Глава32.тень
---
Хёнджин лениво потёр переносицу, разгоняя остатки дневной усталости, и перевёл усталый взгляд на бабушку. Он знал этот ритуал наизусть — как свои пять пальцев, как расположение трещин на потолке в своей спальне. Снова настал тот самый день месяца, когда Ынсу, словно по расписанию, являлась к нему, чтобы осыпать его своим фирменным коктейлем из «комплиментов» — едких, как серная кислота, и отточенных до хирургического блеска многолетней практикой. Каждое её слово было откалибровано так, чтобы оставить на его душе незаживающий ожог.
— Ты никогда не изменишься, неудачник, — фыркнула Ынсу, и в уголке её губ дрогнул тихий, язвительный смешок — сухой, как шелест опавших листьев. — Вечно делаешь вид, что занят. Не смеши. Напомни-ка мне, сколько месяцев прошло? Сколько дней я тебе давала?
Она сделала паузу, наслаждаясь собственным превосходством, и её взгляд, острый и требовательный, буравчиком впился в Хёнджина. Тот, впрочем, даже не шелохнулся — он давно научился слушать вполуха, пропуская этот привычный монолог сквозь себя, словно сквозь сито, оставляя лишь то, что действительно могло иметь значение. Но когда прозвучали слова о «трёх днях и трёх ночах», что-то внутри него моментально вскипело. Снова она о своём! Снова лепит из него покорную пешку, не видя за фигурой на шахматной доске живого человека с его собственными мыслями, сомнениями и — что самое главное — чувствами.
— Разве мы не исчерпали эту тему? — его слова понеслись быстро, сдавленно, точно он пытался сдержать нарастающую волну гнева, готовую вот-вот прорвать плотину. — Я, кажется, двести раз уже говорил. Мгновенно его убивать у меня нет ни малейшего интереса. Неужели все эти годы поисков, все потраченные силы стоят того, чтобы просто взять и стереть его с лица земли? Прояви терпение, пожалуйста. Ведь убивать-то не тебе!
Он сам не понял, зачем добавил последнюю фразу. Это была непозволительная дерзость, граничащая с откровенным вызовом. Но внутри него уже зрело то самое глухое, упрямое сопротивление, которое возникало каждый раз, когда разговор заходил о Феликсе. Хёнджин не мог объяснить бабушке, что за эти годы он успел увидеть в том парне нечто большее, чем просто цель. Он видел человека. Живого, настоящего, наполненного светом.
— Ты неисправим, — отрезала Ынсу, и в её голосе зазвучала ледяная усталость — та особая, вселенская тоска, которую чувствуют лишь те, кто безнадёжно разочаровался в ком-то. — Снова потратила своё драгоценное время впустую. Делай что хочешь. Но знай: оступишься — я прикончу его сама, даже не выходя из дома, по переписке. Горло ты мне уже давно проел. Тошнит от тебя.
Ынсу окинула внука оценивающим, холодным взглядом, словно рассматривала бракованный товар на витрине, и скривила губы, будто внезапно почувствовала во рту привкус чего-то прогорклого и протухшего. Она стояла перед ним — его бабушка, его мучительница, его единственная оставшаяся родственница, — и Хёнджин не мог не заметить, как сильно она сдала за последние годы. Морщины стали глубже, плечи поникли, а глаза... в них больше не было того злого, цепкого блеска, который он помнил с детства. Только пустота.
А он... он привык. Правда, привык. За двадцать пять лет этой войны он привык ко всему — к её ледяным приказам, к её презрительным насмешкам, к тому, что в её глазах он всегда будет «неудачником» и «отбросом», которого она никогда не признает и не полюбит так, как, по её убеждению, должен быть любим настоящий Хван Хёнджин. И вопреки всем её словам, всем гадостям и унижениям, которые она с таким искусством изливала на него, он продолжал её любить.
Да, это было нелогично. Это было патологически, безумно иррационально — любить того, кто каждую встречу пытается раздавить тебя словом. Но эта слепая, неистребимая любовь, вбитая в него с самого детства, как гвоздь в стену, порождала в нём ещё более жгучую ненависть к самому себе. Признаться в этом он не желал — ненавидел само слово «люблю» почти так же сильно, как и слово «ненавижу». Но самое мучительное было в другом: каждое её ядовитое слово застревало у него в горле колючим комом, от которого он не мог откашляться ещё долгие часы после их встречи. Оно оседало где-то в груди, под рёбрами, и медленно, но верно отравляло его изнутри.
Сколько лет он пахал как лошадь? Сколько сил, сколько нервов, сколько бессонных ночей, сколько крови, пота и слёз (невидимых, конечно, ведь мужчины не плачут, особенно такие, как он) вложил и продолжает вкладывать в их семейный бизнес — и всё ради призрачной надежды услышать от неё хоть одно доброе, человеческое слово. Ради того, чтобы однажды она посмотрела на него не как на инструмент для достижения целей, а как на своего внука.
Хёнджин никогда не признавался в этой слабости никому. Даже Минхо, доверяй он ему больше, чем себе, даже ему он не мог выговорить эту постыдную правду. Это была тайна, которую он уносил с собой в могилу.
