Айленд: Спасённая чудовищем.

Он нёс её сквозь ночь – быстро, твёрдо, не оглядываясь. Лия тяжело дышала у него на плече, каждый выдох давался с трудом, а зубы сжимались до боли, чтобы не вырвался стон. Внутри неё бушевала хаотичная каша – жгучая боль в каждой клеточке тела, обволакивающий, липкий шок, и мелькающие, словно молнии, вспышки недавней сцены, от которой до сих пор сводило мышцы. Голова раскалывалась от фантомных криков и невыплаканных слёз, голос Каина больше не звучал внутри, оставляя после себя оглушительную, непривычную тишину. Только холодный уличный ветер, хлещущий по лицу, и бешеный стук собственного сердца, отбивающий дикий ритм в висках.

Они свернули в тёмный, воняющий сыростью переулок, затем ещё в один – узкий, как щель, и вышли к чёрному входу в старинную гостиницу. Каин быстро прошёл мимо погружённого в полумрак вестибюля, поднялся по скрипящей лестнице, толкнул массивную дубовую дверь, и она распахнулась с тяжёлым вздохом.

Он бережно уложил её на кровать, аккуратно подложив подушку под голову, словно она была хрупким фарфоровым изваянием. Лишь потом отошёл на пару шагов, сел на подоконник, растворившись в тени, и в номере повисла тягучая, почти осязаемая тишина, прерываемая лишь её прерывистым дыханием.

— Я должен спросить, — неожиданно произнёс он, не отводя взгляда. — Я тебе симпатичен?

Лия резко вздрогнула. Вопрос звучал так просто и одновременно странно, будто её поймали врасплох.

— Что... — начала она, не зная, как реагировать.

— Хочу понять, — прервал он, — насколько травматичным для тебя будет этот опыт. И как выстроить наше взаимодействие дальше. Это простой вопрос. Просто ответь.

Она молчала, слова застряли в горле.

— Что мешает сказать? — спросил он, голос мягкий, но требовательный.

— Не знаю, — призналась Лия, — сейчас я настолько в замешательстве… Всё так смешалось.

— Я не прошу оценивать мою личность. Ты её пока не знаешь. Просто скажи — симпатичен или нет.

— Да... — вырвалось у неё тихо.

— Хорошо, — кивнул он. — Это правда хорошо. Ты очень красивая, если тебе важно знать моё мнение.

Лия сжалась, пряча взгляд.

— Боишься, что я буду брать тебя силой? — спросил он, почти усмехаясь.

— Не знаю, — прошептала она.

— Я не животное. Я способен оценить красоту, не желая сорвать с тебя одежду. Мне не доставляет удовольствия брать что-то против воли. Но если вдруг когда-нибудь будет страшно — просто скажи. Всегда говори обо всём. Договорились?

Она кивнула.

— Почему ты помогаешь? — робко спросила она.

— Потому что это в моей власти, — ответил он. — Я могу помочь. Ты не заслуживаешь того, что с тобой произошло. Никто не заслуживает. Но помочь всем я не могу. Здесь и сейчас — только тебе. Такой ответ устроит?

— Если он честный, — тихо сказала Лия.

— Честность — моё правило. И оно должно стать твоим, Лия. Это очень важно.

Молчание повисло между ними, напряжённое, густое, но через несколько мгновений он продолжил.

То, что произошло в клубе — останется в стенах клуба, — его голос его был ровный, сухой, словно слова высекались из холодного камня. — Тебе нужно это забыть, просто вычеркни из памяти.

«Просто? В какой, к черту, вселенной это может быть просто?!» — гневный, отчаянный всплеск обжёг её изнутри, но она сдержала его, позволив лишь горькому привкусу желчи растечься во рту.

— Я не собираюсь делать тебя своей рабой или что-то подобное. Ни рабой, ни кем-либо ещё. Я хочу, чтобы ты это сразу поняла. Тебе, твоей воле и твоему телу здесь ничего не угрожает. В Клубе было необходимо перейти эту грань, но больше твоих границ нарушать я не намерен.

Лия ничего не ответила. Она лишь глядела в потолок, где в полумраке таились призраки пережитого, словно тени чужих рук на её теле. Губы дрожали. Сердце билось в груди, как пойманная птица, отчаянно бьющаяся о прутья невидимой клетки. Он говорил как палач, у которого в руке — и ключ от темницы, и смертоносный нож. И всё, что осталось ей — это не дышать, чтобы не испугать его следующего, непредсказуемого движения.

