Боль
Искра понимания, вспыхнувшая во мне, была опаснее любого открытого бунта. Аро, веками читавший людей как открытые книги, столкнулся с живой загадкой. И он, скучающий вечный монарх, не мог этому сопротивляться. Его страх быть прочитанным смешивался с пьянящим азартом охоты.
— Жертва? — Я повторила его слово, заставив его отозваться эхом в каменном зале. — Вы говорите о жертве, Аро? Жертва подразумевает выбор. Была ли у Ральфа возможность выбрать иной путь? Или его дар — это тоже приговор, как и у всех нас?
Кайус, до сих пор хранивший скептическое молчание, резко повернулся ко мне. Его движение было стремительным, как удар кобры.
— Ты позволяешь себе слишком много, новичок. Ты стоишь в сердце нашей власти и рассуждаешь о выборе? Наш выбор был сделан столетия назад. Сила — это единственная валюта этого мира, и мы — её верховные жрецы. Твой сентиментализм отвратителен.
— Это не сентиментализм, Кайус, — парировала я, встречая его взгляд без страха. Внутри всё сжималось в ледяной ком, но я знала – малейшая слабина будет воспринята как поражение. – Это понимание. Чтобы управлять оружием, нужно знать его слабые места. Чтобы предсказывать действия противника, нужно понимать его мотивы. Мой «сентиментализм» — это ключ к душам тех, кого вы считаете просто инструментами. Ключ, которого у вас не было.
Аро засмеялся. Это был не театральный смех для публики, а искренний, почти человеческий звук, полный изумления и восторга.
— Прекрати, Кайус! Она права! Абсолютно права! – Он взмахнул рукой, и его плащ взметнулся вокруг него тёмным облаком. – Мы столетиями собирали дары, как драгоценные камни, восхищаясь их огранкой, но не заглядывая внутрь! Мы видели силу, но не видели трещин! Т/и... – Он произнёс моё имя с придыханием, как коллекционер, нашедший утраченный шедевр. – Ты предлагаешь нам не просто новый инструмент. Ты предлагаешь нам... микроскоп. Чтобы увидеть саму ткань власти.
Он подошёл так близко, что я могла разглядеть мельчайшие трещинки в его матовой коже, словно на античной мраморной статуе.
— Маркус, – Аро обернулся к самому молчаливому из братьев. – Ты чувствуешь связи. Скажи, что ты чувствуешь сейчас? Что связывает нашу новую сестру с этим залом?
Все взгляды устремились на Маркуса. Он медленно поднял голову. Его глаза, обычно потухшие, блуждали по мне, и в них плескалась не апатия, а глубокая, многовековая усталость.
— Она... не связана, – прошептал он, и его голос был похож на шелест высохших листьев. – Но она... ищет. Её сущность тянется нитями к каждому в этой комнате. Она не создаёт связи... она читает их историю. Как я читаю историю угасших привязанностей. – Он замолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес. – Она видит не нити, что связывают, а шрамы, что остаются, когда они рвутся.
Его слова повисли в гробовой тишине. Маркус, пророк умершей любви, только что признал во мне родственную душу. Это было опаснее любой похвалы от Аро.
— Шрамы... – протянул Аро, и его взгляд стал острым, как бритва. – Покажи мне. Прочти шрам Маркуса.
Ледяная волна ужаса накатила на меня. Это был перебор. Это было святотатство. Прикоснуться к боли Дидим, самой древней и кровоточащей ране Вольтури...
— Нет, – вырвалось у меня. – Я не сделаю этого.
Кайус фыркнул, но в его глазах уже не было прежнего презрения – лишь холодное любопытство.
— Трусишь?
— Я не трус. Я уважаю боль, которая не является моей. То, что вы называете «шрамом», – это могила. Я не стану осквернять её ради вашего развлечения.
Аро замер. Его лицо стало совершенно непроницаемым. Он изучал меня с таким напряжённым вниманием, будто пытался разгадать шифр величайшей важности.
— Не ради развлечения, – поправил он меня тихо. – Ради понимания. Дидим... её потеря почти уничтожила нас. Мы, бессмертные, не умеем справляться с вечным горем. Оно становится частью нас, как скелет. Ты говоришь, что чувствуешь происхождение дара. Что ты почувствуешь, прикоснувшись к источнику самой великой печали в этом замке?
Это был не приказ. Это был вызов. И искушение. Понять боль, которая сформировала этих титанов. Увидеть слабину в самой сердцевине их могущества.
