлопнула в ладони. — Схватываешь на лету.
— Разносторонняя личность. Игроман-кулинар, эротоман, клептоман, истеричка...
— Эй! — Эн легонько толкнула Доула плечом. — Не смей навешивать столько ярлыков. Мы же их от тебя отдирали.
— Старательно.
— Весьма.
Они снова замолчали. Где-то по ту сторону моста прогудел поезд. Доул попытался вспомнить, слышал ли хоть один до этого момента. И что тут вообще было? Железная дорога? Уж точно не метро. Интересно Романову он бы тоже выдумал? Просто потому, что изучал русский?
— Ты нас достал.
— Что, прости?
— Задолбал. Достал. По самые гланды, хелицеры, пояс и что там у нас ещё...
Доул боялся пошевелиться или хотя бы поднять взгляд. Он подозревал, что у него горели уши. Но вот что странно: внутри вместо жаркого комка стыда развернулось облегчение.
— Мы «смертные» не потому, что вечные, знаешь ли.
— Вы меня тоже достали, — выдохнул он сквозь зубы и улыбнулся. Той улыбкой, что досталась ему от Вифании.
— Прекрасно! — Энн хлопнула ладонями по лавке и вскочила на ноги. — Надеюсь, теперь ты хорошенько осмотришься, и мы продолжим друг друга доставать.
Она не задавала ему неудобных вопросов. Не потребовала мгновенно взять себя в руки. Если бы дом на Сосновой улице был выдумкой и частью Доула, она наверняка бы знала, что ничего из этого не получится. Так не бывает. Нельзя просто взять и перестать жалеть себя. Нельзя просто взять и найти смысл — хотя бы потому, что выбираешь ты его сам в каждое мгновение своей долгой жизни. И он, конечно, не обязательно должен быть единственным. Или со всех сторон верным.
Доул пожал протянутую руку Энн — персонификации Гнев, или фрагмента его больного мозга, или бездомной, которая подсела к нему в парке и начала втирать какую-то дичь — потому что в этом был смысл. Он сидел на лавочке и смотрел на прохожих, в небо, на уток, на иссыхающую кладку моста — куда угодно, только не в свой банковский счёт — до заката, а потом вернулся в дом на Сосновой улице, куда переехал, когда потерял всякое видимое направление. Доул остался наедине с собой и своим унынием, и это было сложнее и невообразимее, чем ему казалось. Но когда остаёшься наедине с собой, кое-что понимаешь. Особенно прислушиваешься к своим ощущениям. Вроде гнева. Или даже глупой и отвратительной жалости к себе.
Его встретили крики Неда о том, что у Филии нынче теперь слишком зелёные волосы, а это его цвет, и как она вообще могла. Его встретил внимательный взгляд Аки, цепкий, как паутина; выигранная в карты банка сомы вернувшегося Марги; стакан кофе с нацарапанными на нём почерком Пипина именем и телефоном; зеркальное объятие Вифании и бурлящее молчание Энн.
Ему надоело. По самую макушку. А переполнившись собой, начинаешь потихоньку отпускать себя в мир.
Доул, конечно, не перестал жалеть себя. Так просто от этого не избавишься. Но теперь он, по крайней мере, перестал пытаться и начал жить. В доме на Сосновой улице, который был слишком маленьким для восьми постояльцев, шумным и невыносимым. И неплохим пладцармом для поиска смыслов.