И вот, она снова уходит. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком, который эхом разносится по пустому кабинету, и Ынсу моментально забывает о существовании «жалкого отброса», оставляя после себя лишь запах её духов — терпкий, горьковатый, напоминающий о старой мебели и увядших цветах. А Хёнджин ещё долго сидит в гулкой тишине, уставившись в одну точку на стене, мысленно прокручивая каждое её слово, каждый презрительный взгляд.
«Пусть ненавидит. Лишь бы была счастлива», — беззвучно шептала его израненная душа, хотя он прекрасно знал, что счастье для Ынсу — понятие относительное. Она была счастлива, когда страдали другие. И Хёнджин сам себя загонял в этот порочный круг, из которого не видел выхода.
Но сейчас, помимо привычной, ноющей боли, в его голове жила другая, навязчивая мысль. Она звучала наравне с размышлениями о бабушке, а в последнее время и вовсе стала вытеснять образ Ынсу, отодвигая его на задворки сознания. Эта мысль о Феликсе — о его улыбке, о его смехе, о том, как он неловко поправляет волосы, когда смущается. И снова, едва она возникала, Хёнджин начинал тихо проклинать себя. Всё он делал неправильно. Всё, с самого начала.
Нет, он не влюбился в него с первого взгляда, и это не случилось за их недавние, мимолётные встречи, когда он с трудом скрывал дрожь в голосе. Это произошло гораздо раньше — лет пятнадцать назад, когда Хёнджин, ещё совсем юный, нашёл того мальчишку раньше Минхо.
Тогда Феликсу было всего пять. Совсем кроха. Хёнджин кипел холодной, обдуманной злостью, которую в нём годами культивировала бабушка, и искренне надеялся быстро с ним расправиться, чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. Но судьба, как злая насмешница, распорядилась иначе. Переодевшись в обычную, ничем не примечательную одежду — серую толстовку и потёртые джинсы, чтобы не привлекать внимания, — Хёнджин начал следить за мальчиком. Он нашёл его почти интуитивно, словно какой-то внутренний компас вёл его по запутанным улочкам пригорода. Ноги сами привели к тому скромному дому с облупившимся забором и чахлым палисадником. И с того самого дня в его железобетонном, выстроенном по строгим законам мире что-то гулко рухнуло, оставив после себя зияющую пустоту.
Мальчик был совсем крошечным — светловолосый, большеглазый, смешной в своих слишком больших для него шортах, — и это не пугало его так же сильно, как дикая, паническая реакция собственного тела. Хёнджин прожил всю жизнь, считая себя практически безэмоциональным; его сердце чаще походило на холодный, молчаливый камень, который не способен ни на сострадание, ни на нежность. Но в тот момент, глядя на смеющегося ребёнка, что-то в груди забилось с такой бешеной силой, словно пыталось вырваться наружу, пробить грудную клетку и взлететь.
Он испугался. Никогда. Никогда он не чувствовал ничего подобного. Это было не просто удивление — это был животный, первобытный ужас перед чем-то, что он не мог контролировать.
Отойдя подальше от дома, чтобы его не заметили, он наблюдал. Ликс, тот ещё пятилетний сорванец, с визгом убегал от старшей сестры Рейчел, которая с заразительным смехом пыталась надеть на него лёгкие штанишки в летний зной. Он оборачивался, и на его лице расцветала такая солнечная, беззаботная улыбка, что Хёнджину на мгновение перехватило дыхание. Рейчел, замедляясь нарочно, давала ему поиграть, позволяя маленькому брату почувствовать себя победителем в этой бесконечной игре в догонялки.
А потом мальчик упал. Неловко, больно — споткнулся о собственную ногу и рухнул на асфальтовую дорожку, ободрав коленку. Его плач прозвучал настолько громко и отчаянно, что даже мать выбежала из глубины дома, взволнованная и запыхавшаяся. Хёнджин до сих пор помнит, как сжалось его сердце в тот миг — не от злорадства, как следовало бы ожидать, а от дикого, иррационального страха, что с малышом что-то не так. Страха, что он поранился слишком сильно, что ему больно, что он плачет...
Это осознание обожгло его, как удар электрического тока. Он судорожно сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь до боли, до крови, и почти побежал к своей машине, припаркованной за углом, чтобы быстрее скрыться с этого проклятого места. Он не мог больше смотреть на этого ребёнка.
— Сраный мальчишка... Что ты со мной сделал? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, так сильно сжимая руль, что костяшки его пальцев побелели, а на лбу выступила испарина.
И с того рокового момента Хёнджин стал тенью в жизни Ли Феликса. Он наблюдал, как тот растёт, всегда был где-то рядом — незримый, но присутствующий, словно ангел-хранитель, проклятый собственной судьбой. Помогал, когда мальчик попадал в беду — будь то потерянный кошелёк или школьные хулиганы, — маскируя свою помощь под случайность, и каждый раз после этого корчился от ненависти к себе. Как можно, будучи в здравом уме, влюбиться в своего врага? Как можно смотреть на ребёнка, которого ты должен уничтожить, и чувствовать, как в груди разливается тепло, а не холод?
