Завоеватели: Укротитель природы

Торжество разума заключается в том, чтобы жить в мире с теми, кто разума не имеет.
Айн Рэнд
"Атлант расправил плечи"

В Фейлардесе существовал интересный обычай, а вернее сказать, примета, гласившая о том, что человеку, встретившему верховного священника, которого отличала золотая цепочка, по центру которой ослепительно сиял диск солнца с четырьмя треугольными лучами, исходящими от него, вокруг конусообразного колпака, прикрытого белоснежной шалью, за пределами монастыря, церкви или храма, словно по мановению волшебной палочки, улыбнётся удача, и весь следующий месяц он будет счастлив, как никогда прежде, а если он в придачу подкинет священнику монету, то все грехи и ошибки его простятся незамедлительно, а душа его станет чиста, как у младенца.

Набожность и вера во сверхъестественные происшествия служили фейлардесскому народу индивидуальной чертой, выделявшей его на фоне массы населения всех остальных стран. К примеру, жители Тиашании ни за что не стали бы сочинять сказки о том, будто небесные светила - это глаза божьи, россыпь мигающих звезд - это выстланный незапятнанный путь на черном полотне, ведущий в запретный мир, куда одни лишь святые попадают после смерти, урожаи, возвышения в звании и победы - милость божья, а голод, эпидемии, нищета, потопы и наводнения - божий гнев, вызванный неприемлемым и гнусным поведением людей. Тиашанцы никогда не задумывались также и о том, что землетрясения происходили по вине усопших предков, взволнованных и опечаленных чем-то, ураганы и бури являлись встревоженным дыханием ангелов и порывами ветра, исходящими от могучих взмахов их огромных крыльев. Что уж и говорить о гражданах Союза или Агласа, которые ещё много тысячелетий назад отказались от Единого Бога и поклонялись из покон веков идолам своих великих божеств, каждое из которых отвечало только за свою стихию. Конечно древние фейлардесские теории мироздания давно ушли в историю, но несомненно наложили отпечаток на современную культуру страны, отчётливее всего отразившийся на ее архитектуре.

Архитектура Фейлардеса была и впрямь одной из самых прекрасных во всём свете, в особенности если постройка сохранялась с давних времён, и этому активно содействовала искренняя любовь фейлардесцев к Богу. К каждой задаче, относящейся к делу, которое могло показать их религию, они подходиди с душой и со вкусом, стараясь символично, но изящно изобразить все те события и тех личностей, что по их мнению были святыми и имели немало важное значение для всего мира человеческого. Храмы, возведённые фейлардесцами, заставляли невольно восхищаться ими, завораживая своими необычными дизайнами и никого не оставляя равнодушным. Поначалу их строили строго по установленным правилам, придерживались одного и того же плана, считая, что это необходимая часть религии. Но со временем король осознал, что с таких храмов мало чего спросишь, да и туристов они почти не привлекают. Тогда он издал указ, разрешающий его людям проявить воображение и фантазию и воспользоваться свободой мысли.

После этого каждый город, прежде всего столица, расцвёл и воссиял в совершенстве новыми красками. Храмы с тех пор начали творить самые разнообразные. Их стены, некогда в обязательности белоснежные, теперь стали расписываться масляными красками, передавая до мельчайших подробностей любую мимику лиц, любой взгляд, любой жест, а иногда стены делались деревянными, и в таком случае их украшала узорчатая резьба, выполненная лёгкой рукой профессионала. В двери, ровно как и в окна, закруглённые кверху, было вставлено толстое стекло приглашённого изумрудного цвета, которое помимо этого покрывало купола на нижних ярусах. Главные врата храма всегда строили в форме арки с узким золотым навесом, который поддерживали две высокие стройные колонны, к которым вела длинная мраморная лестница, по краям которой возвышались гранитные столбы с головой и крыльями ястреба - птицы, почитавшейся фейлардесцами святой. Над входом обычно виднелось три окна, затемнённых изнутри, среднее из которых было намного выше и смотрелось куда массивнее других, а иногда заместо окон из глины вылепливали скульптуры Бога, такого, каким он являлся в представлении фейлардесцев, с нимфом, вдвое превосходящим его голову по размеру, с иконой в одной руке и короной, расписанной сверкающими древними надписями, в другой. Скульптуре этой отводили почётное место в самом центре храма, там, где она более всего притягивала всеобщие взоры и радовала глаз. Вокруг гигантских куполов, мерцающих под лучами солнца невероятно ослепительно, выкладывали обод из редчайших драгоценных камней, собранных со всего мира, которые обладали интересным свойством отдавать блеск в сумерках и ночью, словно гирлянда из разноцветных фонариков.

Благодаря воображению архитекторов, не имеющему границ, храмы стали обретать самые необычные формы. Некоторые из них строились в виде громоздкой пирамиды или башни, на упирающейся почти в самые облака верхушки которых устанавливали золотые колокола в порядке от большего к меньшему для того, чтобы на них можно было играть сочинённые священниками или музыкантами церковные мелодии и целые композиции, такие нежные, трепетные, волнующие и приятные слуху, какими похвастаться мог лишь один Фейлардес, другие возводились на подобие лабиринтов, вся крыша которых была устелена сплошными рядами горящих серебристым цветом лампочек, а по обеим сторонам от тяжёлых железных дверей висели настоящие факелы, зажигаемые служителями в строго назначенные часы и придающие месту какую-то таинственность и ощущение присутствия внеземных сил, третьим умелые мастера находили место у подножия горы, которая предназначалась как бы опорой для будущего здания, и тогда сам храм полностью состоял из неодинаковвх по величине куполов, которые бывали выдержанных тёмных или праздничных ярких тонов. И всё же у абсолютно всех храмов и церквей существовала одна неизменная деталь, объединявшая их и всю страну, делавшаяся по приказу самого короля. Деталь эта заключалась в украшении куполов. К каждому из них прилаживался расширяющийся и сужающийся в некоторых местах серебряный шест, подпираемый несколькими тонкими металлическими перекладинами. Шест плавным переходом становился золотым и превращался в корону с тремя острыми зубцами, на концах которых непогасимыми искрами сияли качественно обточенные ромбовидные рубины. К зубцам через специально сделанное отверстие были прикреплены прочные нити, на которые, словно бусины, нанизывались ювелирной работы алмазы размером с ноготь взрослого человека. При сильном ветре бывало они раскачивались, и тогда декорация становилась похожей на осьминога, размахивающего своими звенящими и сверкающими щупальцами. Эта часть храма была настолько важна и не обсуждаема, что только самые хорошо обученные и опытные мастера и художники допускались к её строительству. Они ясно осознавали, какая ответственность возлегала на них и что малейшие недочёты и помарки могут дорого им обойтись или стоить им целой жизни, поэтому они до мельчайших подробностей продумывали любую мелочь и с большой осторожностью подходили к своей задаче. Такая трепетность объяснялась тем, что именно трехзубчатая корона на серебряном шесте, вокруг которой правильной дугой вырисовывался полупрозрачный нимф, с развевающимися в разные стороны голубыми лентами на тёмно-красном фоне располагалась на самóм величественном флаге Фейлардеса.

Одним словом интерьер храмов и любовь к Богу постоянно перекликались между собой и так плотно въелись в фейлардесскую культуру, что даже в тронном зале монарха встречались ничем не скрываемые отсылки к религии, самой явственной из которых была большая трехстворчатая фреска, изображающая святое родословное древо королевских предков, над которой, не покладая рук, трудились самые искусные художники, и которой нашли прекрасное расположение прямо позади пышного Государева трона, вся спинка которого была усеяна огромными ястребиными перьями, разукрашенными всеми цветами, что были на фейлардесском флаге. Корона и Церковь всю историю страны действовали сообща, и потому королевская казна не раз подвергалась значительнвм расходам ради возведения, отделки или реставрации священных мест. Но, как говорится, оно того стоило. Вокруг вдохновляющих зданий потянулись влияющие дорожки, выложенные из неровных шершавых плит, вдоль которых зелёной стеной высились тополя и берёзы. Перед парадным входом сооружали клумбы выдуманных форм, засыпанные мелкой разноцветной галькой. Тут же на небольших пригорках воздвигали бронзовые или мраморные статуи обнажённых ангелов, стреляющих из лука и монументы самым знаменитым святым мученникам. Чуть поодаль на много вёрст простирались тенистые сады и целые рощи. Территории храмов окружались толстыми бетонными колоннами, соединёнными между собой плоской узкой крышей, обхватить которые можно было лишь, сцепив две пары рук. Большим спросом пользовались также и церкви, который строились в каждом забытом городишке, в каждой глухой деревне на отшибе цивилизации. Величие их золотых куполов, отбеленные незапачканные стены, увесистые колокола, на которых каждый седьмой день недели звонарь играл весёлые мелодии, ухоженная чистая территория, которую ни один невоспитанный человек не осмелился бы засоритьи малейшим обрывком бумажки, всё, относящееся к церкви выглядело, словно бриллиант посреди помойки, словно еле различимая точка света в сгустках сплошной непроглядной тьмы, словно непогасший луч надежды и ожидания чуда.

Но Сельва не верила в чудо, ровно так же, как и не верила в Бога. Поэтому или быть может по другой никому не известной причине, когда на их с Джимом пути в школу вдруг появился священник, тот самый верховный священник, одетый в чёрную накидку и колпак, обмотанный белой шалью с золотой цепочкой, с густой седой бородой и обвисшими бровями, наполовину закрывающими его глаза, вместо того, чтобы уделить ему должное внимание, она, насупившись, отвернулась, плотнее кутаясь в своё заплатчатое пальто, а вернее старое пальто Джима, которое не так давно стало ему мало и незамедлительно перешло к его сестре. Джим же, стыдливо улыбаясь поведению своей спутницы, сложил вместе средний и указательный пальцы и поднёс их к слегка наклоненой голове, коснувшись ими темечка. Это было что-то вроде своеобразного церковного приветствия, применявшегося в большинстве случаев к священникам или обычным людям в дни религиозных праздников. Движение это распространилось только в Фейлардесе, но считалось, что страна переняла его с Запада, когда ещё почти весь материк был единым государством. Священник одобрительно кивнул и остановился на дороге, точно дожидаясь чего-то. Джим виновато сконфузился и в смятении пожал плечами, неловко разведя руками, показывая, что лишних денег при нём не отыщется. Священник, явно огорчённый, отправился прочь, а Сельва насмешливо фыркнула. Брат укоризненно взглянул на неё, но смолчал. Не любил он спорить с сестрой, и она не любила, когда с ней спорят.

Они всегда ходили в школу вдвоём, невзирая на распустившиеся среди бестолковых школьников сплетни о них, иногда к ним присоединялись их младшие брат и сестра, Дорик и Делла, или три их кузины, но никто из них ещё не отважился бродить по городу в одиночку, опасаясь недремлющих хулиганов, издевающихся над мирным населением, бандитов, раздевающих и дочиста обворовывающих людей на улицах, и беззакония, творящегося повсюду. Они шли так близко друг к другу, что между ними почти не оставалось свободного пространства, подпирали порой друг друга плечами или налетали друг на друга на поворотах, но шли молча, не разговаривая. Однажды Джим попытался развлечь Сельву, заняв её беседой о своём любимом школьном предмете - истории, но попытка его не увенчалась успехом и больше не предпринималась. С тех пор во время своих прогулок они погружались в собственные раздумья, отчасти не замечая друг друга.

Так, угрюмо понурившись, по разбитым, утыканным ямами дорогам они протащились вплоть до самой школы.

На школу их смотреть было жалко, и если бы не церковь, около которой она была построена, её легко было бы спутать с фермерским сарайчиком, который вот-вот собирались снести. Это было ветхое, полупрозрачное здание, кое-как выложенное из кривых потрескавшихся брёвен, пропускавших через крупные щели холод и сквозняк. Его покосившуюся крышу цепко обвил дикий плющ, приподняв некоторые брёвна и сдвинув деревянные оконные рамы. Стекла при этом оставались целы, но были побиты камнями, подкидываемыми учениками и залапаны множеством отпечатков пальцев. Школьный двор, небрежно залитый бетоном, приподымающимся волнами, которые дети часто использовали в качестве горок для катания на велосипедах, огораживал наклонившийся забор из ржавых металлических прутьев. Чуть поодаль находилась посадка, по которой ученики срезали путь и которой они же придумали неподходящее название - "лесок". В действительности же ничего схожего с лесом в ней не было, и хотя круглые сутки там щебетали скворцы, голосили соловьи, каркали грачи и вороны, а дятлы стучали по толстым стволам, среди деревьев в некошеной траве лежали брошенные бутылки, разбитые и неповрежденные, скомканные салфетки, поломанные ручки, тонкие прозрачные пакеты и упаковки из фольги, пустые спичечные коробки и много другого мусора, при виде которого становилось как-то грустно и обидно.

