Нет Мира

Гонимая безрассудством, Мирайя стояла напротив двери. Та скрипела при каждом дуновении ветра, настойчиво приглашая внутрь, обратно в объятия тьмы. Не было ни одной причины в последний момент не повернуть домой, куда Мирайя так стремилась после выписки, но она продолжала цепляться за навязчивую идею, за рюкзак, похороненный в подвале. Самообман — вещь коварная, от того ли, что дома кроме учебников никто не ждал?

Мирайя чувствовала, как начали синеть губы, ловко спрятанные за красной помадой. С воскресенья заметно похолодало, солнце стало совсем редким гостем на небе, и рубашка, легко продуваемая ветром, не грела. Мирайя посильнее в неё закуталась, прижимая подбородок к шее, и направилась внутрь.

— Мы снова встретились, — прошептала она.

Так и началась кровавая дуэль с не менее кровавым домом. Не что иное, как бой, где Мирайя заранее обречена на поражение. Хотя бы оно не в виде костлявой с косой. Но как блуждание в лабиринте с многочисленными дверями, в никуда ведущими. Мирайя не помнила, как выбиралась отсюда, точнее, как Алекс выносил её на руках. Зато, когда дошла до дырявой лестницы в гостиной, её передёрнуло от воспоминаний. И от давящей тишины, и гулявшего ветра по комнате, вдувавшего души в мёртвые тряпки. Но, как ни странно, сейчас Мирайе дышалось спокойнее — она знала, что с книжных полок на неё праздно смотрит Уолт Уитмен, а зеркало сквозь трещины ловит каждое её движение. Гостиная могла бы сойти за место мирное, когда-то семейное, но от неё по-прежнему пахло смертью.

Мирайя поспешила спрятаться от этого запаха и, продолжая поиски заветной двери, вернулась в коридор. Там был проход на кухню со столовой. Такой неприглядно серой, где паутина гирляндой свисала с верхних шкафчиков, а раковина была забита заплесневелой посудой. Туда стоило бросить и одинокую бутылку со столешницы, в липких шматках пыли и с мутным содержимым. Неприглядную даже для тех, кто трапезничал в стаканах с тридцатилетним соком и в миске с зелёным кирпичом вместо хлеба. Мирайю чуть не вырвало, когда беспорядочная рябь перед глазами превратилась в тараканов. Неприлично жирные и совсем маленькие, ползали по столу, и будто не прекращая, размножались. И куда бы Мирайя не переводила взгляд, они уже были там: на стенах, под ногами, у ящиков, в банке с гнилым печеньем и мусорном ведре. Но в разы хуже то, что Мирайя ощущала тараканов ещё и под джинсами, на шее, и на спине. Она постоянно почёсывалась и отряхивалась, но всё же осмелилась идти вглубь кухни. Зажала нос рукой, чтобы не чувствовать запах плесени, и осторожно, не наступая на гадких насекомых, двигалась вперёд. Сдерживать рвотные позывы было не так сложно, как нависавшее чувство тревоги. Живот не понятно, от чего сдавило, заколотилось сердце в груди.

За спиной жалобно заскрипел паркет, предупреждая о скорой гибели. А потом Мирайя услышала злое рычание. Она повернулась: сквозь чёрную шерсть на неё смотрели два золотых глаза, вышедшие точно из ада. Нет, зверь не походил на собаку или волка — это был сам цербер, лишённый змей и трёх голов, но не своих размеров и чудовищности клыкастой пасти. Он делал шаги навстречу — медленно, угрожающе. Мирайя в ужасе впечаталась в кухонный гарнитур, задев рукой стеклянную бутылку — та, покрутилась вокруг оси и разбилась о пол. Осколки разлетелись, смрад заполнил помещение — зверь получил знак наброситься.

Пара секунд — всё, что осталось у Мирайи, чтобы выбрать жизнь.

— Не подходи! Прочь! — закричала она, отчаянно оглядывая комнату.

Оружия нет. Только дверь, выглядывавшая из-за шторы. До неё три метра, зверю до Мирайи — чуть больше. Он рычал — низкий, протяжный звук, вызывавший дрожь по коже. «Это мой единственный шанс» — пронеслось в голове у Мирайи. Пот выступил на лбу. Она бросилась бежать, молившись, не оказаться в подвале. Какая ирония. И какая фортуна сберечь пятки — успеть захлопнуть дверь перед носом чудовища.

— Какого чёрта ты здесь оказался! Дьявольская псина! — крикнула Мирайя, ударив по двери.

