17-Предательство
— Что вы делаете с моей сестрой?! — голос Кимидзюки сорвался на пронзительный крик, в котором плескались первобытная ярость и животный ужас. Его пальцы судорожно вцепились в рукоять меча, костяшки побелели. Разум отключился, остался лишь один слепой, всепоглощающий порыв — защитить, спасти, разорвать угрозу. Он ринулся вперед, подчиняясь инстинкту.
Но он не успел и шага сделать.
Мир сузился до вспышки отполированной стали. Лезвие катаны Гурэна, холодное и безжалостное, пронзило его в живот, остановив молодой гнев как гром среди ясного неба. Леденящий клинок вошел в плоть с коротким, мокрым, хлюпающим звуком — отвратительным и окончательным. Острая, жгучая волна боли пронзила Кимидзюки, вырывая из его горла не крик, а короткий, прерывистый выдох. Он замер, глаза расширились от шока, не веря в металл, разорвавший его тело.
— Не двигайся, сопляк, — прозвучал голос Гурэна. Он был тихим, ровным, и оттого — смертельно опасным. В нем не было ни злобы, ни волнения, ни торжества. Лишь абсолютный, бездушный холод, от которого кровь стыла в жилах у всех присутствующих. Этот холод был страшнее любой ярости.
Ребята застыли, парализованные увиденным. Воздух стал густым и тягучим, как смола. Их мозг, отказываясь верить, пытался перезагрузить реальность, но картина не менялась: их товарищ, их опора, пронзил их же друга. Предательство, острое как лезвие, разворачивалось у них на глазах.
— Что за черт тут происходит?! Объяснись, Гурэн! — выкрикнула Катя. В ее голосе, сорвавшемся на высокой ноте, дрожали и горький гнев, и неподдельный, леденящий душу страх.
Юичиро, не медля ни секунды, отреагировал действием. Его лицо исказила гримаса ярости и боли. Он направил свой меч на бывшего союзника, молниеносный выпад, направленный в сердце измены. Но Гурэн даже не сдвинулся с места. Его катана описала в воздухе короткую, изящную дугу. Легким, почти небрежным движением, словно отмахиваясь от назойливой мушки, он отбил клинок. Оглушительный звон стали, чистый и высокий, прокатился по гробовой тишине, отзываясь эхом в костях.
Этого было достаточно. Взгляд, полный ярости и решимости, встретился с другим. Мика и Юичиро бросились в атаку вместе, без слов поняв друг друга. Их клинки, будто голодные хищники, помчались к Гурэну с двух сторон, создавая смертельные клещи. Но то, что произошло дальше, не поддавалось логике и бросало вызов всем законам физики. Он не уворачивался, не отступал. Он парировал их яростные, отчаянные атаки с нечеловеческой, пугающей мощью, его катана была вездесущей серебряной пеленой. Его движения были экономны, точны и невероятно эффективны, будто он не просто видел, а читал их намерения, знал каждый удар еще до того, как мускулы напрягались для его нанесения. Он был не воином, а воплощением самого боя.
И тогда Юичиро, собрав в кулак всю свою волю, всю боль от предательства и всю ярость за друга, нанес тот самый решающий удар. Удар, в который он вложил всю свою душу, удар, который по всем законам мироздания должен был разрубить Гурэна надвое. Сталь со свистом, рассекающим саму душу, рассекла воздух... и замерла.
Гурэн стоял невредим. Не было ни вспышки, ни щита — лишь невозможное. Острие его катаны, будто поймавшее клинок Юичиро в вакуумную ловушку, удерживало его в сантиметре от своей груди. На его губах играла легкая, почти незаметная улыбка, от которой становилось по-настоящему страшно. Улыбка, говорившая яснее любых слов: «Я играю с вами. И это даже не начало».
— Нет... Ты бы так не поступил! — голос Юичиро сорвался, превратившись из крика в надорванный шепот. Его пальцы вцепились в воротник Гурэна, тряся его, не в силах принять реальность. — Ты бы не предал своих товарищей! Скажи мне, Гурэн! Разве... разве мы не семья?
Ярость, что пылала в нем секунду назад, начала угасать, сменившись леденящей душу пустотой. И тогда он увидел это: на улыбающемся, отрешенном лице Гурэна текли слезы. Две струйки, чистые и безмолвные, противоречащие ледяному свету в его глазах. Этот контраст сбил Юичиро с толку, на миг поселив в его сердце безумную надежду.
Надежда умерла в следующее же мгновение.
Острая, знакомая холодность пронзила его тело. Его собственный клинок? Нет, клинок Гурэна. Юичиро со стеклянным взглядом посмотрел вниз, на рукоять, которую сжимала рука его бывшего друга.
— Ю! — отчаянные крики товарищей прозвучали словно издалека, приглушенные волной накатывающего шока.