Сейчас же Сельва только издали могла поглядывать на свалку, ассоциирующуюся с лесом. На дворе стояла самая середина осени, и небо, словно бесконечной располсшейся плёнкой, было затянуто свинцовыми дождевыми тучами, предвещавшими разрушительные бури и ураганы и обрушавшими на землю сильные ливни, которые своими быстрыми потоками размывали грядки, дороги и тропинку, протоптанную через посадку так, что наступая на неё, можно было по колено погрузиться в грязевой жидкий омут. Но Сельва знала, что вскоре слякоть обещалась застыть, и тропинка снова позволит воспользоваться обходным путём. В северном городке, где жила она, раннее похолодание не было редкостью, первые заморозки зачастую наступали сразу же после первого листопада, даже природа не успевала привыкнуть к резкой смене погоды, и молодые побеги растений, окрепшие за лето, погибали от внезапного сурового климата. 

История школы брала своё начало от событий, происходящих около двух столетий назад, когда свершился грандиозный распад большого материкового государства на Фейлардес и страны Союза, и была весьма насыщенной и интригующей. В стародавние времена, когда будущий городок был совсем ещё деревней, на обширной земле с утра до вечера работали бедные крестьяне, вспахивая и засевая поля, в лавках ремесленники продавали свои изделия, кузнецы стучали своими молотками, выковывая оружие из стали и подковы для лошадей, а граф, властвующий над долиной, собирая оброк, приезжал в карете, какой-то скромный небогатый человек, являвшийся не то священником, не то попом, предложил как-то церкви начать обучать деревенских жителей грамоте, но церковь из не очень мудрых соображений наотрез отказывалась принять его предложение и строго-настрого запретила ему искать способы обучения крестьян без её согласия. Но тот человек сердечно любил свой народ и желал для него лучших благ. Он нарушил запрет, созвав своих сожителей прямо в свою крохотную избу и занявшись их образованием, за что вскоре был повешен. Но, вопреки ожиданиям и негодованиям церкви, ученики его продолжили его труд, организовав в доме своего же наставника что-то вроде школы. И, несмотря на многократные попытки церкви и графа сравнять её с землёй, школа так и не пострадала, оставшись мирно стоять на своём месте и, даже не догадываясь, что могло с ней произойти, не подпиши король вовремя указ о том, что всё фейлардесцы обязаны получить хотя бы самое низшее образование и не пренебрегать своим обучением. Позднее, где-то через полвека школу закрыли из-за массового распространения смертельной болезни и эпидемий, вспыхивающих по всему миру с неодолимой силой. Когда их удалось победить, школу вновь позволили посещать, однако в состоянии она была таком стремном и непригодном, будто вокруг неё прошёлся бешеный буран или смерч. После этого понадобилось ещё в течение нескольких лет выпрашивать деньги со всего посёлка на её ремонт, и поскольку людям это было не по нраву, пришлось прибегнуть к более жёстким методам, и лишь тогда школу смогли отремонтировать. Да куда там, отремонтировать! Громко сказано! Деревянная крыша, потрёпанная временем, по-прежнему протекала и немного провисла, накрененные стены не изменили своей позиции, а по полу, осевшему и неровному, то и дело ползали тараканы и бегали мыши, только крыльцо чуть переделали, добавив по бокам и к трём сучковатым ступенькам вырезанные из сосновой древесины колонны с незамысловатыми узорами или колья, к которым привязывали недавно посаженные растения, и огородили домик заборчиком со скрипучей калиткой, державшейся на ржавых петлях. Потом в период войны Фейлардеса с Агласом террористы и вражеские партизаны пробовали поджечь школу, и получилось это у них весьма успешно, чудом не загорелась посадка и окрестные здания. В те смутные годы по всей стране беспрестанно вспыхивали пожары, всю её территорию объяло пламя протеста и недовольства, пепел разлетелся на тысячи миль, и запах гари и пыли царил повсюду. Следы пожара по сей день были заметны на почерневшей входной двери и на небольшом выцветшем клочке земли, на котором с тех пор ничего так и не выросло. Но Великий Бог, как посчитали жители городка, проявил к зданию свою добрую волю, с помощью которой оно целым и невредимым достигло нынешних времён.

Сегодня у входа, именуемого парадным, собиралась шумящих, оживлённая толпа. В ней присутствовали все: и преподаватели, вырядившиеся как нельзя приличнее, и неугомонные ученики, среди которых мальчики подбрасывали кверху свои облезлые школьные сумки, швыряли друг в друга скомканные бумажки, надували картонные упаковки из-под соков и прыгали на них, чтобы те издавали звук, похожий на взрыв хлопушки, смеялись по любому поводу, гогоча во всё горло, а девчонки безостановочно шептали что-то друг другу на ухо, застенчиво и мило улыбаясь случайным взглядам прохожих, и Сельве всегда казалось, что именно в таких компаниях рождаются сплетни и заговоры. Были в толпе и учителя физкультуры, которые вечно находились под влиянием алкоголических средств, но они впрочем мирно стояли в сторонке, облокотившись спиной о стену, с глуповатым, но безмерно весёлым выражением лиц и не занимали всеобщего внимания. Всеобщее внимание занимали три достопочтенных гостя, приехавшие недавно откуда-то издалека. Это был граф, владеющий городом и его окрестными зонами, который в данную минуту, с умным и серьёзным видом, чуть прикрыв веки, пожимал руки директору школы и его помощникам. На его темноволосой голове красовался высокий цилиндр, к белой рубашке был пристёгнут шёлковый галстук-бабочка, который он время от времени выравнивал своими тонкими подвижными пальцами, а на свисавшем до колен чёрном пиджаке виднелась яркая красная лента со скрещенными концами, такую ленту в Фейлардесе носили лишь те, кто обладал значимой должностью в государстве. Рядом с ним, как заводная, вертелась его жена - молодая смуглая графиня с толстой чёрной косой, обплетенной вокруг её головы, разодетая в длинную синюю юбку с разрезом, доходящим ей до бёдра, и поясом, обтянувшим всю её стройную талию, и в лазурную шляпу, к которой крепилась маленькая веточка сирени, с такими широчайшими полями, что становилось неясно, видит ли графиня из-под них хоть что-то. Руки её почти до самых локтей прикрывали серые полупрозрачные перчатки, а обута она была в высокие осенние сапоги на каблуках. Сельва никак не понимала, зачем изобрели эти каблуки, в которых каждый последующий шаг во избежание нелепых случаев приходится продумывать заранее, и ей представлялось, что ходьбе на них нужно без перерывов старательно обучаться. Глаза графини были какими-то мутными, а взгляд неясный, как у слепой женщины, но по тому, как гордо она задирала голову, грациозно выпрямляла спину, являя всем на обозрение свою превосходную осанку, изящно, но принужденно подавала руку то одному, то другому любезному господину, желающему поздороваться с ней, дотронуться до неё, убедившись в том, что она настоящая, а не поддельная кукла, на её высоком гладком лбу читалась высокомерная насмешка и отвращение к окружающей её публике. Между ней и её мужем, скорчив гордую и надменную рожицу, стоял их полненький малолетний сынишка, нарядившийся, словно богатый джентльмен. Сельва решила, что одежду на него сшили на заказ для соблюдения точных размеров и пропорций, потому что ни у кого она не встречала ещё такого же крошечного чёрного цилиндра, такого аккуратного элегантного костюма, такой тоненькой золотой цепочки с часами, на которые он постоянно поглядывал, притворяясь, что проверяет время, а не хвастается ими перед бедняками. Особенно Сельву привлекли его маленькие синие туфли, блестящие от лака, которые заставили её поневоле взглянуть на свои старые ободранные башмаки, которые когда-то обувал её старший брат. Несмотря на свой недешёвый наряд, полностью погрузившийся в образ "графенок" выглядел довольно смешно, но обступившие его, будто только что найденный клад, господа даже не думали смеяться. Она бегали вокруг него и его родителей, желая услужить и помочь разобраться с любой мелочью, восторгались их внешним видом, делали комплименты графине, улыбались во весь рот, чуть ли не высовывая языки, словно псы, приветствующие своего хозяина, готовые от радости вилять хвостом и облизывать его сапоги. Сельва так и не смогла определиться, кто казался ей более озорным, сын графа, воображающий себя всесильным властителем, или люди, что кружат около них, точно стая вращающихся волчков.

Граф с семьёй приехал в мрачный городок отнюдь не из собственных побуждений и совсем не для того, чтобы насладиться отдыхом и красотами золотой осени. Визит его разъяснялся лишь тем, что всю следующую неделю по всему Фейлардесу станут отмечать народный праздник Единства Религии, посвящённый, как впрочем и многие другие фейлардесские праздники, Единому Богу, и по традиции повелитель той или иной земли перед его началом должен был объехать все города, посёлки и деревни, находящиеся под его покровительством, чтобы оценить их благоустройство и готовность к пышным церемониям. По всей стране скоро намечались ежедневные ночные церковные службы, красочные карнавалы и маскарады, концерты, на которых выступали самые знаменитые артисты, певцы и музыканты, в школы обещали заглядывать священники, проповедывающие фейлардесскую религию, для того, чтобы проводить воспитательные и нравоучительные беседы с детьми, обучать их всяческим молитвам, рассказывать им моральные легенды о Боге и читать Божьи законы, по которым, как любили говорить священнослужители, построен мир, и другие всевозможные книги, написанные выдающимися деятелями литературы и искусства, связанные с одним лишь возвышенным Единым Богом. В самой столице Фейлардеса, городе под названием Дрегсвилл на побережье Южного моря, к празднику этому подходили особенно трепетно и ответственно, организовывая на главной площади целое увлекательное представление, по масштабам напоминающее яркий неподражаемый вечерний фестиваль, самым прекрасным и незабываемым элементом которого являлось торжественное ночное поднятие в небо огромного светящегося воздушного шара, окрашенного в фейлардесский флаг. Из корзины его излучалось такое насыщенное неоновое сияние, что, лишь тщательно присмотревшись, можно было понять, что это не дым и не водяной пар. Парады на этой церемонии проходили настолько величественно и грандиозно, что в былые времена их транслировали даже по иностранному телевидению, и король, довольный произведённым эффектом, выпустил новый закон о том, что в течение всего месяца, которого затронет неделя праздника, в Фейлардесе не должно быть совершенно ни одного убийства или покушения, а ослушавшихся преступников он велел нещадно казнить.

Графу, посетившему школу, требовалось лишь забрать статуэтку феи, ставшей почему-то символом праздника, или иконку, которую ему предполагал приподнести сам директор школы в знак уважения и благодарности за его непосильный, усердный труд.

Сельва и Джим, заинтригованные развитием событий, приблизились к возбуждённой публике. Желание быть в центре церемонии вручения подарка графу разбирало их. С усилием протиснувшись сквозь плотные ряды неумолкающих учеников, они за малым не уткнулись в плечо директора, который, перестав лебезить перед прибывшей семьёй, о чём-то шумно беседовал со своими коллегами у входа в школу, обильно жестикулируя, поправляя манжеты на рубашке, смахивая пылинки с тщательно выглаженного пиджака и старательно причесывая деревянным расписным гребешком свои мягкие шелковистые волосы, словно облизанные собачьим языком. Заместитель директора суетился не меньше всех остальных и уже готовил заветную статуэтку, которая по большей мере и интересовала собравшихся людей. Сельва забегала глазами по человеческим лицам в попытке отыскать среди них её знакомых учителей или одноклассников, но увидеть ей удавалось только упитанных господинов, некоторые из которых держали и настраивали камеры и фотоаппараты, а другие наспех записывали что-то в свои блокноты, и глаза у них были какими-то грозными и неприветливыми. Джим же был увлечен одной лишь графиней, её грациозностью, стройной фигурой и красотой, а его широко распахнутые глаза говорили о том, что он часами смог бы наблюдать за этой молодой состоятельной гостьей.

- Как же всё-таки хорошо, что он приехал, этот граф, - прошептал он над ухом сестры так радостно, будто от этого события зависела вся его дальнейшая карьера.

- Угу, - буркнула в ответ Сельва, тяжело вздыхая. Она терпеть не могла, когда к ней обращались шёпотом. Это приводило её во вспыльчивое состояние и слегка щекотало ей нервы.

- Надеюсь, они сумеют исправить в нашей школе хоть что-то, эти директора, - продолжал Джим, не сводя взгляда с графини, которая видно заметила, какое чарующее впечатление произвела на мальчишку и, довольная, расправила плечи и скуксила надменную, высокомерную физиономию. Сельве стало невыносимо смешно смотреть на неё, - Пусть граф посмотрит на всё, что учинили эти бездельники. Мало им уж точно не покажется!

- Джим, - устало вздохнула Сельва, понимая, что он и не думает перестать шептать, - они приезжают к нам уже в третий раз, только толку от этого никакого, а изменениями здесь и не пахнет.

- Почему же? В прошлом году по их распоряжению вокруг школы посадили деревца. Это разве плохо?

- Это, конечно, хорошо, - Сельва издала сдавленный смех, видя, как графский сын, нахмурившись, серьёзно и озабоченно кивает какому-то человеку, затеявшему с ним разговор, - но летом они все изволили сгореть, да и ухаживать за ними стал ли кто?

Деревья, о которых они говорили, и впрямь были посажены по инициативе графа, за что теперь директор и всё остальные кланялись ему в пояс, однако всё, что от них осталось после знойного, редкого для здешних краёв лета были одни лишь тонкие низкорослые стволы с несколькими сучкáми, вокруг которых неувлажненная земля сплошь покрылась ветвистыми продольными трещинами. Никто впрочем и не придавал этому особого значения, потому как засохшие саженцы были всё же намного лучше обвисшей протекающей крыши.

