๑Призраки и Надежда๑
ГЛАВА 73
Призраки и надежда.
"Сону"
Доверяй тому, кто видит твою боль, даже когда ты улыбаешься.
— Сону.
Тишина, опустившаяся в студию после её ухода, была совершенно иного качества. Она не была пустой или мёртвой, как прежде. Она была насыщенной, плотной, наполненной до краёв. В ней звенело эхо её слов, отбрасывало отсветы её улыбка, витал призрак её упрямого, настойчивого присутствия, которое, казалось, уже навсегда впиталось в саму материю этих стен, в полировку рояля, в пылинки, плавающие в воздухе. Она была повсюду, даже в её отсутствие.
"Дай ей быть такой, какая она есть. Незавершённой".
Я снова положил пальцы на холодные слоновые клавиши, но не нажал ни одной. Её слова, тихие и точные, как скальпель, всё ещё витали в пространстве, касаясь чего-то глубокого, первозданного и до слёз болезненного внутри меня. Всю свою бесконечно долгую жизнь я пытался всё контролировать. Взнуздать жажду, вогнав её в самые тёмные подвалы своего существа. Контролировать боль, спрессовав её в алмазное семя ненависти. Контролировать воспоминания, заставляя их подчиняться, выстраиваться в стройную, логичную, пусть и ужасающую, законченную картину. А она пришла– эта юная, дерзкая смертная– и одним предложением разрушила эту многовековую конструкцию. Позволь им быть незавершёнными. Позволь себе быть незавершённым. Сломанным. Неидеальным.
Это откровение было одновременно пугающим до паралича и… дьявольски освобождающим. Словно с меня сняли тяжёлые, невидимые оковы, которые я даже не замечал.
Лёгкий скрип двери вырвал меня из размышлений. В студию, как тень, вошёл Чонвон. Его опытный взгляд скользнул по моей фигуре, сгорбленной у рояля, по моим рукам, замершим на клавишах, и он всё понял без единого слова. Между нами всегда существовала эта связь, это немое понимание, выкованное в огне общей трагедии.
— Снова за своё?– спросил он тихо, прислоняясь широким плечом к дверному косяку. В его голосе не было осуждения, только усталая констатация факта.
— Что-то вроде того,– я отодвинулся от инструмента, будто он был раскалённым. Прикосновение к нему теперь вызывало не боль, а странное смятение.
— С ней всё в порядке?,– в его голосе, обычно отлитом из стали и ответственности, сквозь камень пробивалась привычная забота лидера, но также и нечто иное. Острая, как бритва, настороженность. Он видел те крошечные, почти невидимые миру трещины, что появились во мне в последние недели. И он, как и я, боялся их. Боялся последствий.
— В порядке. Спит, наверное. Или пишет свои бесконечные отчёты по мерчу,– я попытался ввернуть в голос привычную, отстранённую индифферентность, но фраза прозвучала фальшиво и неубедительно, словно заученная роль, в которую я сам перестал верить.
Чонвон помолчал, изучая меня с тем пронзительным вниманием, которое заставляло испытывать голый стыд. Он видел всё. Всегда видел.
— Сону…– он начал осторожно, подбирая слова.— Я видел, как ты на неё смотришь. В последнее время.
Я внутренне напрягся, почувствовав, как сжимаются мышцы спины и челюстей. Вот он. Тот самый разговор, которого я инстинктивно избегал, от которого прятался за работой, за сарказмом, за ложной холодностью.
— И?– моё единственное слово прозвучало вызовом, попыткой отгородиться.
— И я просто хочу напомнить. Осторожность. Это нужно не только из-за… нашей природы. Но и из-за них. Они видели её. Они почуяли её значение. Почую́т и твою слабину. Она пахнет для них, как свежая кровь для акулы.
— Это не слабина,– мои слова вырвались резче и громче, чем я намеревался. Во рту был горький привкус.— Это…
Я запнулся, застигнутый врасплох собственной неспособностью определить это "нечто". Что это за странное, тёплое и одновременно мучительное чувство, что заставляет меня не прятаться в своей комнате, как раненый зверь, а сидеть здесь, в её "заражённом" присутствии месте, и слушать эхо её шагов? Что заставляет моё внимание цепляться за мельчайшие детали: за оттенок, который её волосы приобретают при свете софитов, словно тронутые медью; за то, как она прикусывает нижнюю губу, когда сосредоточена, оставляя на ней крошечные, белые следы от зубов; за звук её смеха, который, казалось, мог растапливать лёд в самых замёрзших уголках моей души?
— Это что, Сону?– Чонвон не отступал. Его взгляд был мягким, почти отеческим, но в нём читалась стальная, непреклонная воля.— Назови это. Назови это сам, пока это не назвали они и не использовали против тебя. Против неё. Ты знаешь, как они работают. Они бьют по самому больному.
Я закрыл глаза, ощущая, как всё внутри меня сжимается в один тугой, болезненный узел. Он был чертовски прав. Мои собственные, невысказанные, неосознанные чувства, какими бы запутанными и новыми они ни были, превращались в её приговор. Моя растущая привязанность была яркой мишенью, нарисованной на её хрупкой спине. Моё внимание становилось её главной уязвимостью.
— Я не знаю, что это,– признался я наконец, и это прозвучало как самое честное, самое унизительное и самое освобождающее признание за последние сто лет. Голос сорвался, выдавая беспомощность.— Но это не жажда. Это… тише. Глубже. И от этого в тысячу раз страшнее. Потому что я не знаю, как с этим бороться. У меня нет против этого иммунитета.