Вампирша Луна стояла в оцепенении. Ее бессмертное сердце, казалось, замерло. Жестокость, с которой Гурэн обернул их общее оружие против одного из своих, холодная мощь Серафима, что исходила от него сейчас... И этот смех. Тихий, беззвучный смех, который не звучал в ушах, а впивался прямо в разум, насмехаясь над их верой, их болью.
— Ах ты сволочь! Я знала, что тебе нельзя верить! — вырвалось у Луны, прорываясь сквозь паралич. Ее пальцы с такой силой сжали рукоять двусторонней катаны, что костяшки побелели. В ее глазах, сменивших шок на алую ярость, плясали отблески битвы. Где-то позади она слышала отчаянные крики Кимидзюки, звавшего сестру — ту самую, что теперь, превращенная в орудие, была в лапах людей.
Но прежде чем она сделала выпад, ее опередила тень.
Катя. Та самая Катя, что с такой решимостью и яркой улыбкой на губах говорила о своей вере в Гурэна, клялась, что пройдет с ним даже если, он предаст их ,и найдет и спасет того подполковника, которого так любит. Теперь ее лицо было искажено холодной, почти отчужденной яростью. Ее топор без единого слова, без тени сомнения, помчался к горлу предателя.
Гурэн среагировал с пугающей легкостью, уворачиваясь от ее яростных атак, но в его движениях не было былой стремительности. Казалось, он не контратаковал, а лишь парировал, отступая под ее натиском.
— Фумихиро, дай мне сил! — крикнула Катя, и в ответ темная аура демонической силы окутала ее оружие, придав ей нечеловеческой скорости. Она с яростным звенящим грохотом отражала его атаки, заставляя его отступать.
— Катя! — крикнула Луна, но было уже поздно.
Из тени возник другой вампир, его клыки блеснули в отблесках света. Удар со спины был стремительным и беззвучным. Катя замерла, ее глаза расширились от удивления и боли. Алая струйка крови вытекла из уголка ее губ, окрашивая ее подбородок.
И тут случилось нечто, что заставило Луну снова остолбенеть.
Гурэн, будто сквозь дымку отвлеченный от своего боя, ринулся вперед. Не для добивания, а... чтобы подхватить падающее, безжизненное тело Кати. Он мягко опустился на колени, держа ее на руках.
Девушка, цепляясь за ускользающее сознание, смотрела на него. Ее взгляд был полон невысказанной боли, предательства и немого вопроса «почему?». Он же, наклонившись так низко, что его губы почти коснулись ее уха, прошептал тихо, так, что слышала лишь она одна:
— Я позже все тебе объясню...
И прежде чем тьма окончательно поглотила ее, прежде чем ее веки сомкнулись, он резко, почти грубо, наклонился и захватил ее губы в быстрый, мимолетный поцелуй. В нем не было нежности. В нем была отчаянная, горькая решимость и обещание, высеченное на грани между жизнью и смертью. И лишь когда ее тело окончательно обмякло в его руках, он бережно положил ее на землю, а в его глазах, поднятых на бывших друзей.
Мир для Луны расплылся, потерял четкие очертания. Крики товарищей, звон стали, стоны — всё смешалось в оглушительный, бессмысленный гул. Перед глазами плясали кровавые пятна: безжизненное тело Юичиро, падающая Катя, ледяная маска на лице Гурэна. Картина предательства, отпечатавшаяся на сетчатке, жгла изнутри.
В висках стучало, нарастая до пульсирующего ритма, заглушающего всё. Он был единственным, что она могла разобрать: навязчивый, чуждый шепот, вползающий в самое нутро.
Предательство... Убить... Нужно убить...
Ее сознание затягивало густым, багровым туманом. Ярость, горячая и смолистая, поднималась по позвоночнику, выжигая всё на своем пути — боль, сомнения, память о дружбе. Она больше не думала, не анализировала. Она лишь чувствовала, как ее тело перестает ей подчиняться, становясь сосудом для чего-то древнего и беспощадного.
Глаза, еще недавно полкие шока, вспыхнули алым адским пламенем, в котором не осталось ничего что бы говорило о её прежнем я . Из ее спины, с хрустом ломающейся плоти и кости, вырвались два чудовищных черных отростка. Они были живыми, извивающимися, как тени, материализовавшиеся из самого кошмара. Это не были крылья — это были бичи тьмы, огромные , с заостренными концами, алыми, словно свежая кровь, готовыми пронзить и разорвать.
— Убить грешников! Нужно убить! — ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым и многослойным, будто из бездны. Это был уже не призыв к бою, а метра уничтожения, выдыхаемая с каждым яростным вздохом.