Красавица графиня внезапно скрылась из виду, уведя за собой покорную свиту и целую россыпь прикованных к ней восхищённых льстивых взглядов. Джим заозирался в надежде снова встретить хотя бы один её обаятельный тёмный затылок.

- Гляди, Селла, - он вытянул руку в направлении к школе, указывая на худощавую длинноногую девочку, бежавшую к ним.

Следом за ней послушным клином шагали её ровестницы и подруги. Сельва знала поголовно каждую из них. Они были её одноклассницами. Девочки, обыкновенные девочки, ничем не выдающиеся, не одарённые завораживающими талантами, не обладающие невероятными способностями и не превосходящие её ни по своей красоте, ни по своему социальному положению, направлялись именно к ней. Сельва поняла это.

Маргарита Ланскроузер, по прозвищу Маргаритка, та, что вела за собой шайку не отстающих от неё подруг, с которыми она была так же неразлучна, как и Элидия со своими спутниками, имела вытянутое угловатое лицо, на котором особенно резко выделялся выступающий треугольный подбородок, и обладала редкой завидной способностью с первого взгляда располагать к себе, вызывая весьма положительное, но часто обманчивое впечатление. Среди всех девочек класса она одна могла похвастаться заволакивающим обаянием и лёгкой развязанной манерой поведения, которое в сущности оставляло желать лучшего. Она одна жила в относительном достатке, и родители её давно планировали перевести свою дочь в другую школу, перебравшись в город, куда приличнее и перспективнее этого. Она была несомненно из тех людей, что в любом обществе всегда являлись главными заводилами, организаторами массовых мероприятий и зачинщиками громких скандалов, любившими выставлять свою узнаваемую личность на всеобщее обозрение и окружать себя бурными обсуждениями любопытной публики, среди которой находились и её коварные недоброжелатели, и большие обожатели, готовые с замиранием сердца следить за каждым её шагом. Природа не одарила Маргаритку неоспоримыми качествами истинного лидера, но сделала её такой миловидной особой, что никто и не задумывался, почему сам, не отдавая себе отчёта в своих действиях, следует за ней всюду, исполняет её спонтанные желания, терпит капризы и унижения в свою сторону и выслушивает от неё всяческие насмешки, такие колкие и обидные, что произнеси их не Маргаритка, не король и не священник, за них легко можно было ввязаться в весьма неудобное и незавидное положение или даже попасть под стражу. Кучка её подружек, разыгрывавшая из себя её преданных лакеев, соглашавшихся с ней во всём, что только не взбредёт ей в голову, и поддерживавшая любые её шальные идеи, восторженно виляла перед ней своими собачьими хвостиками и танцевала перед ней на своих коротких задних лапках, которые мешали ей дотянуться даже до пояса Маргаритки.

До встречи со своими одноклассницами Сельва самозабвенно думала, что каждый человек, живущий на планете, должен обладать неповторимыми личностными качествами, собственной индивидуальностью, с которой не сравнится никакая другая, и конечно внешностью, выделяющей его из миллионов обитающих на свете существ, именующий себя людьми. В детстве ей нравилось вглядываться в лица знакомых, наблюдать за их движениями и повадками. Словом, Сельва была убеждена в понимании личности.

Как же она заблуждалась!

Во всяком случае Маргаритка и круг её близких подруг заставили её усомниться в своих суждениях. Все эти девочки были точно вылиты друг из друга и похожи, как сестры. Это однако не затрагивало черты их лиц, но как нельзя лучше описывало всю их компанию. Они поголовно были воображалами, их первым занятием и ежедневной занятостью было тщательно рассмотреть себя в зеркальце, которому они хранили похвальную преданность и готовы были впасть в глубокое отчаяние, если с ним вдруг свершалась какая-нибудь беда. Зеркальце их служило для них верным, помогающим во всём спутником, без которого они и представить не могли своё существование. Помощь эта состояла в том, что зеркало всегда воодушевляло, хвалило и подбадривало, когда это было необходимо, показывая любому зрящему человеку саму скрытую сущность красоты и истинное Божье творение. И никто вовек не говорил людям столько же комплиментов и обольстительных слов, сколько, не умолкая, твердило зеркало.

Особенная задача зеркальца была необходима девочкам не меньше свежего воздуха, и заключалась она в предоставлении им удобной возможности видеть своё отражение и случайно не ошибаться, крася или наклеивая длинные ресницы, подпудривая носик и намазывая губы ярко-красной помадой, которую они тайком брали со столов своих мам. Не всё девочки обладали искусством делать правильный и красивый макияж, но и нет всё понимали, зачем он вообще нужен. Нередко они пользовались и мамиными духами, что конечно было не самой лучшей затеей. Слабый или резкий запах духов сливался с невыносимым запахом пота, отчего в помещении становилось так душно, что, не открыв окно, можно было сойти с ума, страдая преследованиями галлюцинаций.

Среди большинства девочек распространялась также и мода, суть которой заключалась в непрерывной покраске волос какими-нибудь неестественными красками или хотя бы ношении пышных разноцветных париков. С чёрными, как уголь, ресницами, растертой помадой, яркими растрёпанными пучками на головах, воняющие приятными ароматами духов, девочки казались Сельве весьма забавными, и она едва могла сдержать смех, глядя на то, как, смотря в зеркальце, они восхищаются, радуются... Но зеркальца были слишком привязаны к своим хозяйкам и испытывали к ним слишком тёплые чувства, поэтому на этом они не собирались останавливаться.

Маргаритка и ряд её подружек обожали длинные ногти. Но так как средств для их наращивания хватало лишь у самой Маргариты, остальным приходилось довольствоваться наклеенными ноготками. И что только модные девочки не вытворяли с бедными ногтями! Они неумело покрывали их маминым лаком, часто окрашивая вместе с этим и кончики пальцев, рисовали на них карандашами, цветными ручками и фломастерами всё, что ни приходило им на ум, в перерывах между уроками они бывало садились за одну парту и рассматривали маникюр друг у друга, громко рассуждая о чём-то своём, всячески показывая своё удивление и восторг, что вызывало у Сельвы искреннюю насмешку, а иногда слегка раздражало её. Случалось и так, что, ловя или подбрасывая мяч, когда это было необходимо на уроках физкультуры, какая-нибудь неаккуратная девочка по неосторожности ломала свой бесценный ноготок и сожалела о столь значимой потере ещё несколько дней, получая сочувствие ото всех своих подружек, которые в глубине души благодарили Святые Силы за то, что это произошло не с ними. Однажды одна из самых близких подруг Маргаритки, ньесса, вместе с мячом выкинула белый приклеенный ноготь, мгновенно разлетевшийся на маленькие обломки, которые она и другие девочки долго искали после урока. Ситуация вышла смешной и неловкой, но Иньессу это не заботило, и очень скоро она сменила свои старые ногти на новые. Как-то Маргаритка хотела научить Сельву делать красивые длинные ногти, но Сельва к счастью отказалась. По её словам "острые размалеванные когти" слишком неудобны и годны только для самообороны.

Особенно девочки любили странные и необычные рисунки на коже. Они с большим энтузиазмом водили своей школьной ручкой по тыльной стороне ладони, по щекам, по запястьям, по коленям и голеням, вычерчивая контуры будущего оригинального шедевра, которые потом они запрашивали трепетно и со вкусом. Но часто детскими рисунками на коже дело не ограничивалось и, вырастая, эти девочки, да и не одни лишь девочки, выбивали у себя на теле самые настоящие огромные жирные и такие замысловатые татуировки - явный показатель бедности, нехватки здравого рассудка и деградации общества, считающийся почему-то признаком популярной роскоши, достоинства и элегантности. Порой они обхватывали все ноги или все руки, и тогда их нетрудно можно было спутать с рукавами или брюками. Когда-то Сельва попробовала раскрасить синим маркером себе целую ладонь, что вызвало у неё и её одноклассниц радостные чувства восторга, однако тётя Мегги искусства племянницы не оценила, и дома Сельва здорово от неё влетело. Но вскоре дикая мода оставила её, да и ей самой обезображенные конечности вскоре совсем перестали нравиться. "Зачем уродовать своё юное тело, когда оно так молодо и свежои всё ещё может сиять данной ему природной красотой?" - думала она.

Так же безмерно девочки любили особый вид одежды, отличающийся отменной простотой и невзрачностью. Они никогда не брезговали ни чёрными мешковатыми кофтами с оттопыривающимися рукавами, которые были намного длиннее их рук и свисали с них так, как обычно скатерть свисает со стола, ни стремных капюшонов, которые они натягивали себе на глаза и приходиди в этом прикиде в школу, ни жёстких свободных штанов с огромными дырами посредине, которые каждый раз приводили Сельву в недоумение. Маргаритка и её окружение не стеснялись и мрачных, траурных, зачастую мерзких и неприличных рисунков на одежде, от которых Сельве самой иногда делалось страшно и неуютно, и с которыми появляться где-то за пределами собственного двора считалось довольно непристойным.

Девочки любили подражать взрослым, и хоть взрослыми быть у них получалось не до конца, талантливые, умелые пародии им давались с непереоценимым успехом. К сожалению девочки не в полной мере понимали значения совершеннолетия, но суть того, что день за днём они могли наблюдать вокруг себя, они доносили очень точно и правдиво. Одним из тех занятий, которым девочки и окружающие их взрослые предпочитали посвящать своё свободное время была, пожалуй, одна из самых вредных людских привычек и самых досадных ошибок человеческого рода.

Девочки курили. Курили они давно и не думали о прекращении своего увлечения. Сельва знала, что курили и ничуть не скрывали своей гордости за это занятие не только её одноклассницы, но и одноклассники, совсем немногим отличающиеся от девочек, но она никак не могла понять, к чему всё это молодым, крепким, ещё таким свежим, лишь начинающим свой путь людям, и принять то, что девочки, наделённые природной красотой, самой чистой и настоящей во всём мире, эти светлые, сияющие существа, которым Всевышними Силами было велено озарить планету своим появлением, так немилосердно намеренно разрушают своё здоровье, с радостью и удовольствием стирая свой природный облик, Сельва считала невозможным. Она видела, как они подносят маленький флакон или баночку, наполненную разноцветной жидкостью, к самому носу, как вдыхают сомнительное вещество и как выдыхают, словно паровозы, серый тягучий дым, пахнущий чем-то сладким и ублажающим. Маргаритку, Иньессу и их приятельниц часто находили курящими в раздевалках, посадках, подъездах, около многоэтажных домов, памятников и мусорных баков и даже в тех местах, которые упоминать было бы неприлично. Их ругали, публично отчитывали, как можно понятнее объясняли им то, что это занятие до добра не доводит, но девочки или не верили, или были к этому равнодушны, они никого не слушали и продолжали пускать пар из носа, и всё повторялось снова. Сельва удивлялась тому, что такое чёрное вредоносное дело, несмотря на всё запреты и предостережения, обязательно найдет лазейку, чтобы проникнуть в свет, даже если для этого, казалось бы, нет возможностей.

Церемонии запрещённого коллективного курения у девочек (о мальчиках Сельва была не столь наслышана, но догадывалась, что некоторые среди них были похуже её одноклассниц) сопровождались обычно громкими и через чур отчётливыми некультурными словами и выражениями, использующимися постоянно и совершенно не к месту. Грязную лексику разбавляли простоватые недалекие песенки, выкрикиваемые девочками во всех горло ради веселья.

Высокая худая девочка с распущенными серебристыми волосами, среди которых виднелись выцветшие русые островки, лихо протиснулась сквозь сгустившуюся было толпу, нервно прошептала что-то себе под нос, быстро захлопала наклеенными ресницами, смахивая из глаза соринку. Отряхнув свою коротенькую юбочку, Маргаритка вальяжно подошла к Джиму и Сельве и протянула однокласснице руку. Сельва знала, что она никогда так не делала, и её рука означала вовсе не дружеский жест. Неуверенно смотря на брата и косясь на Маргаритку так, словно та только что украла у неё ключи от дома и не хотела в этом признаваться, Сельва стояла неподвижно. Маргаритка долго церемониться не стала. Слегка толкнув Сельву кулаком в предплечье, она звучно рассмеялась, и её звенящий смех подхватили подоспевшие её подружки. Сельва в смущении опустила взгляд.

- Что же ты не здороваешься? - Маргаритка перестала смеяться, но теперь её голос сделался ещё тоньше и мелодичнее, а тон наигранным и издевательски растянутым, - Иль ты не рада видеть меня?

- Она знать оробела от радости. - рассматривая свой новый маникюр, выкрикнула Иньесса.

Она была самой высокой из всех подруг Маргариты и явно принадлежала к таким видам живых существ, у которых на лбу было написано их содержание. Иногда Иньесса казалась Сельве инопланетным пришельцем, о каких она читала в детстве. Но на самом деле Иньесса вовсе не относилась к человеческим братьям по разуму. Разум - это как раз то, чего этой даме и не хватало. Глаза её будучи с рождения расположены ближе друг к другу, чем хотелось бы, всё время имели выражение какой-то пустой бессмысленности и недопонимания. В глубине своего сознания Сельва сравнивала её тупой взгляд с коровьим, и сравнение это однако трудно было подвергнуть спору.

