Элис

Воздух на поляне был густым и тяжёлым, словно его можно было резать ножом. Он был напоен запахом хвои, раздавленной под ногами черники и влажной, холодной земли, но сквозь это пробивался другой, более острый аромат — электрическая статика надвигающейся бури, запах озона перед ударом молнии. И под ним — сладковатый, тревожный дух страха, исходивший от новорождённых, и холодный, металлический привкус решимости Вольтури.

Я стоял, вцепившись пальцами в ладони так, что когти впивались в мёртвую плоть, оставляя липкие, тёмные капли. Каждый мускул моего тела был натянут, как струна, готовый сорваться в смертельном танце. Мои чувства, всегда обострённые до мучительной ясности, сейчас перегрузились до предела, захлёбываясь в хаосе эмоций. Ярость Эмметта, обжигающая, как раскалённый металл. Холодная, неумолимая уверенность Розали. Испуганная дрожь Бри, похожая на трепет пойманной птицы. И моя собственная, всепоглощающая тревога, что сжимала горло ледяным обручем. Элис. Где Элис?

И тогда я увидел её.

Она вышла из тени вековых елей не как пленница, закованная в цепи. Нет. Она шла с той же неспешной, хищной грацией, что и они. Рядом с ним. С Деметрием. Его тенью. Его вечным стражем. Одежда, в которую её облачили, была тёмной и дорогой, она облегала её стан, подчёркивая каждую линию, но делая её чужой, куклой в чужих руках. Её осанка была прямой, подбородок высоко поднят, а взгляд пробил меня насквозь, ледяной и пустой. В нём не было и тени того тёплого, живого сияния, что когда-то заставляло моё небьющееся сердце сжиматься. Теперь это были глаза кровавого озера — гладкие, непроницаемые и мёртвые. В них читалась не человеческая неуверенность, а холодная, отстранённая сила, отполированная веками абсолютной власти.

Мир вокруг меня поплыл, звуки стали приглушёнными, будто я погружался на дно океана. Остался только оглушительный, нарастающий рёв в собственных ушах. Это не могла быть она. Не та девушка, чей смех звенел, как хрустальные колокольчики, заставляя солнечные зайчики плясать в её тёмных волосах. Не та, чьи пальцы так доверчиво и трепетно сжимали мою руку, когда я вёл её по больничным коридорам. Передо мной стояла прекрасная, бездушная статуя, высеченная изо льда и мрамора, лишь наряженная в кожу моей Элис.

А потом она заговорила. Вступилась за новорождённых. Её голос звучал твёрдо, ровно, без малейшей дрожи. В нём не было ни страха, ни сомнений, лишь холодная, неоспоримая убеждённость в своей правоте. И в этом была самая чудовищная из измен. Она не просто была среди них. Она верила в них. Она стала плотью от плоти их системы, их безжалостной философии.

И тогда он коснулся её. Деметрий. Его пальцы — пальцы воина и убийцы — обвили её запястье. Это не был захват. Это было утверждение права собственности. Жест поддержки, одобрения, почти интимной связи, выставленный напоказ. И она... она не отпрянула. Не вздогнула. Её пальцы лишь слегка пошевелились в его руке, отвечая на прикосновение с пугающей, привычной покорностью. Это зрелище обожгло мне душу раскалённым железом. Его кожа касалась её кожи. Его воля доминировала над её волей. И она принимала это.

Внутри меня что-то сорвалось с цепи. Горячая, слепая, первобытная волна ревности поднялась из самых тёмных глубин моего существа, сметая все остатки рассудка. Это был не просто гнев. Это было всепоглощающее чувство, что что-то моё, самое сокровенное и хрупкое, было осквернено, опошлено, растоптано. Его прикосновение на её коже казалось самым страшным кощунством, немыслимым надругательством над всем, что было между нами.

Мышцы на ногах напряглись сами собой, готовые ринуться вперёд, чтобы вырвать её, чтобы встать между ней и этим стражником, чтобы снести ему голову одним точным ударом и стереть с её кожи память о его прикосновении.

