Переплетённые нити судьбы

Десять лет? Двадцать? Или же потребуется ещё целая жизнь, чтобы достичь этого рубежа?

Он мысленно перебирал пройденный путь, и каждый отрезок казался бездонной пропастью. Создание «Хакую» из ничего — не просто из праха, а из леденящего душу хаоса и отчаяния. Постепенно, клочок за клочком, он собирал силу, вливал в неё свою волю, свой гнев, превращая в ту самую грозную силу, о которой некогда лишь мечтал. А за спиной, словно тень, вцепившаяся в пятки, — нескончаемые преследования клана Хиираги. Год за годом. Поколение за поколением. Их упрямство было лишь горькой приправой к его амбициям.

Сайто стоял неподвижно, словно изваяние, и его взгляд, лишённый всякого тепла, был прикован к холодному диску луны, висевшей в бездонном, ледяном небе. Этот свет не согревал, он лишь освещал путь, окутанный морозом и тишиной.

— Скажи же мне наконец, основатель… — его шёпот был едва слышен, почти растворяясь в ночном воздухе. — Ты доволен теперь? Каждая вымощенная мной плита, каждая пролитая капля крови, каждый сломанный дух… Всё это — лишь аккуратные штрихи на полотне твоего грандиозного замысла?

В углах его губ дрогнула тень, перерастая в тихую, безрадостную усмешку. Но когда он снова заговорил, в низком голосе зазвучала закалённая сталь, холодная и неумолимая.

— Или… — протянул он, и в этом слове повисла вся тяжесть накопленных лет и сил. — Я уже наступаю тебе на пятки? Моя тень стала достаточно длинной, чтобы коснуться твоего пьедестала?

Размышления, густые и тягучие, как смола, были резко прерваны. Из сгустившейся темноты, из самой её сердцевины, донёсся почтительный, но не допускающий возражений голос. В нём не было спешки, лишь неотвратимость.

— Лорд Сайто.
Голос сделал паузу, давая титулу и имени впитаться в ночь.
— Время пришло.

---

— Какого... черта?!

Возглас Наруми не просто сорвался с его губ — он вырвался, хриплый от неверия и адреналина, будто застрявший в горле ком. Его взгляд метался по опустевшему полю, где мгновение назад бушевали искажённые предвестники конца света. Теперь там осталась лишь тишина, давящая и неестественная, да легкая дымка, медленно рассеивающаяся в холодном воздухе, будто мираж. Они просто... испарились. Без взрыва, без вспышки, без логичного завершения боя. Просто пустота.

Юичиро не разделял его бурной реакции. Он оставался на коленях, его поза казалась высеченной из мрамора — поза защитника, часового. Он не отрывал взгляда от хрупкой фигуры, прижатой к его груди. Луна, девушка-вампир, лежала без сознания, её бледное лицо казалось фарфоровым в тусклом свете. Её дыхание было поверхностным, но оно было. Это был единственный звук, который имел для него значение.

— Кимидзуки… — его голос был низким, приглушённым усталостью и остатками напряжения. Он не спрашивал о победе, о предвестниках. Его мир сузился до этой точки. — Мы смогли? Она... она же жива? Правда?

Он наклонился ещё ниже, его тень накрыла её. Дрожащими от выброса силы пальцами, невероятно нежными для руки, только что державшей клинок, он аккуратно убрал выбившуюся прядь тёмных волос с её холодного лба. Этот жест был полон такой предельной, обнажённой заботы, что казался почти чужеродным в месте, ещё пахнущем хаосом.

Рядом с ними, как призрак из нерассеявшейся тьмы, возникла Миранда. Она не ликовала. Её спокойный, всевидящий взгляд скользнул по Юичиро и Луне, затем медленно обвёл горизонт, будто считывая невидимые линии судьбы, натянутые теперь иначе.

— Это только начало, юный охотник, — её голос прозвучал как звон хрусталя в тишине, вещий и безэмоциональный. — Пал ещё один ангел Хаоса. И ключ... теперь в наших руках.

Она не смотрела на них, её глаза были устремлены куда-то вдаль, за грань физического мира, в самую сердцевину надвигающихся перемен.

— Грядут перемены. Баланс поколеблен. Мир, каким вы его знали... скоро изменится. Навсегда.

Затем её взгляд медленно, почти нехотя, вернулся к беззащитной фигуре Луны. И тут что-то дрогнуло в каменной маске её лица. Уголки её тонких губ задрожали, потянувшись вверх в зачатке улыбки. Не триумфальной, не зловещей. Это была другая улыбка — древняя, стёртая временем, узнаваемая. Улыбка матери, видящей спящее дитя. Крайне личная и потому чуждая ей самой.

Но она не позволила этой улыбке расцвести. Железная воля, кованая веками, сомкнулась, как капкан, подавив мимолётную слабость. Мгновение спуствия на её лице не осталось и следа мягкости, лишь привычная бесстрастная глубина.

Имела ли она вообще право так думать? — пронеслось где-то в самых потаённых глубинах её сознания, быстрее, чем вспышка. Имела ли право на что-то, отдалённо напоминающее материнство, существо, чьи руки веками плели лишь паутину интриг и несли разрушение?

Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа...

Шиноа подошла к ним медленно, её шаги почти бесшумно тонули в траве, примятой недавней битвой. Она остановилась в паре шагов, наблюдая. Юичиро всё ещё сидел на земле, склонившись над Луной. Его пальцы, грубые от мозолей и ссадин, с невероятной, болезненной нежностью перебирали её тёмные пряди, снова и снова, будто пытаясь на ощупь убедиться в её целостности, в самом факте её существования здесь и сейчас. Это был жест, полный такой обнажённой тревоги и облегчения, что на него было больно смотреть.

— Н-ну, надо же… — голос Шиноа прозвучал громче, чем она планировала, слегка срываясь, пытаясь пробить эту плотную ауру их двоих. Она сделала над собой усилие, выдавив бодрость. — В самом деле, хорошо сработано!

Её слова, как солнечный луч, пробили сгустившуюся над Юичиро тучу сосредоточенности. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах, ещё секунду назад полных только отражения бледного лица Луны, вспыхнуло настоящее, живое тепло. Усталое, но настоящее. Его губы растянулись в широкой, искренней улыбке, от которой, казалось, стало светлее в этом мрачном месте.

— Ага! — воскликнул он, и в этом коротком слове выплеснулась вся накопленная гораздость, усталость и триумф. — Мы сделали это! Правда, Кимидзуки?!