- Чего ты застыла, точно статуя? - пренебрежительно спросила Маргаритка, приподняв почти невидимые брови и скорчив такую заинтересованную гримасу, будто ей и впрямь не терпелось узнать ответ, - Небось пальтишко доисторических времён в плечах жмёт и с места сойти не позволяет?

Уверенными и стремительными шагами Маргаритка приблизилась к Сельве почти вплотную, так, что последняя могла чувствовать, как щеки её обжигает горячее дыхание Маргариты, спасая бледное, болезненное лицо от безжалостного раннего мороза.

Сельва словно бы виновато потупилась на ободранные носы своих поношенных ботинок. Ей было неприятно то, что её одноклассница может безнаказанно нарушать границы её личного пространства и стыдно за то, что она сама не в силах противостоять такому снисходительному обращению.
Маргаритка, зазвенев жемчужным браслетом, который приходился ей не по размеру, не стесняясь, потянулась к деревянным круглым пуговицам, облезлым и едва державшимся на расслоившихся от времени нитках потрепанного пальто Сельвы. Верхняя пуговица, которая была пришита позже других, оказалась на удивление крепкой и вынесла небрежное обращение Маргаритки, чего не скажешь о второй, которая оторвалась, как только Маргарита начала её безбожно вертеть. Ошеломленная и, казалось, опечаленная таким исходом, она бесцельно покрутила пуговицу в руках, словно последнюю безделушку, найденную где-то в пыли на дороге.

- Не пригодится. - вынесла она свой приговор, и на лице её появилось отменное выражение скуки и разочарования.

Двумя тонкими пальчиками, на которых засверкала подделанными бриллиантами россыпь колец, Маргаритка оттянула рукав пальто, приподняв таким образом костлявую руку Сельвы. Исказив своё лицо гримасой брезгливости и показывая, как всеми силами она пытается её превозмочь, Маргарита кое-как всунула оторванную пуговицу в руку Сельвы и отпустила рукав. Сельва осталась неподвижно стоять, глядя на пуговицу так, будто это была вовсе не деревянная финтифлюшка, а её судьба, её предстоящая участь. Вид у неё был не то, чтобы озадаченный, но до того наполненный злобой и презрением, что смотреть на её застывшую мимику было страшно.
Маргаритка однако совершенно ничем не смутилась:

- Эй! Что с тобой? - засмеялась она, помахав перед лицом одноклассницы ладонью.

Тут Сельва абсолютно неожиданно для всех подняла голову и шлепнула Маргаритку по руке с такой силой, на какую только была способна, испугавшись даже хлопка, раздавшегося в воздухе. Маргаритка, обомлев, отступила немного назад. Две подружки, крутившиеся рядом, подхватили её под руки, опасаясь того, что она упадёт прямо в недавно замерзшую грязь.

- Что ты творишь! - возмущенно воскликнула одна из них.

Её звали Глория. Она была любительницей выказать своё недовольство и главной зачинщицей скандалов. Единственное, что выделяло её среди толпы, это её необыкновенная схожесть с быком. И ни с каким другим животным, а именно с быком. Речь идёт отнюдь не о её большом весе, хотя и это, что ни говори, тоже присутствовало. Глория всегда, и летом, и зимой носила одни и те же сандалии, к которым была грубо приделана тяжелая подошва, настолько толстая и широкая, что подкованные лошадиные копыта выглядели бы по сравнению с ней намного скромнее и аккуратнее. Её лицо, несколько опухшее, несколько обвисшее и чем-то постоянно неудовлетворенное, являло миру искреннее равнодушие ко всему живому. По её румяным щекам рассы́палось множество веснушек, придававших её и без того нездоровому виду болезненности, а под носом у неё красовалось маленькое серебряное колечко, за которое не терпелось привязать верёвку и намотать её на колышек, вбитый в землю на пастбище. На голову Глория надевала ободок с маленькими рожками, обмотанный шёлковой розовой лентой. Такому замечательному образу не хватало лишь колокольчика на шее и хвоста для того, чтобы отгонять мух, который отлично сочетался бы с неуклюжестью и неповоротливостью Глории.

- Что же ты такая... Какая-то... - Глория тряхнула своими толстыми косами, подыскивая верные слова, - Какая же ты... Ну это... Ну как это сказать?

- Агрессивная. - на помощь к ней по своему обыкновению пришла низенькая, а оттого не всегда заметная подружка Маргаритки - Нина.

Это была скромной опрятной девочкой с круглыми очками, которые она время от времени поправляла указательным пальцем, придавая своим и без того умным чертам лица ещё больше смекалистости и сообразительности. Она говорила мало, коротко и очень тихо, почти шёпотом, поэтому, чтобы расслышать её, нужно было создать ничем не нарушаемую тишину и ещё долго, напрягая что есть мочи уши, прислушиваться. Но говорила она всегда по делу, и фразы у неё получались такими чёткими и меткими, что все вокруг, в том числе и Сельва, удивлялись тому, как это у неё выходит.

Маргаритка вдруг, придя в себя, вырвалась из крепких объятий своих подруг и вновь очутилась перед самым лицом Сельвы, улыбаясь одновременно притворно и хищно, и улыбка её несла с собой всё сразу: и злобу, и ненависть, и надменность, и тонкую издёвку.

Сельва смотрела на неё с взаимной неприязнью, но язык не поворачивался сказать Маргаритке то, что она думает о сложившейся ситуации, и тем более оскорбить её. Неугомонная рука Маргаритки потянулась на этот раз к волосам Сельвы, собранным в короткий хвост на затылке, и резко дёрнула их так, что Сельва скривилась от боли, а присутствующие девочки снова зверски рассмеялись. Но тут на выручку к сестре подоспел Джим, которого видно что-то серьёзно отвлекло. Он положил свою жилистую руку на плечо Маргаритке и одним внушительным движением развернул её к себе.

- Отстань от неё! - приказал он строгим басом.

Смех девочек затих, Глория нервно икнула. Джим был сильнее и опытнее Сельвы, но Маргаритка хитрее и горделивее Джима. Она никому не позволяла прикасаться к себе, особенно в подобной манере.

- Ах, Джим! - Маргаритка восхищённо всплеснула руками и приподняла брови, - Какой же ты все-таки верный братец! Всегда и повсюду следуешь за своей сестрицей!.. Как это мило! Твоей замарашке знатно с тобой повезло... Не подскажешь, а когда будет ваша свадьба?

Маргарита хихикнула, пытаясь вызвать очередной порыв девчачего смеха. Однако никто и не шелохнулся, ощущая всю напряжённость разворачивающихся событий. Тогда несдающаяся Маргаритка гневно посмотрела на Иньессу, и та постаралась изобразить на себе подобие улыбки.

- Что ж ты глядишь на меня, как на иностранку из Агласа? - вздохнув, продолжала душа компаний, смахивая соринки с пиджака Джима, - Или по-твоему я столь же уродлива?

И неизвестно, как долго бы продолжалась и с каким раскладом закончилась бы эта весьма обычная история, если бы в эту минуту учителя не повелели собравшимся замолчать и принять серьезный вид. Учеников живо расставили на линейку в несколько рядов. Тут же кто-то включил торжественную музыку, а затем гимн Фейлардеса, и церемония вручения подарка от школы началась.

Граф, совсем развеселившийся и подобревший от того количества знаков внимания, которое ему оказывали со всех сторон, пустил за статуэткой свою жену - неземную красавицу, за которой Джим не переставал опьяненно наблюдать. Графиня деликатно взмахнула белоснежным платочком, высунутым из кожаной сумки, перекинутой через плечо, подтерла им лишнюю тушь на ресницах и отправилась исполнять свой законный долг, приковав к себе взгляды всей школы. Осторожно двумя пальчиками она взяла у разволновавшегося директора фарфоровую фею, кивнув украдкой головой в знак благодарности, и встала рядом с директором для нескольких удачных снимков, которыми сию секунду занялись странные люди с камерами. После объявления об успешном фотоотчёте, графине предлагалось пожать руку главе школы, о чем её видимо раньше не предупредили, и чему она была крайне удивлена, поэтому вежливо отказалась от такого совсем уж непристойного обращения с собой, улыбнувшись, насколько ей позволяло чувство благородства, столь искренне, что Сельва подумала, будто красавицу под конец стошнит. Успокоившийся и обрадованный тем, что всё идёт так, как и планировалось, директор объявил благодарность почётной семье за её щедрый визит и рассказал о важности чего мероприятия, а затем предоставил слово важной гостье.

Графиня уверенно воспроизвела заученные фразы. Она быстро и как можно красноречивее выразила своё огромное счастье от присутствия на этой замечательной церемонии, именно у этой замечательной школы. Потом она заметила, каких прекрасных учителей и школьников имеет честь сегодня созерцать, что привело Маргаритку и Джима в восторг, такой сильный, что у последнего даже зарумянились щеки. После этого госпожа графиня коротко описала собравшимся те прозрачные труды, за которые её семью по традиции сегодня награждают. И тут Сельва, не выдержав, громко фыркнула, и видно только потому что в округе стояла гробовая тишина, её фырканье, внезапно раздавшееся, услышали все, кто учавствовал в событии.

Бедный директор побелел, как сметана и беззвучно зашевелил губами, ища глазами предателя среди своих. Учителя и дети затаили дыхание. Казалось, даже ветер перестал свистеть над крышами, спрятавшись где-то, в страхе ожидая расправы. Графиня увидела в толпе Сельву, их взгляды встретились. Безмолвно, но свирепо она смотрела на ту, которая осмелилась высмеять её и унизить, и взаимной ненавистью отвечали глаза Сельвы на немое проклятие, и взгляды их говорили больше и точнее, чем тысячи бесполезных слов, которыми привыкли обмениваться люди в минуты негодования.

Графиня презрительно сощурила свои мелкие глазенки, и они сделались ужасно узкими и неумолимо похожими на змеиные. Казалось, вот-вот она высунет раздвоившийся язык и, зашипев, поползет быстро и стремительно, чтобы ужалить своего врага. Только вот, видно гордость и знатное происхождение взяли верх над злобой, и графиня, решив, что общаться с местными неотесанными жителями для неё было бы сущим безобразием, запрокинула голову и бесшумно удалилась, виляя своей обворожительной походкой. Публика проводила её громкими апплодисментами и бурными, весьма продолжительными овациями.

Вскоре участники линейки понемногу начали расступаться. Сельву то и дело задевали высокие старшеклассники, спешившие зайти в здание. Сквозь спины проходивших повсюду учеников она смогла увидеть совсем уж растерянного директора, до смерти напуганного пренеприятнейшим происшествием. Он, несмотря на осенний мороз, нервно обмахивался папкой бумаг. Какая-то черненькая стройная и вытянутая, как струна, учительница со строгой физиономией и вздернутым носом поднесла ему стакан воды.

И в эту самую минуту прозвенел звонок на первый урок - урок истории; Сельва вздохнула и поникла.

Уж очень она не любила эту историю.

- Кто это сделал? - гневно пискнула Иньесса, пододвинув к себе из-под парты стул и глядя на приклеенную к его сиденью свежую жевательную резинку, - Пусть хоть кто-нибудь признается, кто это сделал!

Однако класс, воспользовавшись отсутствием учителя, продолжал оживлённо шуметь и не обращал никакого внимания на Иньессу и её острую проблему. Кто-то изображал в тетради замысловатые рисунки, кто-то мирно беседовал с товарищем, кто-то бродил по кабинету, кто-то прятался под партами и взбирался на них, копался в бумагах, оставленных на учительском столе, кто-то истерически визжал или ссорился с одноклассниками, а кто-то и вовсе издавал нечеловеческие звуки, из которых ничего нельзя было понять. Но никому, совершенно никому не было дела до бедной Иньессы и её стула.

- Что там такое? - только лишь спросила длинношеяя Тея, вытягиваясь насколько это возможно, чтобы выглянуть из-за своей парты, стоявшей чётко позади.

Тея числилась одной из лучших подруг Маргаритки хоть и не часто с ней разговаривала. И настолько она была любопытной и любила совать нос в чужие дела, что просто не могла пройти мимо малейшего возмущения, подозрительного словца или зацепки. Её любопытство не раз подводило её и обходилось ей очень дорого, но тем не менее свою страсть к посторонним происшествиям она не теряла.

- Замени стул, - посоветовала Нина, указательным пальцем поправляя очки.

- Тофно, фего фдефь фовного? - с набитым ртом промямлила Глория, которая вот уже весь свободный урок жевала баранку.
Баранка же всеми силами пыталась вырваться из пары мощных рук, обнявших её с обеих сторон, тряслась, точно от страха, скользила и всё ерзала, как будто горячо ей было замереть на одном месте. Даже и вид у неё был постоянно таким, словно она, не замолкая, кричала, звала на помощь и взывала к милосердным чувствам Глории. Было ясно, как день, она страсть как не хотела, чтобы Глория её ела.