Она не просто двинулась на Гурэна. Она хлынула в его сторону, темная река разрушения. А ее порождения, эти черные отростки, пришли в движение. Они не целивались — они косилли всех вокруг, слепые и неразборчивые. Один взметнулся в сторону замершего в ужасе Кимидзюки, другой с свистом рассек воздух, едва не задев саму Луну. В ее помутневшем разуме стерлась грань между другом и врагом. Было только одно — первобытная, всепоглощающая потребность крушить, рвать, очищать мир огнем своей ярости. Она сама стала орудием кары, и теперь этот инструмент был направлен на всё, что осмелилось дышать рядом.
Ее сознание было сожжено дотла, осталась лишь первобытная песнь ярости, выжигающая всё на своем пути. Два черных бича, извивающиеся продолжения ее воли, взметнулись в воздух, разрезая его с противным свистом. Они не просто атаковали — они косилли пространство вокруг, слепые и неразборчивые, превращая комнату в адский макет.
Один из отростков, тяжелый и острый как копье, с грохотом вонзился в каменную колонну, разбрасывая обломки. Другой, словно хлыст, прошелся по группе солдат, заставив их в панике отскочить. В ее помутневшем разуме стерлась грань между другом и врагом. Кимидзюки, пытавшийся подняться, едва увернулся от чёрного шипа, пронзившего пол в сантиметре от его руки.
— Луна! Очнись! — его крик потерялся в рёве её ярости.
Но она не слышала. Она видела только его — Гурэна, стоящего неподвижно, как скала посём бушующего моря. На его лице не было страха, лишь холодная, аналитическая отстранённость. Он наблюдал, оценивал эту тёмную силу, эту потерю контроля.
— Убить... — её хриплый шёпот срывался с губ, пока её тело, движимое инстинктом, неслось к нему. Отроги сомкнулись перед ней, создавая смертоносный частокол.
Гурэн не стал ждать. Он сделал шаг навстречу. Не назад, не в сторону, а прямо в эпицентр бури. Его катана сверкнула, описывая в воздухе короткую, невероятно точную дугу. Не чтобы отсечь чёрную плоть — а чтобы отвести удар, парировать его под невозможным углом. Сталь скользнула по твёрдой как обсидиан поверхности отростка, высекая сноп искр.
— Ты позволила этому овладеть тобой, — прозвучал его голос, ровный и чёткий, будто он говорил в тишине зала, а не в центре хаоса. — Эта сила... она управляет тобой, Луна. А не ты ею.
Её ответом был яростный рёв. Второй отросток, как кинжал, ударил ему в спину. Но Гурэн, казалось, предвидел и это. Его тело совершило едва заметное движение, и черное лезвие лишь рассекло воздух, едва задев ткань его одежды. Он продолжал идти к ней, к самой Луне, сквозь смертоносный танец её же собственных конечностей.
— Посмотри на них, — его слова, как ледяные иглы, пытались проткнуть багровый туман в её сознании. — Ты грозишься убить грешников? Так посмотри, на кого ты поднимаешь руку!
Её взгляд, мутный от ярости, на мгновение метнулся в сторону. Она увидела бледное, испуганное лицо Кимидзюки, увидела Мицубу пытающуюся удержать его от бессмысленной атаки. Увидела кровь на полу. Свою? Чужую?
В её разуме, на долю секунды, что-то дрогнуло.
И этим мгновением нерешительности Гурэн воспользовался.
Он не стал наносить удар. Вместо этого он рванулся вперёд, закрывая расстояние между ними быстрее, чем она успела моргнуть. Его левая рука со всей силой вцепилась ей в запястье, сжимая его в стальных тисках.
— Приди в себя! — его голос прорвался сквозь её рык, кричала шиноа обжигающий своей интенсивностью. — Ты сильнее этого! Не позволяй ему себя сломать!
Их взгляды встретились. Его — холодные, пронзительные, полные странной, лишённой тепла решимости. Её — алые, безумные, наполненные болью всего мира. В этом взгляде, в этом прикосновении, на грани между жизнью и смертью, снова зародилась трещина. Трещина в её ярости. И из неё, медленно и мучительно, начала сочиться неподдельная, всепоглощающая боль.
— Эй, и ты туда же?! — вырвалось у Мики, когда воздух вокруг их товарища начал вибрировать, наполняясь звенящей энергией. Тело Юичиро окуталось ослепительным сиянием, плоть и кровь обращаясь в чистую, кипящую мощь. На его месте вознесся столп нестерпимо яркого, почти священного пламени, от которого слезились глаза и сжималось сердце. Еще один Серафим. Еще одно предательство, облеченное в форму псевдобожественного света.
— Да что вы, все решили превратиться в этих «светлых» монстров? — сквозь стиснутые зуба, с трудом поднимаясь с окровавленных колен, прошипел Кимидзюки. Рана на его теле горела адским огнем, но она меркла перед всепоглощающей болью предательства, которая жгла его изнутри, оставляя лишь пепел былой веры.