Он слегка встряхнул плечом своего молчаливого товарища по оружию, который стоял рядом, не сводя бдительного взгляда с периметра. Кимидзуки лишь коротко, почти незаметно, сжала кулак в ответ, его привычный жест вместо слов. Его пальцы поправили очки на переносице — быстрый, механический жест, за которым скрывалось глубинное согласие и понимание.
— Ага, — произнес он односложно, но этого было достаточно.

Шиноа, сделав свою работу — вернув Юичиро в мир живых, в мир победителей, — отступила на пару шагов назад. Теперь она была просто зрителем. И картина, открывшаяся её глазам, сжала ей горло.

Ветер, который только что разносил пыль битвы, теперь будто сменил такт. Он стал мягче, ласковее. Он трепал красные волосы Луны и тёмные пряди Юичиро, смешивая их. Он обвивал фигуру Юичиро, сидевшего на коленях и бережно прижимавшего к себе хрупкое тело девушки, добавляя в эту сцену непрошеной, пронзительной романтики. Они выглядели как ост отровок хрупкого покоя посреди опустошённого поля.

И тут воспоминание ударило её с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Яркое, жгучее, несправедливое. Воспоминание о луне и Юичиро. О той ночи. О доверии, страсти и близости, которую они оба разделили,это было для нее чужим сном.

Боль ворвалась в грудь острой, ледяной волной, точным ударом под самое сердце. Она была похожа на тяжёлый, холодный камень, который бил изнутри, методично, с намерением разбить всё на осколки. Сердце сжалось, протестуя, но продолжало биться — глухо и болезненно.

Шиноа закусила губу до боли. Да, было больно. Невыносимо больно. Гораздо больше, чем от любых ран, полученных в бою.

Но сквозь эту боль, как сквозь толщу льда, пробивалось другое чувство — ясное и неоспоримое. Она любила Юичиро. Не просто была влюблена — любила. Всей своей искренней, преданной душой. И эта любовь была больше, чем желание обладать. Больше, чем ревность.

Она хотела ему счастья. Настоящего, светлого, того, что она видела сейчас в его глазах, когда он смотрел на Луну. Того спокойствия, что было в его позе. И если это счастье было с другой… С той, чьи чувства, она знала, были такими же глубокими, бездонными и жертвенными, как её собственные… То она найдет в себе силы. Найдёт в себе силы отступить.

Слабая, почти невесомая улыбка коснулась её губ. В ней не было радости. Была горькая, взрослая, бесконечно печальная нежность. Она прижала руку к груди, туда, где болело, и медленно сжала её в кулак — не в жесте ярости, а в жесте обета. В обещании самой себе молча выстоять эту боль, чтобы не омрачать его момент победы и обретения.

Мгновение длилось вечность. В объятиях Гурэна Катя ощущала не только его силу и защиту, но и лихорадочную дрожь напряжения, что проходила по его рукам — дрожь, говорившую куда больше, чем любые слова. Это было одновременно и убежище, и клетка. И когда адреналин битвы начал рассеиваться, уступая место трезвому осознанию окружающего мира, смущение вспыхнуло в ней ярким, болезненным румянцем.

Она резко, почти судорожно отстранилась. Её движение было отрывистым, будто она прикоснулась к чему-то раскаленному. Не здесь. Не сейчас. Не перед всеми. Это правило, негласное, но железное, годами диктовало их существование. Их отношения — их хрупкий, потайной сад — всегда оставались за высокой стеной секрета. Выставить эту интимность на всеобщее обозрение, на холодный свет после битвы, казалось ей чудовищным нарушением, предательством самих основ их связи.

Но под этим слоем смущения и привычки копошилось нечто иное, более острое и ядовитое. Да, его объятия, его забота в гуще хаоса грели душу. Но этот же самый момент проявил и трещину. Он переживал за неё — это было очевидно, как день. Но почему эта забота сейчас была окрашена такой мучительной, почти панической интенсивностью? Что за тень мелькнула в его глазах, прежде чем он схватил её?

Её заливало до боли осознание: он что-то скрывает. От всех. И, что страшнее всего, от неё. Эта мысль была как лезвие, вогнанное между ребер туда, где еще секунду назад билось облегченное сердце. Он, ее каменная стена, ее молчаливый союзник, воздвигал новую, невидимую преграду, и она чувствовала себя по ту сторону — одинокой и обманутой.

Её взгляд, метнувшийся в поисках хоть какой-то опоры, наткнулся на Шиноа. И замер. Она увидела не просто взгляд подруги. Она увидела в её глазах целую вселенную боли — ту самую, сокрушительную, безнадежную боль, которую невозможно скрыть. Боль от любви, которая должна отступить. И в этом мгновенном, молчаливом обмене Катя всё поняла. Поняла горечь выбора, тяжесть жертвы и тихое достоинство в этой жертве.

Грустная, понимающая улыбка тронула её губы. Это была улыбка не радости, а горького товарищества по несчастью, глубокой женской солидарности. Не сказав ни слова Гурэну, она мягко, но решительно направилась к Шиноа. Её шаги были тихими, но полными намерения разделить бремя, которое нельзя было нести в одиночку.

Гурэн инстинктивно шагнул вперед, его рука взметнулась, чтобы остановить ее, удержать, наконец, выговорить то, что клокотало у него внутри. Но слова застряли в горле комом стыда и незнания. Что он мог сказать? «Всё в порядке»? Это была бы ложь. «Прости»? Это ничего не исправило бы. Его рука замерла в воздухе, беспомощная и тяжелая, прежде чем бессильно опуститься вдоль тела.

Он смотрел ей вслед, и в его душе бушевала тихая буря отчаяния. Он хотел защитить её от всего, даже от правды. Но сейчас он понял самую горькую истину: иногда молчание — не щит, а рана. И самая страшная битва была не с монстрами, а с невозможностью найти слова для того, кто тебе дороже всего. Ему действительно было нечего сказать. Только пустота, давящая тяжелее любого врага.

Катя подошла беззвучно, словно тень, нависшая над одиночеством Шиноа. Она не стала говорить сразу, просто обняла её за плечи — нежно, но крепко, создавая маленький, тихий островок в море хаоса, оставшегося после битвы. Шиноа вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. В этом прикосновении не было праздного любопытства, только молчаливое понимание.

— Иногда любовь убивает... — прошептала Катя, и её голос был тихим, как шелест опавших листьев. Она смотрела туда же, куда был устремлён застывший взгляд Шиноа — на фигуру Юичиро, который, казалось, растворился в мире, где существовали только он и хрупкая девушка у него на руках. Эта картина говорила сама за себя, громче любых слов. — Ты ведь готова его отпустить?