Он поднялся с подоконника, его силуэт слился с тенью. Взгляд скользнул по ней — быстро, без пошлости, лишь с хищной, клинической оценкой. Просто чтобы убедиться: она в сознании, дышит, жива.

— Я не твой хозяин.

— А кто? — вырвалось у неё, прозвучав чужим, тонким голосом.

Он не ответил. Лишь тенью скользнул к двери, вышел — тихо, не хлопнув, словно растворился в воздухе. Лия осталась лежать, уставившись в потолок. Её трясло — то ли от накатившей боли, то ли от необъяснимого озноба, идущего изнутри. Она знала: он был груб, он сделал то, что сделал... А сейчас — он ушёл. Не тронул. Не навязался. Не сел рядом, не прикоснулся.
Она закрыла глаза, и почему-то от этого стало... страшнее? Дыхание перехватило, словно воздух вдруг стал слишком плотным, и лёгкие отказались наполняться. Почему внутри не было облегчения? Почему его шаги в коридоре — уносящиеся вдаль — оставили после себя такую оглушительную, невыносимую пустоту, как будто часть её души осталась в том залитом кровью зале, а другая — необъяснимо пошла за ним?

Она не доверяла ему. Конечно, нет. Разум отчаянно цеплялся за это. Но... это странное, пугающее чувство — как будто только рядом с ним она могла позволить себе не думать, что сейчас умрёт, — оно пульсировало между рёбер, навязчиво, как больной зуб.

Комната оставалась в призрачном полумраке. Тонкие шторы едва пропускали чужой, рассеянный уличный свет, окрашивая воздух в серые, угнетающие тона. Лия лежала на кровати, не меняя позы, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить спящую в мышцах боль. Она возвращалась медленно, ползуче, как прилив на дно души. Всё тело ныло, каждая косточка отзывалась тупой, изматывающей болью. И каждый вдох отдавался в грудной клетке скованным эхом, будто её лёгкие были окованы льдом.

Дверь открылась тихо, без скрипа. Каин вошёл так, будто и не уходил. Словно просто вышел за чашкой воды, и вот он здесь. Он был спокоен, сух, ни одной извиняющейся интонации в голосе, ни тени сожаления в глазах.

Он подошёл ближе, не касаясь её, словно воздух вокруг неё был неприкосновенен. Сел рядом на самый край кровати. Посмотрел на неё — внимательно, оценивающе, с клинической отстранённостью. Не как мужчина на женщину, не как хозяин на вещь — а как хирург на сломанный, но всё ещё подающий признаки жизни механизм.

— Я не хотел оставлять тебя надолго, — произнёс он тихо, его голос был низким, почти мурлыкающим. — Мне нужна была пара минут, чтобы избавиться от градусов алкоголя в крови. Кровь вампира лечит, если вдруг ты не знала, но только не смешанная с виски.

Лия сразу поняла, о чём он. Она уже видела, как это работает, как эта чужая кровь способна творить немыслимое. Он поднял руку и сжал ногтями подушечку большого пальца. Плотная, густая кровь выступила мгновенно — алая, тёплая, вязкая, как густой мёд. У людей она выглядела бы иначе, была бы просто красной. Лия не успела сказать ни слова, как он склонился над ней и повёл пальцем вдоль ключицы — там, где кожа была покрыта рядом ссадин. Холодный кончик ногтя, затем обжигающая, густая теплота крови.

Ощущение было странное, почти мистическое. Кровь была горячая, и при первом прикосновении к раненой коже вызывала резкое жжение, сильнее любого антисептика, вгрызаясь в плоть. Но прошло всего несколько секунд — и она почувствовала, как боль уходит. Сначала щекоткой, потом — нарастающей, странной пустотой, словно раны не просто затягивались, а исчезали из её сознания.

Он сделал глубокий вдох и теперь прикусил палец, потому что на нём уже не было раны — его плоть затягивалась почти мгновенно, оставляя лишь гладкую кожу. Крови от нового укуса выступило чуть больше, алая капля замерла на кончике пальца. Каждый новый укус — механичен, точен, безэмоционален. Он делал это уже сотни раз. Но не так. Не для неё.

— Тебе будет легче, — он говорил между делом, словно констатировал неоспоримый факт. — Моя кровь всё исправит. Навсегда. Шрамов на теле не останется, для твоего организма всё будет так, словно ничего и не произошло.