За сим громким, но элементарным, и оттого неимоверно интригующим замешательством уже продолжительное время наблюдала так пристально и не без интереса Эшли - очередная одноклассница Сельвы, - двигая безостановочно челюстями, точно что-то пережевывая или рассасывая, и на щеках у неё то и дело появлялся небольшой бугорок, которым конечно же был её через чур подвижный язык. Эшли, как казалось Сельве, имела слишком уж правильный и продолговатый овал лица, которое, что было не редкостью среди некоторых девочек её возраста, сплошь обклеили мелкими крапинками веснушки, покрасневшие опухшие язвы и огромные, вздутые, как мячи, прыщи, полные ярко-жёлтого гноя и какой-то другой мутно-белой жидкости. В придачу к неказистому виду природа наградила её, единственной, к слову, в классе, неправильным прикусом, по вине которого нижняя её челюсть порядочно, но некрасиво выступала за верхнюю, в край лишая Эшли последней привлекательности и, надо заметить, внятной, членораздельной речи, становившейся из-за этой весьма не приятной особенности похожей на речь много повидавшей на своём веку событий беззубой старухи, причмокивающей постоянно и шепелявящей. Речью, впрочем, каковой она представляется в понимании культурных и образованных господ, таких, к примеру, как те, что считаются коренными дрегсвилльцами, чьи знатные рода брали начало ещё со знаменательных времён пика могущества и процветания Фейлардеса, или же, как те, что, подобно прибывшему графу, неплохо устроились на высоких, внушающих страх и уважение должностях, ну, или в конце концов, как те, что, подобно Сельве и её брату Джиму, много читали и не пренебрегали культурной манерой поведения и общения, Эшли вовсе не владела да и владеть-то не располагалась. Находись она хотя бы в кругу своих близких подруг или одноклассников, дома за семейным ужином, во дворе, в парке, на кухне, заметьте, с родителями или в своей же собственной спальни, где завсегда царил разгром и беспорядок, как в Фейлардесе после Семилетней войны, а скрипучую кровать никто и не думал заправлять - в общем везде, где бы её ни видели, она, никогда не разочаровывая, мастерски жонглировала огромным количеством нецензурных слов, стоило ей лишь открыть рот и начать чего-то рассказывать. В школе же на уроках, в особенности, когда учителя поднимали её с места, назвав её фамилию, чтобы задать вопрос или отчитать за весьма не примерное поведение, речь ей, собственно, и не пригождалась. Эшли лишь молча стояла, то и дело сгибая поочерёдно то одну, то другую ногу, точно ей было неудобно в намерено разорванных джинсах и не терпелось снова плюхнуться на стул, трогая неопрятно сшитый пенал или вертя в порисованных руках облезлый, вечно ненаточенный карандаш, при всём этом она широко улыбалась, обнажая все свои тридцать два кривых зуба, пожелтевших не то от неправильной чистки, не то, что было более вероятно, от курения, шастая своим длинным, как линейка, языком от одной щеки к другой, попутно гладя им же испорченные, скорчившиеся, как у стариков, зубы и образовавшиеся между ними дыры, точно глубокие расщелины средь разной высоты гор. И ни единым разом Эшли не задумывалась о том, чтобы исправиться и не заботилась о том, что когда-нибудь в головы её родителей всё же взбредёт проверить её оборванный дневник. К слову, у родителей её было ровно семь детей, - удивительное совпадение с числом, считавшимся в Фейлардесе святым, - чему безмерно радовался отец, верующий во Всевышнего Бога и любые народные приметы, и чему безмерно радовалась мать, получившая после рождения последнего сынка государственный титул матери-богини, а также выплату в размере таком, что и оглашать его непристойно. Впрочем, в семье Эшли подумывали и о восьмом ребёночке. Оно, конечно, и не было неожиданно. Ведь, как Сельва заметила уже давно, у замечательных родителей всегда рождается много замечательных детишек.

Словом, Эшли ясно припоминала Сельве длинную больную крысу с продолговатой непримечательной мордочкой, с мелкими, словно заведенными глазками, играющими весельем и даже хитростью, бегающими беспрестанно от одного предмета к другому, пытаясь найти вещицу, которая сумела бы заинтересовать её любопытство (для чего, конечно, не представлялось возможности, ведь крысы, как известно, не обладают ни страстью к посторонним предметам, ни любопытством), с остренькими клыками, отдающими неприятный запах, с лапами и когтями, давно не стриженными и оттого свернувшимися так, будто их специально сгибали инструментом, с хвостиком, таким же длинным и тонким, собранным, казалось, из трёх швейных ниточек, а если отбросить ненужные преувеличения, то из целых десяти. В общем-то миллионы таких крыс или, ещё лучше, мышей, размножавшихся где-то в подвалах и переносивших на себе не только недуги и хвори, но омерзительно тошнотворный запах горькой бедности, часто имели у себя за спиной многочисленную банду себе подобных, объединяясь и рыская под полами дома, грозясь доесть и без того обмелевшие, выражаясь на поэтически завуалированный лад, запасы зерна, а на современный манер, остатки человеческого общества.

Вот и теперь это несколь подобие крысы, несколь подобие человека, одним словом, обычная ученица одной из школ маленького городка, стояла, наблюдая, как указано было выше, за девочками, улыбаясь своей уже известной улыбкой. И неведомо сколько продолжалась бы эта весьма необычная сцена паники, криков и первым, без сомнений, делом ругательств, если бы Эшли внезапно не открыла рот, успев заодно продемонстрировать остатки своего завтрака, что находились теперь между зубами, и если бы не сказала верещавшей на весь класс Иньессе, на которую словно действительно готовилось покушение, и всем окружавшим её девочкам, которых уже собралось немало:

- Это я приклеила жвачку к штулу!

Огласив таким образом своё чистосердечное признание, Эшли как-то странно захихикала, отчего её шея и вся грудная клетка и даже немного голова - в общем всё, что ни находилось в верхней половине её тела, затряслось неожиданно резко, как от лихорадки, и сделалось неясно, смеялась ли она или кашляла. Говоря по правде, своё чистосердечное признание она приукрасила ещё одним интересным словцом, довольно крепким и резким, и потому лишь как в устной речи автор избегает, по крайней мере старается избегать, подобные слова, то и на письме откажется их называть, как бы читатель его не упрекал, сказав лишь только, что в словечке данном любой шепелявящий человек, в том числе и Эшли, непременно и непроизвольно заменяет звук "с" на звук "ш".

К Иньессе же, готовой было броситься ко всё ещё трясущейся Эшли, чтобы закатить очередной скандал, знатно поссориться с ней, обидеться на неё, посинев будто от нехватки воздуха, и, насупившись, снова сесть за свою парту, разумеется, на другой стул, стремглав подбежала Маргаритка с загоревшимися вдруг глазами. Бежала она, словно ребёнок, которому родители сделали самую что ни на есть приятную неожиданность, принеся домой его заветную игрушку, о которой он мечтал целыми днями, и отдавая теперь её в его полное распоряжение. Такой же радостью и нетерпением заиграли сей же час глаза Маргаритки. В голову ей пришла - а может и примчалась, кто знает? - замечательнейшая и преостроумнейшая затея. Она не без труда удержала уже было рвущуюся в бой Иньессу и прошептала что-то ей на ухо, приложив ладонь к лицу подруги так, что не было видно её собственных губ. Но по тому, как в следующее мгновение сощурились обаятельные тёмные глазки Маргаритки, всем, даже недогадливой Глории, до которой, кажется, любая полученная новость или открытие добирались дольше, нежели до всех остальных, стало понятно, что она довольно широко и, как она умела, блистательно улыбнулась.

А на первом от окна ряду, пустовавшем, точно узенькие улочки городка, в те минуты, когда ночь сковывала их своими холодными объятьями, за третьей партой в одиночестве сидела Сельва, подперев подбородок рукою, точно тот как раз запоздалый человек, что, возвращаясь домой по тем самым тёмным улочкам городка, спеша, не удосуживается уже и заметить того, что жизнь в округе будто бы замерла, и что нет уж боле на дорогах во всей окрестности никого, кроме него самого. Так и кроме Сельвы никто не сидел на первом ряду: ничья спина не пестрела у неё перед глазами, загораживая по обыкновению весь обзор, ничья нога не стучала постоянно по вытянутой ножке шатающегося стула, ничьи даже звонкие или шершавые голоса не раздавались у неё над ухом, что, собственно, и не было удивительно. Ведь кто же захочет, как это называется, сидеть перед самым носом учителя?..

Сельва не смотрела на занятия своих одноклассников и по понятным причинам не могла видеть ни происшествия со стулом, ни истерики Иньессы, ни Маргаритку, в чьей голове вновь родился замечательный замысел. Никогда ещё её внимание не занимало то, что творится в классе, ровно так же, как и приехавшего графа не занимало то, что творится в городке. Взгляд её был устремлён в окно, запотевшее и окаймленное потрескавшейся деревянной рамой, по краям которой, точно невидимые струйки, текли потоки холодного осеннего воздуха. В окно неумело, но назойливо стучала пушистая ветка старой ели, выросшей у самой стены здания, и иглы её были такими толстыми и острыми, какие бывают только у пожилого ежа. У её корней, выступивших из-под земли и изогнувшихся волнами много лет назад, целыми кучами лежала осыпавшаяся когда-то хвоя, словно лесной ковёр, устилая маленькие камни, почву, высохшую траву и даже упавшие шишки, которыми, идя домой, дети любили кидаться друг в друга. Ветер, угнетающе гудевший над крышей, будто пел кому-то однообразную, монотонную, погребальную песню, не произнося слов, с необъяснимо бурно пылающей яростью раскачивая и верхушку ели с кое-как ещё державшимися на ней шишками, и навязчивую пушистую ветку, которая продолжала стучать с такою страстью, словно она ждала, что ей вот-вот распахнут окно, и поставленные во дворе школы ржавые качели, которые теперь неистово скрипели, и величественные кроны высоких, тонких и не очень тонких деревьев, стволы которых больше походили на могучие колонны не менее могучего храма. Старые листья клёна, обзаведенные некогда красивыми пышными юбками, которые теперь были смяты и порваты, страстно рвались улететь прочь со своих веток, будто несладко им жилось на родине. Они шелестели тревожно, и шелест их откликался змеиным шипением по всему двору. Быть может, они призывали ветер поскорее унести их, поскорее забрать их с собой в желанное, но недолгое путешествие? А может они, осознав свою горькую, незавидную судьбу и приближение мучительной кончины, затянули свой собственный, только им и понятный, протяжный похоронный напев?.. Длинные и стройные, как прекрасные, разумеется, сроду не бывавшие в этих краях дамы, тополя размахивали своими долгими тонкими ветвями, как тоскующий человек обычно всплескивает руками, выказывая глубокое разочарование и неизгладимую печаль. Сельве казалось, что тополя эти гнутся, будто от боли, и склоняются к самой земле лишь потому только, что они сильно грустят по какому-то погибшему товарищу, и, проливая слезы, они страстно машут ему ветвями, провожая в последний путь... Великое небо, напрочь затянутое тучами, не позволяло в этом сомневаться. Оно тоже плакало, и его пресные слезы, вновь тихо моросивший дождь, стекали по щекам городка и потоками омывали всю его из газет ухоженную, из окна - забытую землю.

Кого же хоронила природа? прошедшее ли лето, успевшее на прощание лишь помахать тонкими нитями лёгких паутинок? гордость ли мрачных городских улочек, измазанных серым унынием и утопающих во мраке безнадёжности и безнравственности? честь ли оставленного на краю забвения маленького незаметного существа, осмелившегося некогда взглянуть на городок светлыми глазами? Об этом Сельве не было известно. Увы! но уж никто и никогда не поведает ей этой правды...

Сельва, задумавшись глубоко, шмыгнула носом, поежилась точно от холода и вновь посмотрела в окно... И может долго бы ещё она изучала хмурый школьный двор, забываясь воспоминаниями о своих личных трагедиях, строя в голове своей всяческие цепочки рассуждений, порой совершенно не связанных нитями смысла, если бы этим временем кто-то резко и напористо не ткнул пальцами ей прямо в голову, да так резко и так напористо, что Сельве показалось, будто этот кто-то никак вознамерился проломить ей сам череп и размазать её мозги по полу. Сельва в одно мгновение обернулась и увидела, что этим кем-то, о чем немудрено было догадаться, оказалась Маргаритка Ланскроузер, которая в кратчайшие сроки всё же сумела осуществить свой замечательный замысел. Маргарита взяла в охапку прядь русых волос и смяла её таким неосторожным движением, словно она вкручивала винт в голову Сельвы. Затем, весело улыбнувшись, она отпрянула и, довольная, указала пальцем своим подругам на старательно проделанную работу, прикрывая рукою измазанные сиреневой помадой губки, попутно неудачно зацепившись тёмно-синими когтями за край парты. Иньесса, Нина, Тея и даже Эшли тут же залились искренним девичьим смехом, отчего в шумном классе стало ещё громче и ещё веселее. Причём у каждой из них смеяться выходило по-разному. Иньесса, к примеру, совсем немного внимания уделяла своему смеху, и, похихикав недолго тоненьким голоском, похожим на писк мыши, угодившей в мышеловку, она, не задумываясь, принялась фотографировать образовавшуюся картину, так как под страхом смерти не могла её не запечатлить, а когда дело касалось удачных кадров, Иньесса появлялась так же скоро, как комары и мошки слетаются на свет фонарей. Нина как всегда смеялась очень тихо, будто стесняясь, да всякий раз протирала салфеткой в общем-то не запотевшие стекла очков, словно ей вовсе и не было смешно. Тея по привычке вытянула длинную и тонкую, как у лебедя, шею, точно их с Сельвой разделяла невидимая стена, поверх которой она силилась подсмотреть, и хохотала так неистово и с таким пристрастием, будто она явилась на представление в цирк и ничего забавнее ещё не видала, а её гортанный хохот раздавался волнами по всему кабинету, казалось, перебивая даже огрубевшие и отвердевшие вопли мальчиков. А Эшли заикалась всё тем же прерывающимся смехом, похожим на лай, оснастив его в обязательном порядке парой грязных слов, и на этот раз затряслось всё её тело. Одна лишь Глория недоумевающе осталась в сторонке. Положив в рот всё, что теперь имелось от баранки и замедленно двигая челюстями, она с ещё более распухшими щеками искоса, нахмурясь, наблюдала за происходящим. И неизвестно наверняка, какою толщиной обладал её лоб, но, видно, события снова остались ею непоняты.