Катя повернула голову к Шиноа, и на её губах играла лёгкая, печальная, но бесконечно тёплая улыбка. Улыбка сестры, знающей цену такой боли.

Шиноа медленно, будто сквозь толщу воды, перевела на неё взгляд. Её тело отреагировало — легкий поворот головы, фокус в глазах. Но понимание, истинное и горькое, до разума, казалось, ещё не дошло. Оно застряло где-то между ударом сердца и сжатием в горле. Вместо него сработал старый, привычный механизм защиты.

— Для тебя это настолько очевидно? — спросила Шиноа, и её голос попытался обрести ту самую игривую, дразнящую нотку, которая была её щитом. Но получилось хрипло, надтреснуто, будто трещина по стеклу.

— Для меня — да, — ответила Катя просто, без колебаний. Её голос был подобен тихому ручью, смывающему напускную браваду. Она осторожно взяла руку Шиноа в свои, её пальцы были теплыми и уверенными. — И я... я рада за тебя. Не за боль, а за решение. Решение больше не страдать в тишине. Решение отпустить, чтобы начать всё заново. Ты знаешь, почему?

Катя посмотрела на Шиноа так пристально и ласково, что у той на мгновение перехватило дыхание.

— Потому что ты — невероятно красивая, умная и сильная девушка. Для меня ты — как сестра. А я хочу, чтобы у обеих моих сестёр не было чёрных дыр в душе из-за какого-то бестолкового парня, пусть даже он и лучший из тех, кого мы знаем.

Слова «как сестра» и это признание, такое простое и искреннее, на мгновение полностью рассеяли туман боли в глазах Шиноа. В них вспыхнуло что-то новое — удивление, благодарность, смущение. Но тут же её взгляд снова потянулся к Юичиро, и в нём замелькала тревога, уже другого рода.

— Боюсь... — прошептала она, и её голос наконец-то стал её собственным — тихим, уязвимым. — Боюсь, что этот дурак... может потерять свою Луну, если будет продолжать вести себя так же самоотверженно и безрассудно. Он так старается её защитить, что не видит, как сам становится мишенью. Как отталкивает её своей гиперопекой.

Она замолчала, а затем снова взглянула на Катю. И постепенно, как первые лучи солнца после долгой ночи, на её лице вновь начала проступать улыбка. Не игривая маска, а настоящая, живая, чуть хитрая и полная решимости. Та самая, уверенная улыбка Шиноа-воительницы, которая знает, как решить проблему.

— Поможем ему? — спросила она, и в голосе её снова зазвучали знакомые, бодрые нотки, но теперь в них была не бравада, а сила товарищества. — Подтолкнём этого романтичного болвана в нужную сторону, пока он не наломал дров?

Катя посмотрела на эту улыбку — на настоящую, очищенную от горечи, — и её собственное лицо озарилось в ответ тёплой, солнечной улыбкой. Она крепче сжала руку Шиноа и кивнула, твёрдо и решительно.

— Поможем.

Осколок лежал на ладони Микаэлы, неприлично тяжёлый для своего размера. Это был не просто обломок — это был нож, вылитый из плоти самого ангела-хаоса. Материал был холодным, как лёд тёмной стороны луны, и на ощупь казался одновременно металлическим,  Он впитывал свет, не отражая его, и от него исходила едва уловимая вибрация — низкое, неумолкающее гудение, от которого слегка немели кончики пальцев.

Микаэла неподвижно смотрел на него, а в голове, как нож, вонзалась одна и та же мысль, крутящаяся по спирали все более тёмных догадок:

Что это? Что за метка, ключ или оружие? Какой чудовищный эксперимент они замышляют, что в его основе лежат тела таких существ?

Мысли прервал мягкий, бархатный голос, возникший прямо за его плечом. Ферид подошёл бесшумно, как тень от догорающего заката.

— А, вот где наш маленький трофей, — произнёс он, и его улыбка была широкой, дружелюбной и абсолютно непроницаемой. — Будь добр, передай его мне. Он требует... особого обращения.

Микаэла медленно поднял взгляд. Его лицо оставалось ледяной маской, в глазах — бездонная холодная синева, лишённая всякого тепла.

— А если я откажусь? — спросил он голосом, в котором не было ни вызова, ни страха — только плоское, безэмоциональное любопытство.

Ферид не перестал улыбаться, но его глаза на мгновение сузились, будто оценивая расстояние для рывка. Воздух между ними стал гуще, заряженным незримой угрозой.

— Я сильнее тебя. Намного сильнее. И мне было бы очень неудобно объяснять, как ты сломался, сопротивляясь моей просьбе. Так что давай без лишнего героизма. Отдай нож.

Пауза длилась ещё пару секунд. Микаэла взвешивал не шансы — их не было — а саму ситуацию, словно раскладывая её по полочкам холодного разума. Затем, без лишних слов, он резким, точным движением протянул руку. Нож перешёл к Фериду, и странная вибрация в пальцах Микаэлы наконец утихла, оставив лишь лёгкое онемение.

— Что вы задумали? — спросил Микаэла, не отрывая пронзительного взгляда от лица старшего вампира. — Какой эксперимент? Из чего вы это создали?

Ферид бережно повертел клинок в лучах лунного света, и тот на мгновение отозвался тусклым, зловещим багрянцем.

— Эксперимент? — переспросил он, и в его голосе внезапно прозвучала нота почти что ликования, странная и неуместная. — Это не просто эксперимент, дорогой мой. Это проект по спасению мира. И сегодня, уничтожив этого ангела и добыв этот артефакт... мы сделали ещё один, огромный шаг вперёд!

Он повернулся, разводя руками, словно представляя невидимую аудиторию. Его взгляд упал на молчаливую фигуру Гурэна, стоявшего поодаль.

— Теперь мы не просто охотники или выжившие. Теперь мы — спасители! Не правда ли, Гурэн?

Гурэн не ответил сразу. Он лишь недовольно, почти раздражённо, вздохнул.

— Хватит декламаций, Ферид, — наконец прозвучал его низкий, хриплый голос, режущий праздничность, как нож. — Мы забираем нож. И возвращаемся в Токио. Всё.

Эти слова, как удар хлыста, заставили Катю резко обернуться. Её глаза, ещё секунду назад смягчённые разговором с Шиноа, вспыхнули мгновенным, живым сопротивлением.

— Зачем? — вырвалось у неё, и в голосе явно звучало непонимание и нежелание покидать это место, этот миг, эту хрупкую передышку. — Здесь ещё... Здесь нужно...