Но приступ гнева быстро закончился кашлем. Немудрено, ведь в жуткой пыли легко было выплюнуть и лёгкие. Мирайя дёрнулась, представляя эту картину, а мерзкое животное, надрывавшее собственную глотку, только укрепляло мысль о потере органов. Мирайя поняла, она не выйдет тем же путём, и нужно было искать иной выход. Она осмотрелась: простая спальня с комодом и парой тумб, но украшенная «венцом» над кроватью. Чёрно-белая «Герника», изрядно опороченная временем, служила не просто изображением, а эпитафией всему, что происходило снаружи и внутри. Разрушительная, словно крик боли и страдания. И не только тех раненых животных и людей, не только тех матерей с неживыми детьми на руках... Линии выводились за пределы картины, в безжалостную жестокость мира, прямо в убитую за этими обоями невинность. Но чем было то тупое насилие? Запечатлённой годами неизбежностью или призванной бедой? Был ли приговор смертным и для Мирайи? Она с трудом от него отводила взгляд. Сценарий не мог повториться. Нет, только не с ней... Внутри всё сжалось, её захлестнуло отчаяние, каких-то огромных масштабов боль за всех, кто дышал. И должен был продолжить дышать. Вокруг сгущался мрак, солнце еле заглядывало комнату. Что здесь забыл свет? Какую он искал надежду? Нет, вот он! Выход! В этом свете. В небрежно заколоченных окнах, в старых полусгнивших досках — Мирайя тут же принялась их сдирать.

— Я выберусь... обязательно выберусь. И сожгу чёртов дом дотла, — Мирайя усмехнулась, когда первая доска победно рухнула к ногам. — Возвращайся к родителю в ад, животное.

Зверь будто оскорбился от услышанного и бешено забился в дверь. Он так говорил: «В ад только после тебя, подруга». А ненадёжное прикрытие трещало, грозя развалиться ещё после пары ударов. Раз. Ещё раз. Мирайя подумала чем-то заставить проход. Ей требовалась пять минут, чтобы справиться с досками. Задача оказалась, куда сложнее, ведь поддевать их было нечем, а трясущимся рукам просто не доставало силы. Мирайя повернулась. Последний удар, и петли слетели. Она бросилась к комоду, но было уже поздно — дверь с диким грохотом полетела на паркет, поднимая клубы пыли. В мгновение зверь бросился на Мирайю и повалил её, вдавливая когтистыми лапами в пол. Ей было тяжело вдохнуть, на лбу заблестели капли пота. А животные глаза налились кровью, и больше не соблазняли своим золотом. Мирайя забилась руками и ногами, пытаясь спихнуть с себя чудовище. Бесполезно — он намертво впечатал её. Она глядела прямо в чёрную морду, настолько огромную, будто способную проглотить целиком, на худой конец — немедля отгрызть голову. Из оскалившейся пасти разило гнилью, точно куски бывших жертв застряли меж зубов. К горлу подступила тошнота, но Мирайя боялась, что даже не успеет захлебнуться рвотой.

Рядом с собой она судорожно нащупала доску, усыпанную тупыми гвоздями. Что есть силы ударила в рёбра зверя — гвозди лишь застряли в жёсткой шерсти. Жёлтые клыки блеснули перед Мирайей — она успела подсунуть деревяшку вместо покрасневшего лица. Та переломилась с хрустом. Мирайя поняла, так будут хрустеть её кости. Она зажмурилась, мысленно закричала: «Нет! Не хочу так умирать!» Но смерть не спрашивала — она ждала, как кровь, стучавшая в ушах, вытечет наружу. «Нет! Я хотя бы не посмотрю на кровавый оскал, содранную кожу и собственное мясо». Нет, Мирайя не могла увидеть смерть в жутких зубах монстра, деревянный пол и себя разодранную на части. Она хотела вспомнить лето у бабушки, солёные брызги и песок. Но они меркли... безвозвратно меркли, когда зловонное дыхание касалось шеи. Мирайя вся сжалась, предчувствуя конец. И он настал.

Конец пьесы. Комната заполнилась табаком и аплодисментами.

— Не плохо, — сбоку раздался глубокий бархатный голос. — Только в следующий раз он бы перегрыз тебе горло.

Мирайя раскрыла глаза — не рай. Вокруг серые стены и обшарпанный потолок. Зато десяток килограмм больше не давил на грудь, и она смогла вдохнуть.

— Что чёрт возьми происходит... — прошептала, зарывшись руками в волосы. — Куда делся зверь?

— Ты пожелала, чтобы он исчез. Любуйся результатом, — незнакомец подошёл ближе и протянул Мирайе руку.

Она не приняла помощь, поднялась сама.