Он прошёлся пальцами по её плечам, где остались следы его сильных хваток. Там жгло гораздо меньше, словно кожа была покрыта тончайшей ледяной коркой. Она дёрнулась, когда он дотронулся до запястья — там кожа горела пульсирующим огнём. Каин задержался там дольше, вырисовывая круги кончиком пальца, пока фиолетовые отеки не начали тускнеть, словно таяли под его касанием, растворяясь в небытии.

Лия не смотрела на него. Её взгляд был прикован к потолку, но она чувствовала его дыхание — близко, тёплое, живое, обволакивающее. Она слышала его губы, когда он подносил руку ко рту, слышала лёгкий, влажный звук укуса. И каждый раз внутри сжималось — не от страха, нет. Скорее от сбоя логики, от диссонанса. Он не должен был быть таким.

«В том зале всё было иным. Я была под адреналином. Под страхом. Под чем-то... ещё. А здесь... он трогает меня... почти нежно. Почти — как бы заботясь. Но я не могу... не хочу позволять себе поверить в эту иллюзию заботы».

Он замедлился, когда дошёл до её живота. Нижняя часть тела — синяки на бёдрах, следы хваток на внутренней стороне коленей, кричащие о пережитом. Лия зажмурилась, чувствуя, как краснеют щёки от стыда и беспомощности.

— Можно? — вдруг спросил он, его голос был тихим, но твёрдым, словно задавая вопрос, на который уже знал ответ.

Она кивнула, не открывая глаз. Почувствовала, как кровавый след скользнул по бедру. Как пальцы слегка раздвинули ноги, чтобы добраться до всех мест, которые были травмированы. Его дыхание скользнуло по внутренней стороне бедра, обжигая. Ничего лишнего. Никакой грубости. Но близость была удушающе интимной, доводящей до ступора. Она дышала неглубоко, пытаясь держать себя в руках, в моментах жжение чувствовалось сильнее обычного, и вот после очередного разряда боли она сжалась и ели сдержала стон.

— Больно? — его голос ровный, спокойный.

— Да... — шепчет она.

— Тогда почему молчишь?

Она отводит взгляд. Щёки предательски краснеют. Ему не нужно даже спрашивать — он уже видит.

— Тебе неловко?

Она кивает. Прячет глаза, будто это поможет спрятаться самой.

— Очень. Я чувствую себя... униженной. Мне хочется забыть, сделать вид, что этого не было. 
А сейчас ты касаешься меня — и, может, ты лечишь моё тело, но внутри только хуже. Мне стыдно за эти синяки. А ты касанием как будто подтверждаешь, что они есть.
Что это всё — было на самом деле. А я не знаю как мне жить дальше в мире, где меня так.. сломали.

Каин ненадолго замолк, словно пытаясь понять услышанное. Его взгляд сосредоточен. Не осуждает. Не жалеет. Просто принимает.

— Это ужасно, Лия. Я не о том, что с тобой сделали — это ясно. Ужасно, что ты думаешь, будто в этом есть хоть капля твоей вины.

Она сжимает кулаки.

— Мне ещё и стыдно... потому что... я дрожу.
Ты прикасаешься, и мне становится странно. Тепло. Я не понимаю себя. Как можно такое чувствовать... после всего?

— Ты пытаешься сказать, что мои прикосновения возбуждают тебя в какой-то степени?

Лия резко подняла на него взгляд, полный ужаса и смущения.

— Это не стыдно. Это психика. Тело ищет выход. После боли оно тянется к теплу. После ужаса — к безопасности. Ты человек, которому очень больно. И твоё тело ищет способ выжить. Это нормально.

— Даже говорить об этом как-то... Не по себе. Не то, что чувствовать..

— Нет, не ужасно. Это важно. Давай откровенно — ты ведь не столько боишься своих ощущений, сколько моего суждения о них, верно?

Лия не могла выдавиит из себя ни звука— только кивнула.

— Ты боишься, что я подумаю: «Зачем я спас эту извращенку ?»

— Да…

— Лия.. — его губ слегка коснулась улыбка, полная иронии, — Я живу дольше, чем ты можешь себе представить. Ничто из того, что ты скаэжешь, не сможет меня смутить. Но знаешь, что поражает? Не то, что ты чувствуешь. А то, что ты сказала.
Ты честна. Ты сильная. И если будешь продолжать в том же духе —
у тебя будет шанс выжить, а если ещё и будешь кл мне прислушиваться — шанс превратиться в гарантию.