Я медленно повернулась к Маркусу. Он не отвёл взгляда. В его глазах не было ни разрешения, ни запрета. Лишь бесконечная пустота.
— Я не буду прикасаться к вам без вашего позволения, – сказала я ему напрямую, игнорируя Аро.
Маркус молчал так долго, что казалось, время остановилось. Потом его губы дрогнули, складываясь в подобие улыжки-гримасы.
— Ты боишься моей боли больше, чем гнева Аро? Странная иерархия страхов для новобранца Вольтури.
— Я боюсь стать тем, кто причиняет боль без нужды. Есть разница между оружием и палачом.
Аро затаил дыхание. Кайус перестал дышать вовсе. Я переступила невидимую черту, поставив свою мораль выше воли владык.
И тогда Маркус сделал невероятное. Он медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, протянул ко мне свою худую, бледную руку.
— Посмотри, – прошептал он. – Посмотри, что осталось от любви, длиною в вечность. Может быть, твоё понимание... будет легче моего видения.
Сердце упало. Он не просто разрешал. Он просил. В его голосе звучала отчаянная, едва уловимая надежда. Надежда на то, что кто-то ещё сможет увидеть призрак его любимой и, возможно, понять масштаб его потери.
Я закрыла глаза. На сей раз я не просто отпустила свой дар. Я пригласила его, слилась с ним. Я протянула руку, но не коснулась Маркуса физически. Моё сознание, моё восприятие мягко обволакивало его.
И обрушилось.
Это не была боль в привычном понимании. Это был... разлом. Глубокий, бездонный каньон, проходивший через саму его сущность. По одну сторону – яркий, ослепительный свет: воспоминания о Дидим. Её смех, отражённый в мраморе залов. Тепло её руки. Сила их связи, которая была могущественнее любого дара. По другую сторону – абсолютная, всепоглощающая тьма. Тишина. Холод. Пустота, которая была хуже небытия, потому что она была напоминанием о том, что когда-то было светло.
И посередине – сам Маркус. Распятый между светом и тьмой. Не живой и не мёртвый. Вечный страж у могилы своего собственного сердца. Его дар – видеть связи – стал для него проклятием, потому что он видел, как тонки и хрупки нити, держащие других, и знал, что его собственные нити были разорваны навсегда.
Я ощутила не боль. Я ощутила вечность. Вечность одиночества. Вечность ожидания, которое никогда не закончится.
Слёзы – настоящие, кровавые слёзы вампира – потекли по моим щекам. Я не могла их сдержать. Я стояла, беззвучно плача, переполненная чужой, нечеловеческой скорбью.
Когда я открыла глаза, зал изменился. Он больше не был тронным залом. Он был мавзолеем. Фрески на стенах казались намогильными плитами. Братья Вольтури были не владыками, а такими же пленниками, как и я. Пленниками своего бессмертия, своих даров, своей боли.
Аро смотрел на меня, не скрывая жадного интереса. Кайус выглядел ошеломлённым. А Маркус... Маркус смотрел на меня, и в его мёртвых глазах теплилась капля чего-то, что я не видела раньше. Не радости. Не облегчения. Но... признания.
— Ну? – тихо спросил Аро.
— Он... не скорбит, – прошептала я, голос срывался. – Он... является скорбью. Он – сама Пустота, которая помнит, какой была Полнота.
Больше я не могла говорить. Я опустила голову, пытаясь совладать с ураганом эмоций, бушующим внутри.
Аро подошёл ко мне и, к удивлению всех, включая меня, мягко положил свою ледяную руку мне на плечо. Это не был жест утешения. Это был жест присвоения.
— Добро пожаловать в Вольтури, Т/и, – произнёс он с торжественной серьёзностью. – Теперь ты видишь нас настоящими. Не только нашу силу, но и нашу цену. Ты – не просто оружие. Ты – наша память. Наша совесть. И, возможно, – его взгляд стал непроницаемым, – наше искупление.
Он повернулся к страже.
— Отвести госпожу Т/и в её покои. У неё будет всё, что ей потребуется. Она заслужила отдых.
Когда стража повела меня прочь, я услышала, как Аро говорит Кайусу, и в его голосе снова звучала та самая маниакальная радость:
— Видишь, брат? Я же говорил. Она изменит всё.
Дверь в мои новые покои закрылась. Я осталась одна в роскошной клетке. Но теперь я понимала: самые прочные решётки были не из камня, а из боли и тайн, которые я только что согласилась нести. Война за мою душу только началась. И первый рубеж был сдан. Я позволила им заглянуть в бездну моего дара. Теперь вопрос был в том, смогу ли я, в свою очередь, заглянуть в их бездну и не упасть.