— Не двигайся.

Твёрдая, как сталь, рука схватила меня за плечо, с силой, способной удержать скалу. Эдвард. Его лицо было напряжённым, а в золотых глазах читалось не только предупреждение, но и глубокая, безмолвная жалость.

— Ты не понимаешь. Смотри на неё. Вглядись.

Я замер, дрожа от ярости и боли, пытаясь пробиться сквозь кровавую пелену, застилавшую зрение.

— Она не узнаёт тебя, Джаспер, — его слова были ледяным кинжалом, вонзившимся мне прямо в сердце. — Она не помнит. Ни тебя. Ни себя. Ничего. Вольтури... или тот, кто её обратил... они стёрли всё. Она — чистый лист. И они написали на нём то, что захотели.

Его слова обрушились на меня с весом тысячелетней тяжести. Я снова посмотрел на неё. На её прямой стан, на холодную уверенность во взгляде, на то, как естественно её рука лежала в руке Деметрия. И вдруг, с ужасающей, мучительной ясностью, я всё увидел. Увидел пустоту там, где должна была быть наша связь. Она смотрела на меня как на чужака. Как на одного из золотоглазых врагов, не более того.

Это было хуже, чем любой удар. Хуже, чем любая физическая боль. Это было полное, абсолютное уничтожение последней надежды, что тлела глубоко внутри, под слоями отчаяния и ярости. Я почувствовал, как что-то разрывается у меня в груди. Не метафорически, а физически. Казалось, моё мёртвое сердце, застывшее десятилетия назад, вдруг снова ожило только для того, чтобы разбиться вдребезги от невыносимой боли. Это была агония, по сравнению с которой любая физическая пытка казалась мимолётным дискомфортом.

Я смотрел на её руку в его руке. И это зрелище было более мучительным, чем любая картина её пыток, которую моё воображение рисовало все эти недели. Потому что пытки можно пережить. Можно вытерпеть. А вот это... это видеть, как она добровольно стоит рядом с тем, кто представляет собой всё, против чего мы боролись... как она позволяет ему прикасаться к себе... как она, по сути, стала одной из них...

Рухнула последняя надежда. Исчез последний проблеск света в том аду, в который превратилась моя жизнь после её исчезновения. Я отступил. Не потому что меня удержали. А потому что силы покинули меня. Вся ярость, вся ревность, вся готовность к бою ушли, оставив после себя лишь ледяную, бездонную пустоту и ощущение такой невыносимой потери, перед которой меркли все битвы, все войны, которые я когда-либо вёл.

В ушах стоял оглушительный гул, заглушающий всё: шелест хвои, напряжённое дыхание моей семьи, стук несуществующих сердец. Только этот гул и её лицо. Чужое. Вылепленное изо льда и мрамора.

И тогда голосок, тонкий, ядовитый, вонзился мне прямо в мозг.

— Как трогательно. Ты её знал, да? До того, как она стала кем-то значимым? Жалкая, никчёмная человеческая жизнь?

Слова Джейн. Они падали, как капли кислоты, выжигая последние островки рассудка. Она с наслаждением играла на моей боли, тыкая в неё своим острым, злым пальчиком.

— И теперь смотри на неё. Она сильна. Она принадлежит нам. И ему.

Она кивнула в сторону Деметрия. И он... он чуть заметно улыбнулся. Не насмешливо. Нет. С лёгкой, почти нежной снисходительностью. С тем видом собственника, который знает, что его право неоспоримо. И его рука сжала её пальцы чуть крепче.

Что-то во мне громко, с сухим треском, оборвалось.

Красная пелена залила глаза, смывая все образы, все звуки. Остались только они двое. Он и она. И та невыносимая, кощунственная картина их близости, что разрывала мне душу на клочья.

