Воспоминания
К вниманию читателей. Упоминание исторических событий искажено, и не претендуют на подлинность, это лишь часть истории.
Я продолжала стоять у окна, впиваясь взглядом в ночное небо. Оно манило меня, как бездонная пропасть, грозя поглотить целиком. И напоминало. Не о светлом, а о том, что выжжено внутри раскаленным железом. О том, что заставляет душу сжиматься в ледяной ком.
Боль. Она разрывала меня изнутри, живое, пульсирующее существо под кожей. Мой дар, эта проклятая часть меня, бунтовал, вырывался на свободу, и каждая такая вспышка приносила с собой новую волну агонии. Страх, что я не контролирую саму себя. Ненависть — липкая, едкая, отравляющая каждый вздох. «Почему я так ничтожна?» — этот вопрос был моим вечным спутником, моим кредо. Я презирала свою сущность, свою слабость, которую тщательно скрывала за облаками сигаретного дыма, горьким вкусом алкоголя и изнуряющим, до потери пульса, ритмом тренировок. Бой. Медитация. Тренировка дара. Снова и снова, по замкнутому кругу, словно пытаясь загнать в клетку дикого зверя, который рвался наружу. Я вспоминала, как на мне выжгли клеймо — МОНСТР. И я ненавидела их за это. Но еще сильнее я ненавидела себя за ту слабость, что позволила этому случиться. Обещание мести стало единственным, что согревало мой ледяной рассудок.
Воспоминания. 1934 год.
Кожа пахла пылью и потом, а воздух — гневом. Густым, как смола, горьким, как полынь. Он обжигал легкие, даже мои, вечно холодные. Это был 1934-й. Ад сходил с небес и раскалял мостовые Алабамы, а потом и Джорджии. Я искала в этой бесконечной ночи смысл и нашла его здесь, среди этих изможденных лиц, среди хриплых криков «Забастовка!». Я не могла даровать им бессмертие, но я могла попытаться подарить им крупицу справедливости. Это была моя странная, искупительная месса. Моя попытка смыть с души вековую грязь.
Но ночь с 10 августа в Колумбии была иной. Воздух был тяжелым, как свинцовый саван, и пах кровью, которую только готовились пролить. Я чувствовала смерть. Она витала здесь, щекоча мои вампирские рецепторы, дразня зверя во мне.
И тогда я увидела его. Рубен Сандерс. Мальчишка с упрямым подбородком и глазами, полными огня. Он бросился в самую гущу давки не с кулаком, а с протянутой рукой, пытаясь оттащить товарища. И тут же его окружили.
Даже для моих глаз все произошло слишком быстро. Толкотня. Глухой, влажный звук. Не нож. Что-то тяжелое и тупое. Рубен не закричал. Он лишь издал короткий, удивленный выдох, словно споткнулся о невидимую преграду между жизнью и смертью, и рухнул на пыльную землю.
Запах крови ударил в ноздри, будто удар хлыста. Зверь внутри встрепенулся, требуя пиршества, но я его подавила, захлебнувшись горем. Я забыла обо всем — о силе, о скрытности, о том, что я не одна из них. Я бросилась к нему, припала на колени, схватила его руку. Она была такой теплой, такой живой. Пока еще.
— Держись, — прошептала я, и мой голос прозвучал чуждо и хрипло. — Помощь уже идет.
Его взгляд затуманился, уставясь в задымленное небо. Он видел не монстра, не чудовище. Он видел просто девушку.
— Несправедливо, — выдохнул он. И это было его последним словом.
Я чувствовала, как тепло покидает его ладонь, уступая место знакомому, вечному холоду. Жизнь, которую я не могла ни выпить, ни спасти, утекала в никуда. Я сидела, сжимая его остывающие пальцы, а мир вокруг бушевал, кричал, сражался. Ради чего он умер? За честную плату? За право дышать полной грудью? Это казалось таким простым и таким невозможным.
И я, древняя, сильная, обладающая даром, который мог бы обратить в бегство целый полк, не смогла спасти одного-единственного мальчишку. Моя вечность в тот миг стала не даром, а самым тяжким проклятием. Вечным долгом перед теми, чьи жизни — лишь один короткий вздох.
Они стали считать меня монстром не из-за того, что я сделала, а из-за того, чего не смогла предотвратить.