— Чтобы человечество, — Гурэн перебил её, повернувшись и глядя прямо на неё, и в его глазах не было места для споров, — получило шанс. Чтобы у слабого, смертного рода появилось оружие, способное сопротивляться тысячелетним монстрам. Не на одну ночь, не на одну битву. А навсегда. Этот нож — часть этого оружия. И он должен быть в Токио. Сейчас.

Его слова повисли в воздухе — не как надежда, а как приговор, как тяжёлый долг, от которого нельзя отказаться. Путь назад, в цитадель человечества, был предопределён.

В стороне от всех, в сгущающихся тенях на краю поля, стоял Кроули. На его губах застыла привычная, отстранённая усмешка — маска циника, наблюдающего за предсказуемым спектаклем. Его взгляд скользил по фигурам победителей, отмечая облегчение на их лицах, усталую решимость в позах. Игрушечные солдатики, радующиеся своей маленькой, временной победе.

Пока его взгляд не наткнулся на Катю.

Всё в нём замерло. Усмешка сползла с губ, растворившись в пустоте. Непроизвольный, почти животный импульс сжал мускулы. Его рука — та самая, что тысячу раз наносила удары и заключала сделки — сама собой, без малейшей команды разума, дернулась вперёди и вверх. Пальцы согнулись в напряжённые когти, будто намереваясь вцепиться в пустоту, схватить что-то ускользающее, находящееся далеко за пределами досягаемости.

Потому что перед ним, наложившись на фигуру живой, дышащей девушки с изумрудными глазами и светлыми, перехваченными в походный хвост волосами.

Девушка в белом платье.

Платье было простым, лёгким, развевающимся на ветру давно ушедшего лета. Солнце играло в её тех же самых изумрудных глазах, которые сейчас смотрели на Гурэна с немым вопросом. Те же светло-каштановые пряди и в касаясь щеки, по которой он когда-то... Нет.

Образ был идеальным, поразительным в своей точности. Казалось, время сомкнулось, стерев столетия, и перед ним снова стояла она. Та же улыбка, готовная тронуть губы, тот же наклон головы.

Но...

И в этом «но» заключалась вся бездна. Вся адская разница. В глазах Кати была жизнь — огонь, борьба, страх, надежда. В глазах призрака — лишь безмятежность, давно превратившаяся в прах. В позе Кати читалась готовность к бою, к бегу; поза девушки в белом была беззащитной и открытой, как цветок.

Но был ещё один, самый страшный контраст. Девушка в белом парила в его памяти, окружённая золотистым сиянием утра, запахом полевых цветов и тихим обещанием счастья. Катя же стояла здесь и сейчас — на вытоптанном, пропахшем гарью и кровью поле, в холодном свете луны, среди теней и шепотов грядущих бурь. Она была осколком того мира, но осколком, вонзившимся в самое сердце тьмы.

Рука Кроули медленно, будто против воли, опустилась. Он не схватил призрак. Он даже не дотронулся до него. Он лишь сжал ладонь в кулак так, что кости побелели, впиваясь ногтями в кожу. Боль была острой, реальной, единственным якорем, державшим его в настоящем.

Усмешка вернулась на его лицо, но теперь она была иной — кривой, горькой, полной древней, выжженной тоски. Он отвернулся, растворяясь в тенях ещё больше, оставляя призрак в прошлом, а живую девушку — в её настоящем, которое для него было вечным, мучительным напоминанием.

Призрак Юрэй-Айрин.

Призрак наклонился к его уху, и её губы, неосязаемые, как дыхание зимы, почти коснулись его кожи.

— Она и вправду похожа на меня, правда? — её голос был шелестом опавших листьев, музыкой разбитого колокольчика, звучавшей только в его разуме. Он смотрел прямо перед собой, на Катю, его взгляд был прикован к ней, и призрак проследил за этим взглядом. На её лице — том, что было скорее сгустком памяти, чем лицом, — проступила ухмылка, полная ядовитой нежности и древней ревности. — Она тебе нравится? Отвечай. Мне же виднее.

Он не мог ответить. Не мог ведь не видел её от чего та усмехнулась.

— Только попробуй... — её шепот стал острее, в нём зазвенели осколки стекла. — Только попробуй полюбить кого-то кроме меня. Я найду способ. Я всегда найду способ вернуться к тебе.

Её невидимый взгляд скользнул поверх его плеча, устремившись к Кате. И в нём не было ничего человеческого — лишь чистая, беспримесная угроза, холодная, как вечная мерзлота.

— ...Или я просто убью ту, кого ты посмеешь полюбить. Сотру её с лица земли так, что не останется даже памяти, чтобы тосковать. Наш договор вечен, Кроули. В смерти, как и в жизни.

Ледяное давление вокруг его шеи внезапно ослабло. Призрак начал рассеиваться, как утренний туман под лучом солнца, которого здесь не было. Но прежде чем раствориться полностью, тот самый голос, уже почти неразличимый, прошелестел в последний раз, полный бесконечной, неутолимой тоски:

— Я скучаю...

И потом — ничего....

Под  киото,сангвинем.

Тронный зал замкКруруру Цепеш был погружен в полумрак. Лишь отблески луны, пробивавшиеся , окрашивали лица собравшихся аристократов. Воздух был густым, наэлектризованным недавними событиями.

— Мир... поменял свои краски. Ты это заметила? — Голос Урда Глиса, лидера Старейшин, прозвучал в тишине низким, звенящим гулким эхом под сводами. Его неподвижный взгляд был прикован к вампирша прикладной к цепям. — Или... это входило в твой план, Круруру Цепеш?

Королева вампиров не шелохнулась. Её холодные, как зимнее небо, глаза смотрели прямо перед собой, не выражая ни страха, ни волнения.

— Я не связана с этим, — произнесла она спокойно, и её голос был подобен лёгкому морозу, покрывающему стекло.

— Ты — предательница, — отрезал Урд Глис, и в его словах прозвучал металл давней вражды.

— Я никого не предавала, — парировала Крул. Её тон оставался ровным, но в нем появилась стальная нить. — Я действовала в интересах нашего вида, когда вы цеплялись за догмы, как слепые за стены.

— Изучение Серафима, вмешательство в их природу — строжайше запрещено Заветами! — прогремел Урд Глис, ударив древним посохом о каменный пол. Звук разнёсся, как похоронный звон.