Сельва, растерянная и всё ещё не осознающая, в чем дело, аккуратно дотронулась пальцами до растрепанных волос, нащупав в них что-то липкое и помятое, мягкое и гибкое, небольшого размера, но имевшее возможность распластаться тонким слоем, и по сияющим глазам Маргаритки она сразу смекнула, что же все-таки прилепили к её голове. Попытавшись это что-то отлепить, Сельва заметила, как всё радостнее становится Маргарита, ублажающая свою большую душу сим приятнейшим зрелищем, и как растёт смывающий всё на своём пути всплеск девчачего смеха, словно заполняя собою то пространство в классе, которое до сих пор было не тронуто ни криками, ни воплями, ни хохотом, ни другими слишком уж громкими звуками. Оперевшись локтями о парту, Маргаритка близко наклонилась к Сельве и, изящно подперев подбородок всеми своими разноцветными пятью пальцами, язвительно спросила у неё:

- Больно?

Сельва устало подняла глаза, смерив её холодным взглядом, злым, но сдержанным, словно скованным цепями, таким же, каким заключённый смотрит на своего пленителя. Лицо Маргаритки светилось, точно солнце. Она широко и очаровательно улыбнулась, показывая миру ровные ряды белоснежных зубов, готовя в уме излюбленные ею очередные колкости. Но ничего Сельва не ответила своей однокласснице, ибо что бы заточенный ни изволил говорить своему надзирателю, как бы ни пытался он его оскорбить или держать достойный ответ на злобный вопрос, как бы ни была сильна его воля к свободе, темница всё равно остаётся темницей, школа - школой, а городок - городком.

Маргаритка разочаровалась и выпрямилась, как показалось Сельве, насупившись.

Тут, однако же, разочаровался весь класс, бушующий, как бездонный океан в свирепую непогоду, потому как мальчишка, который по обычаю в любом порядочном и не очень порядочном классе в отсутствие учителя должен стоять в дверях и следить за обстановкой в коридоре, тот самый мальчишка, кому отводилась почётная и вместе с тем опасная роль охранника, с криком бросился бежать к своей парте. Остальные незамедлительно последовали его примеру, разбежавшись, как стая тараканов, в которую кто-то бесцеремонно кинул камень. В одно незначительное мгновение вокруг сделалось тихо, как в храме, когда минутой молчания чтили память усопших королей Фейлардеса. Замерли на местах художники, изображавшие в тетрадях карикатуры с учителями, вылезли из-под парт те, кто до этого умиротворенно сидели под ними, наслаждаясь полнейшей свободной и неуязвимостью, в один миг спрыгнули с парт те, кто только что плясали на них, тщетно пытаясь стереть оставленные грязными ботинками следы, по команде оставлены были шкафы, на которые кто-то взбирался, подобно коту или, лучше, обезьяне, криво, но без задержек был повешен на стену портрет фейлардесского монарха, начавший было передаваться из рук в руки, со скоростью молнии ученики, рывшиеся, как кроты в учительских документах, задвинули открытые ящики, кое-как сложили бумаги в толстую стопку и, не заставив себя ждать, потрудились занять свои места.

Вскоре высокая деревянная дверь, краска на которой давно потрескалась, распахнулась, и в кабинете показалась сначала дугообразная нога, а затем все остальное тело учителя истории - сэра Уильяма Аррио. Широкими шагами, по величине в половину его собственного тела, он направился к столу. Разложив на нем пенал, красную ручку, журнал и еще много того, что должно лежать на учительском столе, он удивленно окинул взглядом безмолвный класс, такой безмолвный, что, казалось, было слышно жужжание пролетающей мухи, после чего он искренне улыбнулся той самой улыбкой, которая никогда не сходила с его отчего-то вечно красного, как помидор, лица, а если и сходила, то только в тех случаях, когда он был сильно разгневан учениками. Но ученики в данный момент не подавали поводов для разгневания, они сидели, сложа руки и затаив дыхание быть может от волнения, а может и по другим весомым причинам. Да будет читателю известно, что от сэра Уильяма пахло, а, вернее сказать, зверски несло перегаром, столь крепко и столь впечатляюще, что ученики за версту распознавали его приближение. "Историк идет!" - наперебой кричали они, и тогда девочки поскорей стремились удалиться, а мальчики дожидались его появления и неумело отдавали ему честь. Надобно сказать, что сэр Уильям всю жизнь свою посвятил служению отечеству, но где он служил, какое имел звание, сколько медалей и орденов, Сельва не знала. Смотря на своего учителя, она при всем желании не могла разглядеть в нем военного, даже и бывшего. Этот человек, довольно низкий, которого почти никогда не покидало хорошее настроение, казался ей до страсти забавным и несмышленым. Его кривые тонкие ноги выгибались, как колеса и, казалось, были натянуты, как струны, чего не скажешь о его круглом туловище, упругом и надутом, словно мяч. Его узкие глаза, один из которых все время игриво подмигивал, завсегда светились необъяснимой радостью, по-детски беззаботною и искреннею, хотя, выразимся прямо, сэр Уильям был человеком лет преклонных, никак иначе. Он был из тех людей, что, как говорится, придерживались справедливости и одобряли честолюбие. Он первым брался разнимать драки, если таковые затеивались, он считал священным долгом отчитывать учеников за курение и вандализм, а особенно он любил ругать мальчишек, выкрикнувших слишком уж громко нецензурные слова. "За что же вы сотворяете базар из школы? Зачем же вы так жестоко и так недостойно позорите честь своего, можно сказать, второго дома? А? Что же из вас потом выйдет-то в будущем-то? А? Что же вы выставляете себя гадким мусором-то? Зачем же оскверняете вы свое достоинство и, можно сказать, достоинство всего семейства своего? А какого это мнения будут о вас на службе-то? А? И как на эдаких бойцов можно будет положиться боевым товарищам-то? А? а? Что ж вы на это ответите?" - и прочее, и прочее кричал сэр Уильям, совсем разгорячившись, прибавляя, однако, после каждого предложения то слово, которое автор как творец сей истории и просто как порядочный человек написать стыдится. Почему же сэр Уильям заранее зачислял всех мальчишек в армию, называл их бойцами и определял им воинские звания и даже полки, в которых они по его распределению должны будут служить, до сих пор оставалось загадкой. Что же делал сэр Уильям в свое свободное время, Сельва да и один из ее одноклассников не знали и знать желания не изъявляли. Один лишь только случайный раз Сельве удалось увидеть, как он с двумя учителями физкультуры стояли во дворе школы, маленько шатаясь, смеясь и произнося заплетающимся немного языком те словечки, которые даже самым невоспитанным ученикам ну никак не могли прийти в голову. Вот и все, что было известно о нем Сельве.

Учитель расправил плечи, пошевелив лопатками, вздохнул глубоко и шумно, не выдыхая, и сцепил ладони таким образом, будто он хотел похлопать, но не смог. Улыбка его сделалась еще шире, а щеки и уши еще краснее.

- Так-с... - протянул он излюбленную фразу, которой год за годом он начинал уроки, и уже набрал было в легкие воздуха и открыл было рот, чтобы продолжить, но, чем же он хотел продолжить, навеки останется тайной, потому как Маргаритка и тут не подвела.

Подняв руку, она сообщила, что одной девочке нужно срочно выйти из класса и помыть голову, и что имя этой девочки - Сельва, и что эта девочка в силу своей скромности не смогла бы в одиночку об этом сказать, и что она сама как ее хорошая приятельница не смогла бы смолчать. В общем много чего наговорила Маргарита, а после с жалостью, за которой, в чем не было сомнений, скрывалась едкая насмешка, заозиралась, ища глазами Сельву. Учитель истории, надо отдать должное, был человеком понимающим и не лишённым сочувствия, и даже во время проведения важнейших контрольных работ, он мог выпустить настойчивого ученика из класса, пригрозив ему лишь только пальцем. Вот и Сельву удерживать он не стал, махнул рукою в сторону двери, и Сельва вышла.

Не без труда Сельве удалось отцепить от волос жвачку! Долго она мучилась с нею, и наконец, выдрав по ошибке целый клок волос, она, поникшая, вернулась в класс.

В классе по ее приходу уже допевали гимн Фейлардеса, который по традиции с недавних пор ученики обязаны были исполнять перед началом первого урока. Сложно однако сказать, что его исполняли со страстью, с придыханием и ярым чувством патриотизма. Кто-то смеялся, кто-то зевал, кто-то играл с соседом по парте в морской бой, кто-то искусно притворялся, что поет, открывая рот и безмолвно, как рыба, шевеля губами, кто-то, в основном девочки, бубнил себе под нос слова песни, тихо и монотонно, как в церковном хоре поют монахи.

Не сломит тебя ни мороз, ни война.
Славься, Фейлардес, родная страна!

заканчивал мужской бас, поющих из маленьких колонок, похожих на игрушечные кубики, и терпение учеников тоже необратимо заканчивалось. Наконец-то на высокой ноте гимн оборвался, и пол под ногами учеников тоже будто бы оборвался, и все они лепешками плюхнулись на свои места. Сельва так же села за парту, убедившись с удивлением и даже с некоторой радостью, что на первом от окна ряду, ровно за третьей по счету партой она сидит абсолютно одна, и что ото всех присутствующих учеников ее отделяет небольшой проход между партами, который теперь почему-то показался ей целой пропастью или океаном, разделяющим Фейлардес и Аглас.

- Так-с, - немного погодя снова начал сэр Уильям чуть серьезнее и собраннее, посмотрев на круглые настенные часы, которые впрочем не сказали ему ничего нового, так как стрелки который месяц непрерывно дергались, как дергается глаз у нервничающего человека, указывая на пятерку, - Спешу вас поздравить, господа...

Но господа за последней партой, той, что располагалась дальше всего от учительского стола, вдруг учинили такую разнообразную смесь красочных смешков, что всем стало понятно, им и без всяких там поздравлений жилось превосходно.

Это были те мальчики которые всю жизнь, казалось, с рождения улыбались бестолкового и весело, смотрели на мир и такими же бестолковыми и веселыми, смеялись, как ни странно, по бестолковым, но весёлым поводам, и, думается не стоит описывать, какого рода поступки они совершали и на какие темы вели разговоры. В школу они пошли вместе намного раньше положенного, в первый школьный день сидели они вместе за одной партой и, разумеется, вскоре стали хорошими друзьями, ибо, как известно, в мире сходятся не только противоположности, но и те, кто не имеет в себе решительно ничего, то есть ни положительного, ни отрицательного. На уроки они приносили из дома огромное количество листов бумаг и тетрадей с той лишь целью, чтобы свернуть листы в тоненькие трубочки, оторвать кусочек тетрадного листа, скатав его в маленький комочек, похожий на бумажную бусину, а затем выдуть эту самую бусину из этой самой трубочки, целясь точно в тех особ, вроде Иньессы или Глории, которые тотчас же закатывали грандиозный скандал, радуя мальчишек произведенным на них впечатлением.

- А ну! Что за разговорчики в строю! - грозно воскликнул сэр Уильям, нахмурив брови, - чтоб больше я в жизни от вас такого не слышал!

Мальчики за последней партой притихли, а учитель, резко переменившись в лице, которое приобрело вновь радостный дружелюбный вид, обратился к классу, - Спешу вас поздравить, господа...

Но и теперь удача ему не улыбнулась. На этот раз господа ровно за первой партой затеяли через чур бурную беседу, к несчастью неизвестно на какую тему. Те также были неразлучными друзьями и по качествам своим они находились где-то ступенькой выше предыдущих господ и ступенькой ниже Маргаритки Ланскроузер. Они всегда занимали первые парты да и в жизни старались во всем быть первыми, они вели себя довольно активно, участвовали в беседах на уроках, поднимали руки и без конца задавали учителям вопросы по теме, чему последние были безмерно рады, однако Сельва и многие другие давно поняли, что поведение таковое было наиграно и смешно, и что на самом же деле активисты вовсе и не проявляли интереса к школьным предметам.