Гнев, вспыхнувший во мне, был уже не человеческим. Он был древним, холодным, как космический лед. Он требовал расплаты.
Той же ночью я вышла на охоту. Не на кровь. На правду. Я нашла убийцу в грязном переулке. Он не увидел моего лица — только тень, которая двигалась быстрее его мысли.
— Имя того, кто тебе заплатил, — мой шепот был тише скрипа пробегающей крысы, но он врезался в сознание.
Он засмеялся, полез за ножом. В следующее мгновение его рука с отвратительным хрустом сломалась. Мой шепот прозвучал у самого уха:
— Ты убил человека. За гроши. Скажешь имя — возможно, уйдешь живым.
Его храбрость, стоившая жизни Рубену, испарилась. Он залепетал, выдав имена управляющего и местного политика. Я не стала его убивать. Это было бы милостью. Я оставила его с переломанными костями и одним поручением:
— Скажи им, что за Рубеном Сандерсом пришла тень. И она не успокоится.
Я стала их кошмаром. Незримой карой. Я подбрасывала компромат, вскрывала счета, оставляла на столах власть имущих окровавленные вещи погибших. Наемников находили перепуганными, подвешенными за ноги на фабричных воротах, с одним словом, выжженным в памяти: «Тень».
Я делала то, что должна была делать всегда — использовала свою проклятую природу, чтобы сеять ужас в стане тех, кто сеял смерть. В этом была горькая ирония: чтобы помогать людям, мне приходилось становиться тем, чего они боятся больше всего.
Но у монстра, как выяснилось, два лица.
Я вернулась на явку, в заброшенный склад, чувствуя горькое, но удовлетворение. Я мстила. Я делала их борьбу сильнее.
Но меня встретили молчанием. Ребята, с которыми я делила хлеб и страх, смотрели на меня не с благодарностью, а с ужасом и омерзением. Старый Джереми шагнул вперед. В его руках была та самая бейсболка Рубена.
— Это ты? — его голос предательски дрожал. — Ты... оно? Та тень?
Я кивнула, все еще ожидая одобрения. Ведь я сражалась за них.
Джереми отшатнулся, будто от чумной крысы.
— Мы боремся за то, чтобы нас перестали бояться! А ты... ты сеешь тот же страх, что и они! Только в тысячу раз страшнее! Ты не наша защитница. Ты — чудовище!
Их глаза говорили красноречивее любых слов. В их борьбе за человеческое достоинство не было места для чего-то столь же нечеловечного, как я. Моя сила, мой страх, моя тьма — все это было оружием их врагов, просто в иной, более ужасающей упаковке. Они простили бы жестокость. Но не могли принять мое *иное* естество.
Я ушла той ночью. Не от врагов, а от тех, кого считала семьей.
Меня стали считать монстром не за убийства. А за то, что я показала им лик тьмы, которую они не могли понять и контролировать. Я хотела быть их ангелом-хранителем, а стала призраком, пугающим обе стороны баррикад. И этот крест я несу до сих пор.
Я вернулась из воспоминаний, когда краска зари уже разливалась по горизонту, обжигая мои невидящие глаза.
— Сколько я так простояла? — прошептала я в пустоту, не ожидая ответа.
— Давно, моя дорогая, — прозвучал бархатный голос, заставивший мое тело напрячься.
Аро сидел в кресле, словно сошел с картины декадента. Он улыбался, и эта улыбка была острее лезвия.
Я медленно развернулась, каждый мускул от напряжения окаменел.
— Как давно вы здесь?
— Присядь. Я наблюдаю за тобой несколько часов. О чем так задумалась юная дева? Какой грех тебя пожирает изнутри? — Его голос был сладким ядом. — Что ты сделала такого, что сама стала заложницей своих страхов?
Я молчала, сжимая руки в кулаки. Он не должен знать. Никто не должен знать. Мои слабости — это козыри в его руках. Мной можно манипулировать. Мной уже манипулируют.
— Придет время, и я сама вам расскажу, — голос мой прозвучал хрипло. — Ведь некоторые признания способны низвергнуть в ад даже такое бессмертное чудовище, как я.
Я убила их всех в ту проклятую ночь, — пронеслось в голове. Не наемников, не врагов. Их. Тех, кого дала клятву защищать. И пламя, в котором они сгорели, до сих пор горит в моих глазах. Это мой личный ад, Аро. И однажды я и тебя в него увлеку.