Чонвон глубоко вздохнул, и звук этот был полон всей тяжести наших общих веков. Он подошёл ближе и опустил тяжёлую, тёплую руку мне на плечо. Жест был одновременно утешительным и обременяющим.
— Я знаю. Поверь, я понимаю. Но именно поэтому ты должен быть сейчас сильнее, чем когда-либо. Сильнее этого… этого чувства. Они не спят, Сону. Они наблюдают из теней. И ждут. Твоя… твоя растущая забота к ней– это не просто слабость в их глазах. Это крючок. И они попытаются насадить на него нас всех, чтобы затащить в свою игру. И первая пострадает она.
Его слова обрушились на меня, как удар ледяной глыбы по голове. Он был прав. Я позволил себе расслабиться. Позволил себе поверить в это хрупкое, обманчивое перемирие, в эти тихие, украденные у судьбы вечера у рояля. А тем временем тени нашего прошлого, наши личные демоны, сгущались, выискивая малейшую брешь в нашей обороне. И самой большой, самой опасной брешью был я. Сам. Мои собственные, вышедшие из-под контроля эмоции.
— Что мне делать?– спросил я, и в моём голосе прозвучала несвойственная мне, детская беспомощность. Я был готов на всё, лишь бы оградить её от опасности, которую сам же на неё навлёк.
— Ничего,– покачал головой Чонвон, и в его глазах читалась та же горечь.— Нельзя прятать то, чего нет. Притворяться, что тебе всё равно, что она для тебя– просто человек, это тоже признак слабости. Они почувствуют фальшь, уловят ложную ноту. Просто… будь осторожен. Держи дистанцию. Не подпускай её слишком близко к краю пропасти, что нас окружает. Ради неё самой. Иногда лучшая защита– это не подпускать к себе то, что хочешь защитить больше всего.
Держи дистанцию. Именно это я и пытался делать отчаянно, с самого начала. И именно это у меня получалось всё хуже и хуже с каждым прожитым днём, с каждой её улыбкой, с каждым её упрямым "что дальше?".
— Я… попробую,– пробормотал я, но эти слова повисли в воздухе пустым, никчёмным звуком. Они звучали как самое настоящее предательство– и по отношению к ней, и по отношению к тому хрупкому ростку чего-то настоящего, что только начал пробиваться сквозь толщу моего отчаяния.
Чонвон ещё раз, с тяжёлым пониманием, похлопал меня по плечу и бесшумно вышел, оставив меня наедине с гудящей тишиной и грызущими душу мыслями. Его слова висели в воздухе, как приговор, высеченный на камне. Они наблюдают.
Я подошёл к огромному окну и грубо отодвинул край плотной шторы. Ночь за стеклом была тёмной, беззвёздной и безлунной, словно всё небо затянули траурным крепом. Где-то там, в этом бесконечном, слепом море городских огней и глубоких теней, были они. Субин, Бёмгю, все они. Они следили. Смеялись своим холодным, беззвучным смехом. Ждали. Выжидали момент, когда можно будет нанести удар.
Моя рука непроизвольно сжалась в кулак, и костяшки побелели. Старый, знакомый, как сама вечность, гнев закипел во мне, смывая на мгновение всю неуверенность и смятение. Они хотели отнять и это? Эту крошечную, едва теплящуюся надежду, этот единственный, хрупкий лучик света, что едва-едва начал пробиваться сквозь мою многовековую тьму? Они хотели снова, как тогда, обратить всё в пепел и прах, оставив после себя только пустоту и боль?
Нет.
Впервые за долгое-долгое время я почувствовал не просто инстинктивное желание защищаться. Я почувствовал яростное, всепоглощающее, первобытное желание защитить. Защитить её. Защитить этот хрупкий, едва намеченный мостик, что мы начали строить между нашими двумя, такими разными мирами. Защитить её право сидеть в тишине и слушать, как я играю. Защитить своё право слышать её шаги.
Они видели в этом слабость. Они считали мои чувства ахиллесовой пятой. Но я, глядя в своё отражение в тёмном стекле, начинал смутно подозревать, что, возможно, именно это странное, новое чувство и было моей единственной, настоящей силой. Силой, ради которой стоило сражаться. И стоило жить.
Я отпустил занавеску, и тяжёлая ткань с шуршанием захлопнулась, отсекая меня от враждебной ночи. Я вернулся к роялю. Я снова коснулся клавиш, но на этот раз я не стал подбирать обрывки старой, колыбельной мелодии. Я закрыл глаза, позволив пальцам найти свои собственные, рождённые именно в этот миг ноты. Я начал играть что-то новое. Что-то своё. Нечто медленное, глубокое, тёмное, как сама ночь за окном, но с редкими, яростными проблесками света, что пробивались сквозь низкие, минорные аккорды, словно сквозь толщу туч. Это была музыка не о потере. Это была музыка о… сохранении. О яростной, непримиримой решимости сохранить то, что едва успело родиться.
Они могли наблюдать. Они могли ждать, притаившись в тени. Но они совершали одну роковую ошибку. Они думали, что, тронув её, причинив ей боль, они сломают меня, заставят отступить.
Они не понимали, не могли понять, что, тронув её, они разбудят во мне не того старого, знакомого им монстра, а нечто гораздо более страшное и непредсказуемое. Нечто, что я и сам до конца не понимал и чему не мог дать имени.
Они разбудили во мне того самого человека, которому есть что терять. И это, как известно, делало любого солдата по-настоящему опасным. А солдата, который был ещё и древним, могущественным существом,– смертоносным.