Я не помнил, как двинулся с места. Не отдавал приказа мышцам. Моё тело взорвалось движением, слепым, яростным, лишённым всякой стратегии, всякой моей обычной, выверенной до миллиметра точности. Это был не бросок воина. Это был вопль. Вопль всей моей боли, всей моей потери, всей моей бессильной ярости, вырвавшийся наружу в одном единственном порыве — разорвать, уничтожить, стереть с лица земли того, кто посмел прикоснуться к ней. Кто посмел украсть её у меня.

Я летел на него, и мир вокруг превратился в размытое пятно. Где-то крикнул Эдвард. Где-то рыкнул Эмметт. Но для меня они перестали существовать.

Деметрий встретил меня не как взбешённого противника. Он встретил меня как досадную помеху. С холодной, почти скучающей эффективностью он парировал мой первый удар, отводя руку с такой лёгкостью, будто отмахивался от назойливой мухи. Его второе движение было быстрым, как молния. Его кулак врезался мне в ребро с такой силой, что я услышал противный хруст — не его костей, а своих собственных.

Боль, острая и обжигающая, пронзила меня, но не остановила. Я не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности дотянуться до него, впиться в него когтями, увидеть, как исчезнет эта его уверенная усмешка.

Но он был слишком быстр. Слишком опытен. Каждый мой яростный, неистовый выпад он предвидел. Он не атаковал сам — он просто защищался, изматывая меня, играя со мной. Его движения были экономными, точными, насмешливо совершенными. А мои — дикими, неуклюжими, полными слепой ярости, которую он с лёгкостью читал.

— Она не помнит тебя, южанин, — его голос прозвучал тихо, только для меня, и каждое слово было ударом хлыста. — Она забыла тебя. Ты — ничто для неё.

Сбоку на меня набросился Феликс, с диким, радостным рыком получивший наконец разрешение на насилие. Его кувалдообразный кулак пришелся мне по ребрам, и кость треснула с громким, влажным хрустом. Боль пронзила меня, острая и очищающая. На мгновение она вернула мне ясность. Я увидел Эмметта, вступившего в бой с Феликсом, услышал приказ Карлайла отступать. Увидел её.

Она стояла там же. Не двигаясь. Её глаза были широко раскрыты, но в них по-прежнему не было страха. Только... смятение. И ужас. Но не за себя. Как будто она смотрела на что-то дикое, непонятное и жалкое. Как будто смотрела на меня.

И это добило меня. Окончательно.

В этот миг Деметрий нанёс свой последний удар. Он не стал использовать когти. Он просто двинулся вперёд, как тень, и его ладонь с размаху ударила меня в грудь. Удар был сконцентрированным, невероятной силы. Я услышал, как ломаются кости, почувствовал, как что-то внутри рвётся и гаснет.

Я отлетел назад, пробив собой молодую сосну. Мир опрокинулся, закружился, наполнился хрустом веток и своим собственным хрипом. Я рухнул на землю, на влажный мох, и не смог подняться. Боль сдавила грудь стальными тисками, не давая вдохнуть, не давая пошевелиться.

Превозмогая агонию, я поднял взгляд. Сквозь пелену надвигающейся тьмы я увидел, как Эдвард и Эмметт подхватили меня под руки, потащили прочь. Увидел, как Каллены отступают к своему дому, прикрывая собой новорождённых. И увидел её.

Она сделала шаг вперёд. Всего один маленький, неуверенный шаг. Её рука потянулась... ко мне? Нет. Это было просто движение. Инстинктивное. Бессмысленное.

Деметрий мягко, но твёрдо взял её за плечо и отвёл назад, к себе. Прижал к своей груди. И она не сопротивлялась. Её глаза ещё были прикованы ко мне, полные какого-то непонятного ей самой ужаса, но её тело уже повиновалось ему. Доверяло ему.

И тогда я позволил тьме забрать меня. Потому что смотреть на это было невыносимее, чем чувствовать, как жизнь — та самая вечная, проклятая жизнь — покидает моё изувеченное тело.

Она была жива. Она была в трёх шагах от меня. Но её не было. Моя Элис умерла. А я истекал кровью от потери, которую невозможно было восполнить. Это была пытка, на которую не был способен даже самый изощрённый ум.