— И что? — На губах Крул дрогнула едва уловимая, дерзкая улыбка. — Это нам помешало? Нет. Мы не стали изучать — изучили люди. Своими короткими, жалкими жизнями они осмелились шагнуть туда, куда мы боялись даже заглянуть.

— И что с того? Ты собираешься так же слепо следовать законам, которые установил первый основатель, Сика Маду?

— Ха! — её смех прозвучал резко и горько, нарушая мрачную торжественность зала. — Следовать правилам того, кто нас покинул?! Кто вознёсся в свои выси, оставив нас барахтаться в тени его наследия? Слепо следовать — это и есть предательство будущего!

Едва эти слова сорвались с её губ, как из тени за спиной Урд Глиса метнулась фигура. Лест Кар, ярый традиционалист, двинулся с нечеловеческой скоростью. Удар был стремительным и грубым — тыльная сторона ладони со всей силой обрушилась на лицо королевы, заставив её голову резко дёрнуться в сторону. Тишину разорвал звук, отчётливый и унизительный.

— Попридержи язык, изменщица, — прошипел Лест Кар, стоя над ней.

Но прежде чем напряжение достигло точки кипения, вмешался другой голос. Спокойный, рассудительный, полный холодного любопытства. Кай Люк, известный своей склонностью к анализу и манипуляциям.

— А знаете... она права, — произнёс он, и все взгляды, полные ненависти и изумления, устремились на него. — В словах королевы, сколь бы еретическими они ни казались, есть смысл. Люди начали вникать в то, чего мы сами не понимаем и боимся понять. И ужасно признавать, но по этому пути... они уже впереди нас.

— Людей всегда можно убить, — проскрежетал Урд Глис.

— А то, что они создают? Знания, которые они уже добыли? Артефакты, подобные тому клинку? — Кай Люк поднял бровь. — Убить гонца — не значит уничтожить весть. Ты предлагаешь нам вечно бежать за ними, вырывая страницы из книги, которую они уже прочли? Мы отстаём. И законы, написанные для мира,оторого больше нет, лишь тянут нас на дно.

В зале воцарилась тяжёлая, раздумчивая тишина. Даже Урд Глис, казалось, на мгновение заколебался.

— Ты... предлагаешь изменить Заветы? — наконец спросил он, и в его голосе впервые прозвучало не только негодование, но и тень сомнения.

Именно тогда заговорила Крул, медленно вытирая тонкую струйку  крови с уголка рта. Её голос потерял былую холодность, в нём зазвучала древняя, неутолимая скорбь.

— Того, кто их придумал, с нами больше нет. Как... и моего брата. — Она произнесла эти слова так тихо, что их едва можно было расслышать, но они прозвучали громче любого крика.

— Ты хочешь... найти своего брата? — спросил Лест Кар, и в его вопросе сквозило внезапное понимание. Не просто мятеж, не просто жажда власти — а что-то личное, глубокое, что двигало королевой все эти столетия.

— И что ты предлагаешь? — настал наконец Урд Глис, его взгляд пристально изучал Крул.

Прежде чем она смогла ответить, Кай Люк плавным, почти небрежным движением выхватил из складок своего плаща тонкий клинок из обсидиана. Два точных удара — и магические цепи, сковывавшие запястья Крул, с лязгом разлетелись на куски, упав к её ногам.

— Например, — произнёс Кай Люк с лёгкой, учтивой улыбкой, — мы могли бы для начала выслушать, что скажет наша королева. Всю историю. Без предрассудков и... помех. — Его взгляд скользнул в сторону Лест Кара.

Крул медленно поднялась, расправив плечи. Свобода движений вернула ей всё величие. Она посмотрела на собравшихся Старейшин — на врагов, скептиков и возможных союзников.

— Тогда я расскажу вам, — её голос зазвучал громко и чётко, наливаясь силой, — что на самом деле сделал для нас — и что скрыл от нас — первый. И почему слепое следование его заветам может стать для нас последним.

Внутренний мир был странным и изменчивым местом.

Юичиро сидел, скрестив ноги, его внимание было приковано к своему сожителю — существу, которое было частью его самого и при этом оставалось загадкой. Ашуромару стоял неподалеку, его фигура, обычно такая динамичная и агрессивная, сейчас казалась застывшей. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы их общего ментального ландшафта.

— Куда смотришь? — наконец нарушил тишину Юичиро. Его голос здесь звучал иначе — глубже, эхом отражаясь от незримых стен.

Ашуромару не ответил сразу. Он медленно, будто сквозь сопротивление, поднял руку и указал пальцем вверх, в пустоту, где не было ни солнца, ни луны.

— Наверное... на небо, — произнес он, и в его обычно жестком, насмешливом тоне прозвучала непривычная задумчивость, почти растерянность. — Мне почему-то кажется... что я любил смотреть на небо. Просто так. Без причины.

Юичиро нахмурился. — Может, это воспоминания из прошлого? Твоего прошлого? Но ты же ничего не помнишь.

— Да. Не помню. До поры. — Ашуромару повернул голову, и его глаза, обычно пылающие алым, сейчас светились приглушенным, неровным светом. — Но когда ангел выходит из-под контроля... когда его сила бурлит в тебе, а мое сознание отступает... когда твое сердце и плоть рвутся на части от этого симбиоза... даже если это на мгновение... щель открывается. И сквозь нее что-то просачивается.

Он замолчал, сжимая кулаки, будто пытаясь ухватить ускользающее ощущение.

— И я помню. У него... у меня... была сестра.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и хрупкое, как стеклянный осколок.

— Сестра? — Юичиро привстал, его собственная амнезия на мгновение отступила перед этим открытием. Мысль о семье, о кровных узах, была для него больной темой...

— Да... — Ашуромару произнес это тихо, почти с изумлением, как будто сам не верил в реальность этого воспоминания. — Не лицо. Не имя. Просто... чувство. Тень рядом. Присутствие, которое было... важно. И которое... причиняло боль.

Он резко схватился за голову, сгорбившись. — Каждый раз, когда я пытаюсь разглядеть четче, удержать этот образ... у меня начинает дико болеть голова. Будто само знание мне запрещено. Будто кто-то намеренно стер это, запечатал.

Юичиро наблюдал за его мучениями, и в его собственной груди шевельнулось странное чувство — не жалость, а скорее горькое понимание. Он глубоко вздохнул, и его взгляд тоже ушел в пустоту, будто ища ответов там, где их не было.

— Понятно... Сестра, значит... — он пробормотал про себя. А затем, уже тише, задал вопрос, который мучил его самого: — Даже если я не помню своего детства... что я должен делать с этим теперь? Что мы должны делать с этими обрывками, которые не складываются в картину? Искать? Или... бояться того, что найдем?