Я стояла посредь роскоши, которая казалась насмешкой. Шёлковые покрывала, фрески с изображениями древних битв, мраморный пол – всё это было театральными декорациями, призванными скрыть гнилую сердцевину. Гнилую? Нет. Не гнилую. Истерзанную. Искалеченную вечностью.
Прикосновение к боли Маркуса оставило на мне несмываемую печать. Я чувствовала эхо его разорванной связи, как фантомную боль в ампутированной конечности. Это было невыносимо. И... по-своему, прекрасно. Потому что это доказывало, что даже у таких существ, как мы, может быть что-то настоящее. Что наша вечность – не просто пустое прозябание.
В дверь постучали. Тихий, почти неслышный стук.
— Войдите, – сказала я, не оборачиваясь.
На пороге стояла Джейн. Маленькая, хрупкая, с лицом ангела и душой палача. Её глаза, обычно полные холодной жестокости, сейчас смотрели на меня с невыразимым сложным чувством.
— Владыка Аро поручил мне передать, что если тебе потребуется... кровь. Или компания, – она произнесла это последнее слово с лёгкой насмешкой, но без злобы.
— Спасибо, Джейн, – я повернулась к ней. – Мне не нужна кровь. А компания... – Я позволила своему дару мягко коснуться её. И снова – ожог. Крики толпы. Запах горящего мяса. Невыносимая боль, рождённая страхом и ненавистью. И желание – яростное, всепоглощающее – передать эту боль всем вокруг. «Боль», – прошептала я про себя.
Джейн вздрогнула, словно почувствовав эхо моего восприятия.
— Что? – её голос стал резким.
— Ничего, – я покачала головой. – Просто... я понимаю теперь. Почему ты стала той, кем стала.
Её лицо исказилось от гнева.
— Тебе не понять меня, новичок. Никто не может.
— Возможно. Но я чувствую ту девочку у костра. Я чувствую её страх. И её гнев. Ты не родилась палачом, Джейн. Ты им стала. Потому что мир сделал тебя такой.
Она замерла, сжав кулаки. Я видела, как в её глазах борются ярость и что-то ещё... уязвимость?
— Заткнись, – прошипела она. – Иначе я заставлю тебя замолчать.
— Ты можешь попробовать, – мягко сказала я. – Но твоя боль не причинит мне новой боли. Я уже ношу её в себе. Так же, как ношу боль Ральфа. И Маркуса. Мы все – носители своих личных проклятий, Джейн. Разве не так?
Она смотрела на меня с ненавистью, но и с каким-то ошеломлённым любопытством. Затем резко развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Я осталась одна. Но теперь я знала, что не совсем одна. Я была связана с каждым обитателем этого замка невидимыми нитями их страданий. Я стала живым архивом их боли.
Это была ужасающая перспектива. Но в ней был и странный утешительный смысл. Если я могу чувствовать их боль, значит, я могу и понять их. А понять – значит, потенциально, предсказать. Контролировать. Или... простить?
Я подошла к окну. Замок Вольтури возвышался над городом, как неприступная крепость. Где-то там были Эдвард и Белла, Карлайл и остальные. Они считали меня потерянной для них. Возможно, они были правы. Та Т/и, которая уехала с ними, действительно умерла. На её месте родилась другая. Более опасная. Более одинокая. И, возможно, более могущественная.
В отражении в стекле я увидела своё лицо. Бледное, с заплаканными красными глазами. Но в этих глазах горел новый огонь. Огонь не страха, а принятия.
— Хорошо, – прошептала я своему отражению. – Вы хотите видеть мою силу? Вы хотите знать мои секреты? Вы хотите использовать меня как ключ к душам других?
Я улыбнулась. Это была невесёлая, холодная улыбка.
— Тогда начнём. Но помните: тот, кто владеет ключом, не всегда тот, кто владеет замком. Иногда ключ поворачивает замок изнутри.
И, глядя на ночное небо над Вольтеррой, я поняла, что моя настоящая битва только начинается. Битва не за физическое выживание, а за право остаться собой в сердце величайшей машины власти, которую когда-либо знал наш мир. И первый шаг в этой битве был сделан. Я позволила монстрам заглянуть в свою душу. Теперь предстояло самое сложное – заглянуть в их души и не сойти с ума. Или... использовать их безумие как своё оружие. Время покажет. Пока же мне предстояло учиться. Учиться жить среди титанов, чьи раны были старше целых цивилизаций. И, возможно, найти в этих ранах не только слабость, но и силу.