Тем временем Йоичи, двигаясь с призрачной грацией тени, уворачивался от яростных, слепых ударов черных отростков Луны. Но его взгляд, острый и сосредоточенный, был прикован не к ней. Он видел, как Юичиро, уже в облике Серафима, с пугающей, бездушной эффективностью уничтожал монстров Ордена. И среди них... он увидел ее. Ту, что была когда-то сестрой Кимидзюки. В ее стремительном уничтожении была какая-то ужасающая, методичная точность, не оставляющая места для сомнений или жалости.
— Схватить Хакую Юичиро! — прозвучала команда Курэто, режущая воздух своей стальной, безэмоциональной прямотой, не терпящей возражений.
Использовав мгновение всеобщего замешательства, Гурэн совершил единственно возможное движение. Точный, выверенный удар по основанию черепа Луны. Ее алое безумие погасло, словно перерезанный провод, черные отростки рассыпались в прах, и она безвольно рухнула на холодный камень пола. Багровый туман, застилавший разум и зал, рассеялся, сменившись трезвым, безжалостным и совершенно очевидным пониманием: они в ловушке.
— Пора! — крикнул Мика, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ, отлитый из стали и отчаяния. Он рванулся вперед, но не к товарищу, а к угрозе, к пылающему Серафиму, что когда-то был Юичиро. Его рука с силой вцепилась в раскаленное запястье существа. Тот попытался вырваться, но хватка Мики была стальной, в ней была ярость и боль за всех, кого они уже потеряли.
Кимидзюки, ковыляя и стиснув зубы от боли, на ходу подхватил бесчувственное тело Луны, перекинув его через плечо. Его взгляд на мгновение встретился с Наруми, который уже был на коленях рядом с телом Кати.
— Мы тебя здесь не оставим! — заявил Наруми, и его голос дрожал не от страха, а от сжатой, как пружина, решимости. Он бережно, но быстро подхватил девушку на руки, чувствуя, как ее кровь проступает сквозь ткань его одежды.
Их побег не был организованным отступлением. Это было отчаянное, яростное бегство, штурмовой прорыв сквозь ряды ошеломленных солдат и монстров. Они несли на себе раненых, предателей и тех, чья судьба отныне висела на волоске, превратившись в страшную загадку. А позади, в зале, оставались лишь два столпа пламени: один — бездушное воплощение приказа, другой — пылающий символ утраты. И холодный, всевидящий взгляд Гурэна, будто высеченный изо льда, провожавший их в поджидавшую темноту.
— Хм. Как позорно, — растянул слова Курэто, его голос холодной сталью резал воздух. Он стоял, словно идол, взирающий на жалких смертных, а его пронзительный взгляд провожал убегающих. Уголки губ изогнулись в легкой, но оттого не менее язвительной усмешке, полной неподдельного презрения к разворачивающейся жалкой сцене. Для него это было не сражение, а фарс.
Но Шия, застывшая рядом, словно изваяние, не видела беглецов. Ее взгляд, тяжелый и острый, как отточенный клинок, был прикован к безжизненному телу Кати, которое уносили прочь в чужих объятиях. В глазах девушки вспыхнула жестокая, немая ярость, зрачки сузились до булавочных уколов, а пальцы сжались в тугой ком так, что ногти до крови впились в загрубевшие ладони.
Курэто, подметив эту мгновенную перемену, усмехнулся еще громче. Однако в его смехе не было и капли веселья — лишь ледяная, циничная насмешка.
—Заметь, не я ее ранил, — произнес он, растягивая слова, будто вкушая их. — Я, как и обещал, даже не прикоснулся к ней. Чист, как снег. — Он уже разворачивался, чтобы уйти, всем своим видом показывая, что все происходящее — суета, недостойная его высокого внимания.
Но Шия не слышала его. Она погрузилась в пучину собственного гнева. Ее дыхание стало тяжелым и прерывистым, а на пальце одно из ее многочисленных колец вдруг ожило. Древний металл замерцал холодным, призрачным блеском, и тонкие лучи света, словно живые, разумные щупальца, поползли по его отполированной поверхности, высвечивая тайные символы, выгравированные в глубине. Эти знаки, веками остававшиеся скрытыми от посторонних глаз, теперь проступали наружу, излучая зловещую, едва сдерживаемую мощь. Казалось, сама воздушная пелена вокруг них сгущалась, питаемая ее кипящим гневом, наполняясь незримой угрозой.
Она не произнесла ни единого слова, но в гробовой тишине, воцарившейся после бегства товарищей, ее молчаливая, сконцентрированная ярость звучала оглушительнее любого боевого клича. Это был не крик, а обет. Обещание мести, высеченное в тишине.
_______________
Вот такая глава получилась, дальше вас ждёт продолжение от луны ,удачи тебе))