— Но разве не интереснее, откуда он появился, а?

— Ни тебя, ни его я не загадывала...

И тут Мирайя ощутила себя в ловушке. Проход между кроватью и стеной, где они стояли, составлял не более полутора метров — бежать некуда. «Не зверь, так маньяк разделается со мной», — пронеслось в голове. Как же бестолково. Смерть не хотела её отпускать — баловалась, зная, что дом станет склепом. «Нет же. Нет», — Мирайя цеплялась за внешний вид мужчины. Высокий, статный, в чёрных брюках и рубашке с закатанными рукавами. На левом запястье — часы, массивные серебряные кольца — на тонких пальцах... Да, и этими пальцами он запросто мог удушить. Ему бы не пришлось и пачкать одежду, подчёркивавшую бледную кожу и холодный блонд волос. Нет, он не был похож на добрую фею-крестную. Пусть тонкие губы и улыбались, но мягкости лицу это не придавало. Острые черты будто предупреждали: «Опасно. Можно пораниться». А всё тело его свидетельствовало о силе, и Мирайя не была уверена, что не разрушительной. Но что ещё хуже — он был слишком красив и ухожен, слишком аристократичен, чтобы бывать в подобных местах. «Он точно маньяк», — заключила Мирайя и сделала шаг назад.

— Мира... Ты забыла? Или желаешь против воли? — мужчина приблизился, провел рукой по её волосам. — Или так выглядит твой страх?

Их глаза встретились, обнажив воспоминания минувших дней. Два ледяных зеркала смотрели с нескрываемой усмешкой — они же никогда не оставляли правды. Но где прежнее ангельское? Где свет? Голова закружилась, запах табака и терпкой полыни ударил в нос. Нет, Мирайя не могла принять такую правду — лучше одеть её обратно, спрятать. Поспешила. И запнулась о собственную ногу, нелепо зашаталась в попытке удержать равновесие. В этот момент незнакомец схватил Мирайю за талию. Не раздумывая, коснулся горячей ладонью кожи, будто там и было её истинное место. Мирайя сразу сбросила его руку, забывая и пытливый взгляд, и коварно-нежное касание. Опасливо отступила назад:

— Кто ты такой?

— Никто.

Он приблизился. Мирайя, пятясь, усмехнулась:

— Псих.

— Может, и псих. Назови, как хочешь, — его голос был обволакивающим, тягучим, а меж тем Мирайя была прижата к стене. — Сути всё равно не изменит.

— Не подходи ближе!

— Куда ещё ближе? Я — никто. Зверь — никто, — мужчина выдержал паузу. — И ты сейчас — никто.

Колени Мирайи дрожали, и вся она походила на побитого грязного котёнка. И голос её в истерике сорвался на визг:

— Что происходит?!

— То, что случается каждую ночь, — мужчина коснулся тыльной частью ладони её щеки.

Мирайя отвернулась, спряталась в хаосе «Герники»:

— То есть?

— Сны, — он мягко развернул её лицо и накрыл её губы своими.

Она не отвечала. Замерла в отчаянной надежде, что незнакомец, как и зверь исчезнет. Но нет, Мирайя по-прежнему ощущала его дыхание. И запах... о, этот запах был подобен морфию. Мирайя стала податливой куклой: она знала, что нужно оттолкнуть, ударить, убежать или сказать хотя бы слово. Всего одно слово. «Нет». Но тело не слушалось, оно могло лишь молча кричать о страхе, о ярости. И шептать о желании. О желании поверить в сны. О желании выжечь румянцем тревогу. О том, как ему хотелось, чтоб нефтью разливался жар, а не по батареи кровь. И Мирайя пошла ему навстречу, она прыгнула в объятия похоти, оставляя смерть там — над кроватью, за спиной. И вот поцелуи спустились на тонкую шею — незнакомец был не менее заворожён ароматом, но уже сладкой вишни и миндаля. И чуть оторвавшись от неё, медленно шептал:

— Пожелай, и я исчезну. Пожелай, и я продолжу. Пожелай, и ты проснёшься.

Мирайя молчала, гадала: есть ли тут обман? Но как же иначе она поймет: сон это или явь? Её кожа горела от губ и рук. А разум вырывал слова:

— Я хочу проснуться...

Мужчина отстранился в мгновение. Тяжело дышал и взглядом возвращался к губам:

— Закрой глаза и считай до десяти.

Мирайя послушалась.

На цифре «три» «чужие» руки гладили её по голому плечу. Последние слова прозвучали, когда наступило «пять»:

— Ты прекрасна, Мира. Этого уж не забывай.