Вопрос остался без ответа. Они оба смотрели в воображаемое небо своего внутреннего мира — один, терзаемый туманным прошлым демона, другой — пустотой своего собственного. И только призрак сестры, не имеющий ни лица, ни имени, витал между ними, связывая их общей, неразгаданной тайной.

Внутренний мир, со всеми его сумерками, тенями и тяжелыми разговорами, растворился, как мираж. Обрывки воспоминаний Ашуромару, вопросы без ответов и призрачная сестра — всё унеслось прочь, отступив перед напором грубой, яркой реальности.

Юичиро моргнул, и снова ощутил под собой жесткую поверхность. Он оказался один. Сидел на крыше движущейся машины, которая ехала по шоссе, оставляя позади выжженные поля недавней битвы. Ветер, рожденный скоростью, бил ему в лицо — не призрачный и тихий, а живой, резкий, наполненный запахами гари, пыли и далекой свободы. И солнце. Оно уже поднялось высоко, разорвав ночную тьму, и его безжалостный, ясный свет заливал все вокруг. Он освещал трещины на асфальте, искорёженные ограждения, редкие уцелевшие деревья и бескрайние просторы, которые теперь, казалось, выдохнули. Пейзажи больше не были окрашены страхом. Они просто были.

Четыре Всадника исчезли. Их удушающее присутствие, давившее на реальность, рассеялось. И как будто гигантская, невидимая плотина рухнула. Люди, прятавшиеся все эти долгие, кошмарные недели, теперь могли выйти наружу. Из подвалов, бункеров, руин. В мир, который всё ещё был ранен, но хотя бы дышал. Эта мысль была странной, почти невероятной, как первый глоток воды после долгой жажды.

Юичиро сидел, впитывая это солнце и этот ветер, позволяя им смыть остатки внутреннего холода. И тут он ощутил лёгкое движение рядом, едва уловимое даже для его обострённых чувств. Луна, бесшумная, как тень, забралась на крышу и уселась рядом, поджав ноги. Её платье развевалось на ветру, а бледная кожа, казалось, светилась изнутри под лучами солнца, которое больше не жгло её с прежней силой.

Она молчала некоторое время, просто глядя на него своим пронзительным, бездонным взглядом. Потом спросила, и её голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое раздражение, смешанное с заботой:

— Как долго ты собираешься тут сидеть, солнцелов? Тебя сдует, или ты надеешься прокатиться так до самого Токио?

Юичиро повернул к ней голову. И на его лице, обычно таком сосредоточенном или суровом, расцвела улыбка. Не победная, не усталая — а нежная, спокойная, искренняя. Такая, какой её почти никогда не видели.

— Очень долго, — ответил он просто, и его глаза, отражавшие небо, были прикованы только к ней.

Луна закатила глаза с преувеличенным, театральным вздохом, в котором была вся её привычная манера — дерзкая, язвительная, смертельно серьёзная в своей иронии.

— Ты идиот, знаешь? Полноценный. Крыша машины на полном ходу — не лучшее место для медитаций.

— Зато твой идиот, — парировал Юичиро без тени сомнения. И прежде чем она успела что-то возразить, он легко, но уверенно обвил её талию рукой и притянул к себе.

Луна не сопротивлялась. Она лишь издала короткий, фыркающий звук, но позволила ему придержать её, её спина прислонилась к его плечу. Ветер теперь трепал их волосы вместе, смешивая тёмные и светлые пряди.

---

Внутри машины, у  показалась голова Йоичи. Его глаза, полные юношеского задора и любопытства, увидели две фигуры на крыше, слившиеся воедино на фоне несущегося пейзажа.

— Эй, смотрите! — воскликнул он, оборачиваясь к остальным. — Похоже, им там очень весело! Может, и нам залезть? На свежий воздух, так сказать!

Но прежде чем кто-то успел отозваться, Шиноа положила ему руку на плечо. Её улыбка была тёплой, понимающей и чуть грустной, но в ней не было ни капли горечи. Только тихое принятие и желание защитить этот маленький, хрупкий момент покоя.

— Давай не будем им мешать, Йоичи, — мягко, но твёрдо сказала она. — Пусть посидят. У них, наверное, много о чём помолчать. А нам и здесь неплохо.

И она слегка потянула его назад, вглубь салона, оставляя пару на крыше наедине с ветром, солнцем и долгой дорогой, ведущей в неопределённое, но уже не такое безнадёжное будущее.

Ветер продолжал свой безостановочный бег, свистя в ушах и развевая их волосы. Машина мягко покачивалась на неровностях дороги, ритмично укачивая. Луна, всё так же прижатая к его плечу, чувствовала, как под её щекой замерло привычное напряжение в его мышцах. Он смотрел вдаль, но его взгляд был не сосредоточен на мелькающих телеграфных столбах или уходящем к горизонту шоссе. Он смотрел сквозь них, куда-то внутрь себя, в место, куда ей был закрыт доступ.

Она приподняла голову, чтобы разглядеть его лицо. Солнце выхватывало из его обычно хмурых черт что-то непривычно мягкое, задумчивое.

— Юичиро, — позвала она тихо, чтобы перекрыть шум ветра. — О чём задумался? Оставшихся Всадниках? О Токио? О... твоём демоне?

Он медленно отвел взгляд от горизонта и посмотрел на неё. И в его глазах не было ни тени тех тяжелых мыслей, о которых она предположила. Только тихая, бездонная теплота, от которой у неё на мгновение перехватило дыхание. Он не ответил сразу, просто позволил этой ласковой улыбке говорить за себя — улыбке, которая была даром, предназначенным только для неё.

— Знаешь... — наконец начал он, и его голос, обычно такой твёрдый, звучал почти мечтательно. — Я тут подумал... Смотри.

Он кивнул в сторону колонны машин, растянувшейся впереди и позади них. В одной ехал Гурэн со своим отрядом , а рядом в другой машине тыкаясь в плечо Кате, пытался что-то рассказывать весёлый Йоичи.  мелькал профиль Микаэлы, погружённого в изучение карты, и рядом — спокойная фигура Кимидзуки. Где-то там же были Шиноа, Ферид со своим загадочным ножом, и другие — выжившие, спасённые, сломленные и восстановившиеся.

— У нас теперь... большая семья. Шумная, странная, вечно голодная, местами совершенно невыносимая... — он тихо рассмеялся, и в смехе этом слышалось лёгкое изумление, будто он сам только что осознал этот факт. — Но дружная. И это... это хорошо. Я рад.