Сэр Уильям разочарованно постучал кончиком руки по столу, по тому самому бедному месту, на какое все время приходятся удары ручек или кулаков, призывая к тишине, и произнес, надо заметить, с упрекам, но не слишком строго:

- Что это ещё за болтовня на моем уроке! Ни за что на свете белом не допущу я нарушения дисциплины!

При упоминании дисциплины, а впрочем может произошло досадное совпадение, ученики замолчали. Поздравив господ в третий раз, сэру Уильяму наконец удалось начать урок, начать при этом с весьма огорчающей для всего класса новости.

- ... сегодня вас поджидает наизначительнейшее событие, которое окажет огромное влияние на всю вашу жизнь и, быть может, навеки переменит ваше представление о нынешнем мире. Сегодня я расскажу вам новую тему, важнейшую, прошу заметить, - сэр Уильям со всею серьезностью, на какую только был способен, поднял указательный палец вверх, - и самую - тут учитель словно бы неосознанно хмыкнул, - интересную, тему распада Великого Фейлардесского государства на Фейлардес и мелкие, - на этом слове сэр Уильям снова хмыкнул, причем презрительно, - страны Союза. Но прежде я должен познакомить вас с немало важной исторической личностью, которой наша могучая страна обязана непревзойденным величием, а весь грешный мир - спокойствием и гармонией. Записываем же, господа, записываем, - учитель выдержал паузу, ожидая, когда все с лицами кислыми и сморщенными, как выжатые лимоны, откроют тетради и потянутся за ручками неясно однако, для каких таких целей: записывать ли или... да впрочем мало ли чего ученики делают ручками в своих тетрадях!

Сэр Уильям распахнул учебник истории, лежавший тут же у него на столе, и, остановившись глазами на нужной странице, продолжил не без энтузиазма:

- Обстоятельства сложились лет триста тому назад. Райдмирия Хокесфлейм, как вам уже известно, - "как как вам уже известно" или "насколько вы помните" являлись теми фразами, которые сэр Уильям периодически использовал в своей речи, особенно часто тогда, когда дело касалось новой темы, - принадлежала королевской семье, была рождена в браке между королём Фейлардеса Фридрихом четырнадцатым Хокесфлеймом, прозванным в народе Виночерпием за свою страсть к винам и пирам, и его двоюродною сестрою Джулиен Хокесфлейм, явившись при этом их первой дочерью. Еë сестра - Франциска Хокесфлейм - была годком ее помладше, а брат Фридрих - на без малого девять лет. Портрет самой же Райдмирии вы можете видеть и в нашем кабинете.

Сельва подняла глаза и действительно увидела, как прямо напротив неё, на
нежно-бежевой потрескавшейся стене, висит окаймлённый бронзовой рамкою портрет достаточно миловидной женщины, аккуратной и, казалось, через чур низкой для своих годов. Ее вытянутое, как груша, лицо отчего-то припомнило Сельве заячью мордашку - такими уж выпуклыми предстали ее щёки, и таким уж высоким показался её внушающий восхищение лоб, даже губы держались у неё как-то необычно странно, во всей своей красе походя на заячьи. Маленького, словно у кошки, носа почти и не было заметно. Её стройную лебединую шею оплетало тонкой цепочкой золотое ожерелье в виде креста или какой-нибудь другой фигуры, но какой именно, не позволяла рассмотреть с годами выцветшая краска, которая-то сделала и золотое ожерелье, и золотую корону, украшенную ястребиными перьями, и смуглую кожу, и бежевые стены - все оттенки, что были между собою схожи, ещё более схожими, так, что отличить было нельзя, где и какой оттенок. Ее плечи, хрупкие и гладкие, словно фарфоровые пушистыми воланчиками обвивали белые рукава роскошного платья, разглядеть которое в полном свете возможности не представлялось. Но более всего в ceй важной особе поразило Сельву то лишь, что и коротко остриженные волосы, и длинные ресницы, и густые брови - всё это было у неё абсолютно седым, седым, а не в коем случае не белым, как и у любой повидавшей жизнь старухи! А глаза!.. Что уж и говорить о её туманных загадочных глазах мутно-бардового цвета, смотрящими исподлобья, надменно, но смело и уверенно, и взгляд её полностью отражал с усердием проделанную работу художника. Ещё бы ему не постараться, когда, возможно, единственный в жизни раз удаётся написать портрет самой Райдмирии Хокесфлейм!

Сэр Уильям вместе с немногими учениками устремил взгляд к портрету и, словно впервые видя его, застыл, любуясь им зачарованно, и на лице его мягкой тенью заиграло умиление и доля наслаждения. Нахмурившись вдруг, он кашлянул в кулак, возвращаясь на землю, и, постучав поочередно всеми пятью пальцами по бедному столу, продолжил свой страстный рассказ о важнейшей исторической личности, продолжил однако с таким восхищением и в таких мелких деталях, будто Райдмирия была его собственною дочерью, успехами которой он никак не мог не похвастать. Он объявил, что принцесса была нрава смирного и скромного, и что милосердие было ей не чуждо, что во всём она слушалась своих родителей и никогда и ни про что на свете им не перечила, при любых обстоятельствах она была верна своему слову и, что бы с нею ни сделалось, исполняла свои обещания и каждое, за какое бы ни взялась, дело доводила до конца с отличающимся прилежанием, что с совсем раннего возраста проявляла она недетскую тягу с наукам и была одержима познанием не изученных еще культур, и что учеба служила для нее источником сил и вдохновенья, как служит обычным смертным солнечный свет, что из всех наук более всего выделяла она науку историю, ибо как нельзя яснее понимала, (сэр Уильям многозначительно растянул это слово, будто яростно с кем-то споря) что, не ведая истории, не должно приниматься за самые простейшие дела, а уж тем более брать на себя королевские обязанности. В семье монарха, по словам учителя, как и полагалось, царил уют, тепло и понимание, дети были учтивы и воспитаны, обучены самым изящным манерам, и со своими близкими, и со своими подданными, и даже с младшим сословием, которым, к слову, монархи когда не брезговали, они обходились весьма уважительно и почтенно.

Тут сэр Уильям замолчал, намекая на то, что вот, мол, с кого надобно брать пример. Но ученики же чего только ни брали, чего только ни попадалось им под руку! Но никакого примера, к сожалению, им не попадалось. Сельва зевнула устало, прикрывая рот. Она уже не раз слыхала о Райдмирии, о ее заслугах и благородных деяниях из множества уст, и каждый складывал свое мнение о ней по-разному.
По телевидению, к примеру, о ней толковали слишком часто, так часто, что имя её звучало в начале, в середине и в конце передач и эфиров, из новостей на главных каналах оно сыпалось, точно щебень из бездонного ведра, стоило какому-нибудь ведущему разинуть рот, в газетах же о ней писали только по праздникам - в дни её рождения или скорбели о ней в день её кончины, причем за последним зорко следила фейлардесская цензура, под страхом смерти не пропуская в печать ни единой радостной нотки, которая, впрочем, могла отыскаться и там, где и слова не было написано о смерти Райдмирии или же вовсе ничего написано не было. На плакатах, что клеились на стены многоэтажных домов или на вершины рекламных столбов, которые никак не могли остаться незамеченными, её изображали величественной героиней, отважною и амбициозною, окрыленною новой великолепной идеей, подобные плакаты невыделяющиеся умы обычно снабжали громкими лозунгами, такими, например, как, "Мы - величайшие завоеватели!" или же "Мы - хозяева Запада и Востока!" или что встречалось особенно часто,
"С нами пребудет великая сила!". Однако кто же такие эти загадочные мы, и в чем же заключалась эта сила, невыделяющиеся умы разъяснений не приводили. Говоря кратко, как только можно, везде, где бы ни заходила речь о Райдмирии: по телевидению ли, в газетах, в школах, в любых общественных местах и даже за столом в гостях - люди были о ней прекрасного мнения, описывали ее, словно какую богиню, употребляя при этом такие красочные обороты, на какие они скупились в школьных сочинениях, награждали ее такими тёплыми словами, такими ласковыми и отменными, какими никогда не удосуживались они окликнуть своих детей. Одни лишь Неуязвимые отзывались о Райдмирии несколько иначе, и отзывались они не то чтобы в некультурной манере, но в насмешливом тоне и теми фразами, что в высшем обществе принято называть неприличными. Они усердно выискивали, вычитывали из исторических книг, загадочным образом попадавшим им в руки, казалось, любые грешки, какие только ни были приписаны ей, мельчайшие и незначительные и те, что не являлись секретом даже для крестьян того ушедшего времени, о которых, конечно, и в гостях, и на публике и, тем более, в школе разглагольствовать было строжайше запрещено. Одним, быть может, лишь Высшим Силам, было известно, чьи суждения о Райдмирии, стало быть, верны, а чьи с позором следовало бы опровергнуть, но, так или иначе, Сельва верила своим тайным друзьям, и оттого-то речи сэра Уильяма оказались ей скучны и безразличны, оттого-то она и не любила эту историю.

Сэр Уильям тем временем резко остановился, и при этом резко остановился его резвый язык, не умолкающий ни на секунду, словно заводной, его ноги, ступающие порою в разные стороны и двигающиеся беспрестанно, точно подтанцовывая, тоже замерли, и даже его игривый глаз прекратил подмигивать. Он сурово прикрикнул на какого-то школьника, пытающегося уснуть за столь удачно расположившимся на подставке учебникам, который конечно же никогда не открывался и упорно не читался, а если и читался, то вовсе и не им. Затем, подойдя к столу, по которому все регулярно и немилосердно норовили постучать, учитель отпил воды из бутылки большими глотками, издав при этом такие звуки, какие обычно издаются бензином, заполняющим бак. Завершив заливать в себя воду, сэр Уильям продолжил в деталях расписывать наилучшие качества Райдмирии, упомянув и о том, по каким дням она посещала церковь и даровала беднякам встречи с самой собою, сколько имела она лакеев и которым из них выказывала большее почтение, какой масти лошади были ею любимы, каких животных держала она при дворе, какого рода и по каким праздникам она предпочитала надевать платья, поведав даже и о том, какие цветы сильно подчеркивали красоту ее бездонных глаз. Как оказалось, то были ярко-алые розы, красные тюльпаны и лютики.

- Всю свою жизнь, - говорил сэр Уильям размеренно, с наставлением, - Райдмирия посвятила борьбе с Непокорным Западом, которым столь самонадеянно и дерзко, не имея на то никакого права, завладели так называемые родственнички, - здесь физиономия сэра Уильяма исказилась гримасой отвращения и ненависти, словно эти так называемые родственнички когда-то лично ему в чем-то насолили. Быть может так оно и было, Сельва не могла знать. Но сам сэр Уильям в тот же миг сравнился с тем человеком, который, проснувшись только по утру, был осведомлён о том, что соседи-бесстыдники распыляют из баллончиков краску на его забор, разбивают о стены его дома бутылки и разоряют его клумбы, - Это были совершенно продажные люди, - разгорячившись, продолжал учитель, - надменные и жестокие, они были не в ладах с науками, ровно так же, как и со своим народом. По вине собственного невежества с огромнейшим пренебрежением относились они и к истории, и оттого жизнь не в силах была преподать им необходимый урок, и именно от этого позабыли они о том, что являлись законными наместниками на Западе лишь по милости Его Светлейшего Величества Фридриха четырнадцатого, и что могущественная провинция Сент-эй дель Фана, ныне известная всем вам как страна, возглавляющая Союз, ни в коем веке им не принадлежала... в полной мере. Незнание и упорное непринятие очевидностей сподвигло их... ну что там еще? - гневно спросил сэр Уильям, глядя на ученика, поднявшего вдруг руку. Разъясняя школьникам политику, он не любил, когда его кто-то осмеливался перебить, но в силу своей профессии он не мог не поинтересоваться всплывшим неожиданно вопросом.

- Кем же приходились Райдмирии, ну... эти родственнички, ну... о которых вы изволили говорить? - спросил высокий рыжий мальчик, который на голове, казалось, вместо копны кудрявых волос имел шапку из густой бараньей шерсти. Мальчики, такие как он, обыкновенно должны обладать вытянутым овальным лицом, так что зрителю, наблюдающему за ними, всегда кажется, что они разомкнули челюсти, не открыв рта, должны носить круглые очки с толстой оправой и ещё более толстыми стёклами, за которыми оба глаза становились похожи на две недозрелые абрикосины, металлические брекеты, светившиеся тонкими серебряными нитями среди неровных зубов, должны хранить при себе несколько справочников и словарей, новенькую промокашку, парочку слов-паразитов, а ещё много поводов сделаться предметом насмешек для тех, кто страсть, как любит дразниться и задираться.