Настоящее осознание пришло, когда Феликсу исполнилось шестнадцать. В детстве он был нереально красивым ребёнком — эти глаза, этот звонкий смех, — но теперь, в подростковом возрасте, его черты стали отточеннее, появилась харизма, угловатая грация, которая заставляла сердца биться чаще. Хёнджин снова наблюдал издалека, поражаясь, как один человек может сочетать в себе столько света. Он видел, как тот каждое утро опаздывает, вылетая из дома с бутербродом в зубах, который сунула в руки заботливая мама, как он забавно путается в ремне рюкзака и спотыкается на пороге.
Хёнджин ждал до самого вечера, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, что он вернулся домой целым и невредимым. В школу он его не провожал — там было слишком много глаз, принадлежащих подчинённым его бабушки, и он не мог рисковать. Но стоило убедиться, что Феликс в безопасности, он тут же исчезал, растворяясь в городском потоке, словно призрак.
Был чёрный период, когда семья Ли едва сводила концы с концами, и их мать серьёзно заболела. Хёнджин должен был радоваться: вот он, шанс! Пусть умрёт мать, или, ещё лучше... ведь именно сына и выбрала когда-то Ынсу, каждую ночь нашёптывая внуку историю гибели его родителей и требуя клятвы отмщения. Судьба, казалось, сама подбрасывала ему жертву на блюдечке.
Но, наблюдая за Феликсом, за тем, как он мучается, видя страдания матери и всей семьи, как его глаза, обычно сияющие, потускнели от бессонницы и тревоги, Хёнджин не смог остаться в стороне. Он провёл расследование, выяснил всё о болезни, о необходимом лечении, о сумме, которая была им не по силам. Просто так дать деньги было нельзя — это вызвало бы подозрения, а Феликс, даже в свои юные годы, был слишком гордым, чтобы принять помощь от незнакомца.
Он нашёл лечащего врача, купил его молчание за баснословную сумму, оплатил все анализы, дорогущие лекарства, даже возможные поездки в другие страны за специализированной помощью. «Главное — вовремя сообщать о его состоянии. Но ни слова семье. Никогда», — таково было его условие. Хёнджину было достаточно знать, что с Феликсом и его близкими всё будет хорошо. Большего он себе не позволял.
Так прошли годы. Он тайно присутствовал в его жизни, становясь немым свидетелем взросления, превращения из пухлощёкого ребёнка в статного юношу. И не влюбиться в Ликса было попросту невозможно. Джин отрицал это до последнего — в его положении это было верхом глупости и предательства. Но всё пошло наперекосяк. Первоначальный план — втереться в доверие и в подходящий момент завершить начатое — рассыпался в прах, словно карточный домик от одного порыва ветра.
Этот парень за годы наблюдений доказал ему свою полную невиновность. Он не сделал ничего плохого ни ему, ни его родителям. Он был просто человеком — живым, настоящим, со своими страхами, радостями, мечтами и недостатками. Хёнджин искренне не понимал бешеной ненависти бабушки. На его вопросы Ынсу всегда отвечала одно и то же: «Он — любимец своей матери. Потерять его будет для неё самым страшным наказанием. Она должна страдать так же, как страдала я».
Но это было безумие. Наказывать человека за то, что он любит своего ребёнка.
Вредить Феликсу Джин не собирался. Но с каждым днём он всё сильнее рисковал быть раскрытым. Его семья верила, что он наконец-то близок к мести, что его долгая игра вот-вот принесёт плоды. А на самом деле... он приходил в ту самую кафешку, чтобы защитить его от назойливых поклонников. Провожал каждую ночь до дома, чтобы убедиться, что тот дошёл цел и невредим, не наткнулся на пьяных хулиганов и не угодил под машину. Даже согласился на эту дурацкую роль в популярном сериале не ради славы или денег, а лишь для того, чтобы иметь законный предлог оказаться рядом, смотреть на него без притворства, дышать с ним одним воздухом.
И снова, глядя в потолок в тишине своей комнаты, Хёнджин ненавидел себя. Всё он сделал не так. Он пытался культивировать в себе злобу, презрение, холодную расчётливость — те качества, которые так ценила его бабушка. Но при одном только виде Феликса всё его нутро сжималось от трепета, а разум, такой острый и аналитичный в любых других ситуациях, отключался, оставляя лишь первобытное желание быть рядом.
Он попал в капкан собственных чувств, и теперь не видел из него выхода. Не хотел видеть. Потому что в этом аду, который он сам себе создал, было одно светлое пятно — человек по имени Ли Феликс. Ради него Хёнджин был готов терпеть бабушкины унижения, рисковать собственной безопасностью и продолжать эту опасную игру, которая могла разрушить его жизнь в любой момент.
И, закрывая глаза, Хёнджин позволял себе единственную слабость: он представлял лицо Феликса, его улыбку, его смех, и на миг ему становилось легче. Словно он наконец-то мог дышать.