Луна замерла, глядя на него. А затем медленно, очень выразительно закатила глаза, выпустив тот самый свой фирменный, преувеличенно-страдальческий вздох, который обычно означал: «Ты совершенно безнадёжен».

— Семья? — произнесла она, и в её голосе зазвучала знакомая, язвительная нота, но теперь в ней не было жала. Была лишь притворная усталость от его сентиментальности. — Ты называешь эту сборищу гибридов, паразитов, охотников и ходячих психологических травм семьёй? У тебя, дорогой мой, очень своеобразные критерии родства.

Но, сказав это, она не отстранилась. Напротив, она ещё немного прижалась к нему, а уголки её губ, вопреки всем усилиям сохранить насмешливую маску, дрогнули и потянулись вверх в самой что ни на есть настоящей, смягчённой улыбке. Она смотрела туда же, куда и он — на свою «странную, невыносимую семью», разъезжающую по дороге в неспокойное будущее. И в глубине её древней, холодной души, где давно не находилось места для таких слов, тихо соглашалась с ним.

Да. Это было хорошо. Это было больше, чем она когда-либо надеялась иметь снова.

Машина мчалась по пустынному шоссе, ритмичный гул двигателя заполнял салон.

— О чём задумался, старина? — спросил Ферид, и его голос, обычно игривый и бархатный, сейчас звучал с лёгкой, изучающей ноткой. — Строишь новые гениальные и коварные планы? Или просто предаёшься сладостным воспоминаниям о чьей-то шейной артерии?

Кроули не ответил. Его молчание было густым, почти осязаемым.

Ферид рассмеялся — звонко, беспечно, как будто они обсуждали погоду. — А знаешь, это же весело! По-своему. Даже если мы убьём тех, кто переполнен жизненной силой до краёв... в этом есть своя поэзия. Превращение изобилия в прах. Жизнь, отданная во имя... чего, собственно? Нашего бессмертного существования? Забавная шутка.

Он бросил быстрый взгляд на Кроули. Тот не шелохнулся. На его лице, обычно отмеченном сардонической усмешкой, не было ничего. Ни отвращения, ни одобрения, ни даже привычной скуки. Была лишь пустая, ледяная маска. Маска человека, чьи мысли ушли так глубоко, что до них не достать.

— Эй, что с твоим лицом? — Ферид притворно нахмурился. — Выглядишь так, будто тебе подали не тот сорт крови. Не хочешь пить? Сейчас могли бы свернуть к той деревеньке...

— Естественно, хочу, — голос Кроули прозвучал наконец, низко и глухо, будто из-под земли. В нём не было ни капли желания, лишь констатация факта, такого же неотвратимого, как закон тяготения. Жажда была его проклятием, его тюрьмой и его сутью.

— Да? — Ферид оживился. — Так здорово! А вот наш юный Микаэла всё ещё пытается сопротивляться. Борется со своей природой, как рыба с сетью. Благородно, трогательно и... бесперспективно.

— Он всё равно дойдёт до предела, — отрезал Кроули, и в его словах прозвучала тяжесть опыта, знание, купленное ценою бесчисленных падений. — Рано или поздно. Природа всегда берет своё. Просто его падение будет... громче..

— Пожалуй, я проголодался, — объявил Ферид с той же светской непринужденностью, с какой мог бы предложить выпить чаю. Он выпрыгнул из машины, и в салон ворвалась струя холодного воздуха. — Скоро вернусь.

обернулся, и его улыбка в темноте стала широкой, лишённой всякой игривости, обнажая чистую, древнюю хищную сущность.

— Я убью их, — произнёс он мрачно, но почти мечтательно, и исчез в ночи, растворившись в тенях быстрее, чем успел моргнуть человеческий глаз.

Кроули не стал его останавливать. Он просто сидел, прислушиваясь к отдалённым звукам. Через несколько минут до него донесся далёкий, оборвавшийся крик. Потом ещё один. Два голоса, мужской и более молодой — отца и сына, которые, наверное, за все эти долгие годы ужаса впервые осмелились выйти ночью на улицу просто подышать воздухом, поверив, что кошмар отступил. Их крик «Аа, вампир!» был коротким, полным не столько ужаса, сколько горького разочарования, последним восклицанием перед темнотой.

И тут взгляд Кроули упал  Там, где только что сидел Ферид, лежал тот самый нож. Тот, что был вылит из ангела-хаоса. Артефакт невероятной силы, ключ к чудовищному эксперименту, цель всей их миссии.

Он лежал там, будто забытая перчатка.

Кроули уставился на него.
Он оставил его? Так просто? Бросил его, как ненужную безделушку, и ушёл утолять сиюминутный голод?

Это было не просто безрассудство. Это был вызов. Это было демонстративное пренебрежение к самой сути их плана, к опасностям, которые он нёс. Ферид всегда был непредсказуем, но это...

Кроули медленно протянул руку и взял клинок. Он был холодным и тяжёлым, пульсируя едва уловимой, чужеродной энергией.

Если он так легко отбрасывает то, что считаем мы оружием... что же тогда он считает по-настоящему важным? И что будет с этим миром... если такие, как он, играют с силами, которых сами до конца не понимают?

Машина продолжила ехать, а вдалеке уже не было слышно криков. Только тишина, тяжёлый  тревожная, нарастающая уверенность, что самые страшные монстры — не те, что приходят снаружи, а те, что прячутся в непостижимых сердцах существ, подобных им самим. И что их возвращение в Токио принесёт с собой не спасение, а новую, ещё более непредсказуемую бурю.

Мрачные своды темницы Круруру Цепеш, вечно пропитанные запахом сырого камня, пыли и старой крови, на мгновение отступили. Последние осколки магических цепей, разбитых Кай Люком, лежали у её ног, словно мёртвые змеи. Она стояла посреди камеры, сбрасывая с плеч грубый, безликий халат заключённой. Под ним оказалось её привычное платье — изысканное, тёмное, сшитое из ткани, напоминавшей звёздное небо в безлунную ночь. Каждое движение было ритуалом возвращения к себе, к своему статусу, к своей силе.

Именно в этот момент, когда она застёгивала последнюю, почти невесомую застёжку на запястье, дверь в темницу бесшумно растворилась. На пороге, окутанный лёгкой дымкой и тенью, стоял Кай Люк. На его лице играла та самая, неизменная, полуигривая-полурасчётливая улыбка.

— А-а! — воскликнул он с преувеличенной, почти театральной галантностью, раскинув руки. — Моя королева! С возвращением в мир живых... или, по крайней мере, в мир свободно перемещающихся. Эти цепи вам определённо не шли.