Минуты тянулись, как мучительные часы. Когда он закончил, её тело было лёгким, почти невесомым, словно она растворялась в воздухе.

— Ванна. Там полотенца, одежда, всё есть, — он встал. — Я буду за дверью. Потом оставлю тебя одну. Тебе нужно выспаться. А утром — поговорим. Я всё расскажу. Всё, что захочешь знать.

Он помог ей встать. Только протянул руку — и поймал, потому что Лия пошатнулась, чуть не рухнув на пол. Он вылечил её тело, но стресс, пережитый ужас и психологическая усталость давали о себе знать, высасывая последние силы. Они прошли к ванне молча. Он открыл дверь, включил свет, провёл внутрь.

Когда она закрыла дверь, он остался по ту сторону. Спиной прислонился к стене. И ждал. Как хищник, который сторожит свою добычу, только что освобождённую из чужой ловушки.

«Его пальцы ещё горят на моей коже. Но я больше не чувствую боли. Я чувствую... страх. Тепло. И страх этого тепла, что проникает в душу».

Горячая вода стекала по её телу, но казалось, будто не касалась кожи, а лишь смывала внешний мир, оставляя её один на один с собой. Только шум. Густой, ровный — будто дождь барабанит по оконному стеклу, заглушая все остальные звуки, все мысли.

Лия стояла под струёй, не шевелясь. Закрыв глаза. Просто... быть. Одной. Наконец-то. Но была ли она в безопасности?

Она провела рукой по животу. Там, где ещё пару часов назад было больно дышать, теперь — тепло. Просто кожа. Как будто ничего не случилось. И всё же... воспоминание сидело под кожей, как фантомная боль.

Она прислонилась лбом к кафельной стене, горячая вода текла по шее. Плечи дрожали от напряжения, не от холода. Тело было расслаблено. А внутри — тугой, болезненный узел из противоречий.

«Почему мне не хочется кричать? Почему я больше не чувствую такой ужасающей ненависти? Почему я вообще... позволила ему прикасаться ко мне? Я же совершенно не знаю, чего от него ожидать дальше. Он был таким... другим. В этом полумраке. В этой тишине. Спокойный. Твёрдый. Заботливый. Это сводило с ума.»

Она сжала губы. Почти до боли.

«Мне стыдно. Невыносимо стыдно». Мне стыдно, что он стал мне... привлекательным. Я думаю о нём — и чувствую жар, постыдный, непонятный, обжигающий. И отвращение к самой себе. Как я могу это чувствовать после всего, что пережила?»

Она опустилась на корточки, обхватила руками ноги, прижала подбородок к коленям. Душ бил по спине. Её волосы прилипли к лицу. Слёзы были или нет — не разобрать в потоках воды.

«Это... стокгольмский синдром?»

Её разум отчаянно цеплялся за логику, за любые объяснения.

«Это действительно из-за страха? Он сделал мне больно — а теперь делает хорошо, и мозг перепутал всё? Но мне неуютно. Мне... страшно от себя самой. От своих мыслей, которые предали меня.»

Душ всё лил и лил. Смывал пот, кровь, его запах с её кожи. Но не из головы.
Она вышла, завернувшись в большое полотенце. Комната была пуста. Темно, только у изголовья тускло горела лампа, отбрасывая призрачные тени. Каина не было. Ни звука. Ни дыхания. Ни тени. Она остановилась в дверях, прислушиваясь, надеясь, что он — за углом. Что он скажет: «Я здесь. Спи спокойно». Но было тихо. Его запах, едва уловимый, как тонкая вуаль, но такой знакомый теперь, как метка на её сознании, обволакивал её, не давая почувствовать себя полностью одинокой, но и не давая покоя.

Она подошла к кровати. Оделась в выданную рубашку, которая пахла дорогим парфюмом, запах которого она никогда не слышала раньше. Он был практически гипнотическим, манящим и плотным, словно сотканным из чужой, тёмной магии. Лия легла в постель. Осторожно, как будто боялась потревожить чей-то сон.
Подушка — мягкая, чужая. Одеяло — слишком тёплое. Тело — слишком лёгкое, почти невесомое, опустошённое.

«Я не понимаю, что со мной происходит. Но я устала. Устала бороться. С ними. С собой. Со своими предательскими мыслями.»

Сон пришёл сразу, как только она закрыла глаза. Будто давно ждал её по ту сторону бодрствования. Плотный. Глубокий. Сладкий, как забытьё.
И в нём — никакого Каина.