Крул не повернулась к нему сразу. Она закончила поправлять складки на платье, и только потом медленно подняла на него свой ледяной, пронзительный взгляд. В нём не было ни капли благодарности.

— Но, понимаете ли, вопрос остаётся, — продолжал Кай Люк, делая несколько шагов вперёд. Его ботинки не издавали ни звука на каменном полу. — Я помог вам. Рисковал... ну, не сказать чтобы очень сильно, но всё же вызвал недовольство почтенного Урд Глиса. Почему же на вашем прекрасном лице нет и тени признательности?

Он склонил голову набок, с любопытством изучая её.

— Я должна сказать тебе «спасибо»? — её голос прозвучал низко и недовольно, словно отзвук далёкого грома. В нём слышалась вся её тысячелетняя власть и привычка к тому, что её действия не требуют одобрения.

— А разве нет? — Кай Люк притворно удивился, и его улыбка стала ещё шире, ещё более загадочной. — Ведь без моей скромной помощи вы бы всё ещё украшали эту стену, моя королева.

— Напротив, — парировала Крул, и её тон стал острым, как бритва. Она наконец развернулась к нему полностью, и в её позе была вся мощь и опасность хищницы. — Это ты должен благодарить меня. Благодарить за то, что я пока не убила тебя за эту наглую игру. Ты не помогал мне. Ты воспользовался моментом, чтобы продвинуть собственную авантюру. Не обманывай себя лестью.

Кай Люк замер на мгновение, а затем тихо рассмеялся — сухим, беззвучным смехом.

— Хах... Думаю, мне бы такое «спасибо» действительно не понравилось. Что ж, пусть будет по-вашему. В конце концов, я всегда ценил прямоту.

Он ловким движением вынул из кармана своего плаща небольшой предмет и подбросил его в воздух. Он сверкнул тусклым серебристым светом в темноте темницы, прежде чем Крул поймала его одной рукой. Это было кольцо. Простое, но от него исходила слабая, защитная аура.

— Держите. На всякий случай, — произнёс Кай Люк, кивая в сторону единственного высокого окна с решёткой, сквозь которое пробивался не просто свет, а дневной свет. Яркий, жёсткий, враждебный. — На улице день. Солнце в зените. А гореть, я слышал, невероятно больно. Даже для таких, как мы.

Он сделал лёгкий, насмешливый поклон и, не дожидаясь ответа, растворился в тени дверного проёма так же бесшумно, как и появился, оставив её одну с разбитыми цепями, возвращённым платьем, загадочным кольцом в руке и ясным пониманием, что её «освобождение» было лишь первым ходом в новой, куда более сложной игре. И что её союзники могут оказаться куда опаснее её открытых врагов.

Кольцо в её руке внезапно стало ледяным, его металл будто впился в кожу. Не физический холод, а холод памяти, прорывающий плотину времени. Воздух в темнице сгустился, запах сырости и пыли растворился, уступив место другим, давно забытым ароматам.

Перед её внутренним взором не было стен камеры. Была бескрайняя, зелёная равнина под ослепительно синим, бездонным небом. Солнце — не враг, а тёплый, ласковый друг — купало всё вокруг в золотистом сиянии. Она чувствовала под босыми ногами не холодный камень, а упругую, тёплую траву, щекочущую пальцы.

И смех. Звонкий, чистый, мальчишеский смех. Рядом.

Она обернулась — не телом в темнице, а душой в том прошлом. И увидела его. Брата. Его черты были размыты временем, как стёртая фреска, но ощущение от его присутствия осталось кристально ясным: безопасность, радость, бесконечное чувство родства. Он что-то говорил, указывая куда-то в высь, его глаза сияли тем же оттенком, что и небо.

Они лежали на спине в высокой траве, плечом к плечу. И смотрели. Просто смотрели. Не на солнце — оно было слишком ярко — а на бескрайний лазурный купол, по которому медленно плыли пушистые, невесомые облака. Это было её любимое занятие. Делить это небо с ним. Молчать или говорить о чём-то неважном, чувствуя, как солнечное тепло пропитывает до костей, а бесконечность над головой успокаивает все тревоги маленького, ещё не вечного сердца. В тот момент она не была Круруру Цепеш, королевой вампиров. Она была просто... сестрой. Девчонкой, для которой весь мир умещался в этой лужайке, в этом смехе и в этом синем-синем небе.

Потом в воспоминании появился запах. Сначала едва уловимый — сухой травы, нагретой солнцем. Потом резче, едче — дыма.

Небо... небо потемнело. Не от туч, а от густого, чёрного, ядовитого дыма, который полз по равнине, пожирая солнце и лазурь. Тёплый ветерок сменился горячим, удушающим дыханием, обжигающим лёгкие.

Смех оборвался. Крики. его и чужие.

И пожар. Не просто огонь, а живая, ревущая стена пламени, оранжево-багровая, высотой до небес. Она неслась по равнине со скоростью кошмара, пожирая траву, цветы,дом их тихий мир. Жар бил в лицо, высушивая слёзы ещё до того, как они успевали навернуться. Дым застилал глаза, превращая брата в расплывчатый, кричащий силуэт.

Воспоминание сжалось до точек: вырванная из его руки ладонь, падение, всепоглощающий рёв огня, за которым последовала не тьма, а иная, более страшная тишина. Тишина после конца света.

---

Крул дёрнулась, резко выдохнув. Она стояла, опираясь ладонью о холодную, шероховатую стену темницы. Кольцо всё ещё было зажато в её другой руке так крепко, что могло оставить вмятину на коже. Перед глазами ещё стояли отблески того адского пламени, контрастируя с уютным золотом солнца из прошлого.

В горле стоял ком — не слёз,она разучилась их проливать века назад, а пепла. Пепла того пожара, что сжёг не только их дом, но и их прежние жизни, и того мальчика, что любил смотреть на небо.

Она медленно надела кольцо на палец. Его защитная аура казалась теперь жалкой, ничтожной по сравнению с тем, от чего оно должно было защищать — не от солнечных лучей, а от всепожирающего огня памяти. Она закрыла глаза, но образы не уходили. Они были частью её. Причиной всех её путей, всех её решений, всей её ярости и тоски.

Теперь она знала, что искала. Не просто брата. Она искала то небо. То солнце. То чувство. И готова была ради этого перевернуть весь мир, даже если для этого пришлось бы вновь пройти сквозь огонь.

______________

Главу писала катя дальше Луны