- А я отвечу на твой вопрос, Стэнли, - сказал учитель, воздвинув брови столь высоко, что, казалось, кожа на лбу его вот-вот начала бы рваться, - и отвечу на него так, что родная тетка короля Фридриха имела единственного сынка, названного Кристофером, по фамилии Стоунарм, удостоенного величашней чести занять место официального представителя провинции после смерти обоих родителей. Тот, в свою очередь, имел единственную дочь, редкую красавицу с кудрявыми пшеничными волосами, очаровывавшую с первого взгляда любого рыцаря, любого лакея и даже - учитель хмыкнул, - любого коня. Звали ее весьма странно, звали ее Фраей-Меркьюли, - сэр Уильям покачал головою так, словно был чем-то сильно возмущен или попростy отгонял от лица комара, и ещё выше приподнял брови, что секундою ране казалось неосуществимым. - Это, однако, нисколь не удивительно, ведь двойные имена, так сказать, пользовались в те времена немалой репутацией и, можно отметить, считались некой модой в особенности среди семей знатного происхождения, - сэр Уильям сложил пальцы домиком и зашагал вперёд-назад перед школьной доской, на которой всегда белой пеленой стелились разводы мела, размазанного по ней небрежно, - Что же, право, ещё можно бы вам о них рассказать?.. Что же в действительности расскажешь ты о людях, покоривших свой век своею же безнравственностью и лживостью? Скажу я только, лишь для того, чтобы ответить на твой, Стэнли, вопрос, что было у сей неразумной красавицы двое детей: старший сын Лиам и дочь Сельвия, о которой надобно выразиться совершенно...

Тут сэр Уильям хлопнул дважды в ладоши, перебивая нарастающий, словно волна, шум и разговоры среди учеников, сделал на месте изящный полуоборот, так, словно это было задумкой для какого танца, и, оказавшись вновь у доски, радостно сказал:

- Продолжаем урок!

Затем он снова сделал пару кашалотовых глотков воды, после вытер губы рукавом и, откашлявшись, наконец осуществил задуманное.

- Росло с каждым годом самодовольство западных наместников, так же скоро и неудержимо, как и великодушие в сердце истинного короля, - начал он с пристрастием, - Все более дерзкими и несдержанными становились князья... - сэр Уильям резко прервался и, кашлянув в кулак, виновато поправился, - так называемые князья Сент-эй дель Фаны, всё больше земель абсолютно незаконно они пригребали к своим жадным, ненасытным рукам, и все больше недозволительных прав они назойливо требовали от короны. В конец дошло и до того, что, обнаглевший, пожалуй, в совершенстве Кристофер Стоунарм официально нарек свою непутёвую красавицу дочь титулом принцессы. А король Фейлардеса... Ох уж этот король Фейлардеса! Что это был за человек! Да будет земля ему пухом! - учитель вздрохнул тяжело и печально, - Мягкость в характере подвела его и, можно без сомнения сказать, обошлась ему ценой жизни. Фридрих четырнадцатый, будучи человеком с добрым сердцем и большой открытой душой, что неоспоримо являлось изысканною редкостью тогда и по сей день является, будучи человеком благородным и любящим, ни за какие выгоды не желал подпортить отношения сдальними
родственниками... - сэр Уильям вновь кашлянул в кулак, но на этот раз сделал он это не виновато, а со злостью не то на самоло себя, не то на громко беседующих учеников, - Прошу извинить мою старую голову, оговорился, - и уже со спокойствием он добавил, - с родственничками. Судьба подстерегла его и одарила незавидной участью в один из наипримечательнейших и найважнейших дней, которые
только и бывают в человеческой жизни - в день помолвки его старшей дочери с сэром Альтоном Гилбертом, принадлежащим с древнему и зажиточному роду фейлардесских графов. В тот самый роковой день, в разгар большого торжества, - на которое, прошу заметить, были приглашены не только близкие короля со знатными достопочтенными семьями, но и самые что ни на есть косые и грязные бедняки и простолюдины! - наёмники так называемых владык Запада, как вам уже известно, ток подло и вероломно осуществили нападение на самого монарха и... О горе! - cэp Уильям в отчаянии приложил тыльную сторону ладони ко лбу и отвернулся, зажмурившись и скорчив скорбящую мину, будто вот-вот собирался он заплакать или, еще чего похуже, упасть в обморок, - Один из наёмников, очевидно, самый хитрый и коварный, пронзил короля в самое сердце, что конечно же привело к неминуемой мгновенной гибели. О Фридрих! Что это был за человек! Что за человек!.. - запричитал учитель. - Что успел он сотворить на этой земле и что оставил после себя! Ведь столько добра, столько веселости и благ воцарилось при нём! Жаль не повторятся уж его времена, жаль не повторятся! За какие же такие грехи Боженька удостоил его столь низкой участи? Одного я в толк не возьму! - и сэр Уильям вновь скорбяще поморщился, изнывая, словно от неизгладимой душевной раны. Будто лично он знавал убитого короля Фридриха, будто собственной персоной тот являлся к нему в дом и крепко жал ему руку, будто связывали их прочные дружеские нити, будто несомненно почитали они свою дружбу вечной, и вот теперь будто сэр Уильям с горечью вспоминал о болезненной утрате сердечного друга.

Сельва покосилась на него с неодобрением, хмыкнув и тряхнув головой. Стэнли, глядя на горевания учителя, крепко о чём-то задумался. Девочки уже больше не щебетали пташками и даже не нашёптывали друг дружке словно какие-то ведьминские заклинания, они немало были задеты сим трагическим происшествием, о котором будто бы только что объявили по радио, а несколько из них к большому удивлению Сельвы удосужились даже и прослезиться. Сама Маргаритка, в которой, думалось, ни одна трагедия не способна была пробудить светлых человеческих чувств, в особенности сострадание и жалость, и та была премного растеряна пылким выступлением сэра Уильяма и не скупилась, по обыкновению наморщив носик и поджав губки, пролепетать удручённо: "Да, жаль его. Действительно, жаль". Кого, однако, она жалела: фейлардесского ли короля, огорчённого ли сэра Уильяма - для Сельвы осталось неразгаданным.

- Что ж там дальше случилось-то? - поинтересовался любопытный светловолосый мальчик голосом, необычайно походившим на скрип несмазанных дверных петель, поняв, очевидно, что достаточно вопросов еще не задано, а урок, что в общем-то не по секрету известно, не резиновый.

Перестав убиваться, учитель тут же спохватился.

- Записываем, господа, записываем же, - говорил он, взбодрившись, - А что дальние случилось-то? А случилось оно вот что. После скорых и продолжительных похорон Фридриха четырнадцатого, на которых долго и безутешно проливали слёзы не только члены королевской семьи, не только весь величавый Дрегсвилл, но и вся наша необъятная страна, незамедлительно был коронован единственный сын отправившегося в иной мир монарха - Фридрих, то есть, пятнадцатый.

Сэр Уильям вздохнул глубоко и шумно, словно нарочно, но никто из учеников в любом случае не уделил этому значения, решительно перевернул страницу учебника, забегал по ней глазами и, снова неистово крепко сцепив ладони, продолжал рассказ, который всякий год всякому классу он был поставлен излагать.

- Девятилетний, насколько вы уже
знаете, Фридрих с первых же дней
своего правления сумел показать себя
весьма достойно и успешно обустроился на новой, выражаясь по-простому, должности. Ему, к абсолютнейшему изумлению фейлардессцев и к едкой зависти наших врагов, - сэр Уильям довольно усмехнулся, - сопутствовала удача и одобрение: за что бы он ни взялся, куда бы, так сказать, ни ступала его нога, куда бы ни дотянулась его рука - везде поджидала его какая-никакая, да выгода, и везде им были приняты верные решения. В силу, разумеется, своей юности мальчик был не столь мудр и благоразумен, сколь его не своим сроком ушедший из жизни отец. Да хранит его Всевышний! - учитель сложил обе ладони у лба и поклонился неясно кому. - Но, невзирая на свою неопытность, юный монарх с блистательною легкостью завоевал всенародную любовь и поддержку, и каждый, кто бы это ни был: крестьянин ли, мещанин, высокопоставленный чиновник или даже какой граф - все регулярно и с усердием молились в церкви за его доброе здравие...

- Но как же так? - не сдержалась от возмущения Сельва, напрочь позабыв о том, что для разговоров на уроке или еще чего следует поднять руку. - Но ведь вовсе и не является тайной то, что только за первый месяц после коронации Фридриха по всей стране то и дело вспыхивали восстания и бунты. От Дрегсвилла и до самой границы с Тиашанией...

- Ох! - вздохнул сэр Уильям, устало улыбнувшись. - Вы, знаю я, молодежь, полсвета обыщете и обязательно, конечно, найдете хотя бы в самой что ни на есть темной и забытой дыре целый стог абсурдных до жути причуд и тотчас разнесете его по планете, как точно ветер разносит семена диких растений. Вот что хочу сказать я тебе, дорогая Сельва, не было и в помине никаких таких бунтов, что уж и говорить о восстаниях! Будь проклята та книга или же человек, что посмел разболтать тебе всю эту чепуху! Не иначе он хотел посмеяться над тобою!

Сэр Уильям и сам чуть не смеялся, будто кто рассказал ему забавнейший
анекдот.

- Записываем же, записываем!- скомандовал он вдруг басистым голосом. - Ох уж эти восстания и бунты! Давненько не было мне так весело на уроке! - хихикнул сэр Уильям, погрозив шутливо напоследок Сельве пальцем. Сельвины глаза сами собою хотели было закатиться да так высоко, чтобы их вовсе не стало видно, но она из манер приличия не позволила им этого сделать. - После-то вот что произошло. - сказал учитель.  - Верные люди из столицы Сент-эй дель Фаны, Вилл'óресе-на-Жандерме, донесли монарху о том, что незаконная принцесса Фрая-Меркьюли неожиданно совершенно ужасно переменилась. Ее внешность неописуемой красавицы, которой некогда восторгались все, кто ни встретил бы ее, необъяснимым образом страшно испортилась так, что, поговаривали, и родной отец с трудом ее узнавал. Очевидцы рассказывали, что сделалась она внезапно похожей на лесную ведьму отшельницу, которая уж порядочный срок не видала людского общества. Ее волосы заметно поседели, лицо сморщилось, хрупкое туловище ее сделалось дряхлым и горбатым, красивые нежные руки превратились в пару тонких сухих палок, а длинные стройные ножки будто бы укоротились и совсем уж перестали быть длинными и стройными... Но всё это - сэр Уильям как-то резко дёрнул головою и приподнял выразительно брови, - детали абсолютно не важные ни для меня, ни для вас, ни для кого другого, и к нашей уроку, и к нашей теме не имеющие ни малейшего отношения. Важно для нас лишь то обстоятельство, что вместе со внешностью претерпел неприятнейшие изменения и ее характер, и всё ее нутро. Стала она не по мере жестокою, замкнутою, скрытною, неучтивою и даже, не побоюсь этого слова, агрессивною, такою, что собственные её дети остерегались её и старались не видеться с нею ни днём, ни, тем более, ночью. Иные утверждали, что Фрая в действительности занялась колдовскими деяниями, связалась с ведьмами и гадалками, поплатившись за это своею красотой во всех смыслах этого слова, - учитель сожалеюще развел руками, - Ныне же официально принято считать за правду то, что лжепринцесса по-настоящему была oдержима бесами, этой версии придерживается автор данного учебника, каждый здравомыслящий человек, в том числе и я, и вам я настоятельно советую ее придерживаться, если же вы всё-таки хотите с успехами завершить учебный год, - сэр Уильям азартно ухмыльнулся и сел наконец за тот самый стол, который первым принимал на себя всю злобу и весь гнев учителей.

"Странный это, однако, человек. - вскользь подумалось Сельве. - Смеется над бунтами и восстаниями, а о бесах рассуждает со всею своею учительской серьезностью! Уж не болен ли он?"

- Дошло в конце концов и до того, что намеревалась она заговорить своему отцу зубы и вынудить его напасть со своею истощенной и неподготовленной армией на фейлардесские города, принадлежащие, как вы конечно знаете, испокон веков одним лишь нам и никому иному! - сказал сэр Уильям особенно восторженно, лихо закинув ногу на ногу и поставив локти на тонкий слой стекла, покрывавший весь стол, и хранящий под собою множество документов с замысловатыми корявыми росписями, тетрадными листами, перечеркнутыми сплошь красной пастой, с помятыми и завернутыми уголками, квадратными листами бумаги, исписанными мелким каллиграфическим почерком, красочными открытками и может быть даже письмами, которые если и нашли своих адресатов, по вовсе и не представляли для них необходимой ценности, - Тогда же сложившиеся обстоятельства не определили юному Фридриху иного выбора, кроме как подослать доверенных личностей в провинцию в целях усмирения одержимой лжепринцессы. Специальные посланники монарха вознамерены были разрешить устоявшуюся неудобную сутуацию совершенно мирным способом, не причиняя никакого вреда и ущерба ни самой Фрае, ни ее семье. Но она, быть может по своей глупости, быть может из-за своего колдовского жребия, встретила гостей через чур враждебно, напав на них с холодным оружием и нанеся им серьёзные увечия, тем самым вынудив их, - сэр Уильям протяжно вздохнул, - её убить. К счастью, злая ведьма скончалась скоро и без последствий для фейлардесских людей. (Жаль, не сожгли её на костре, как и должно поступать с каждою ведьмой!) Но, уж если ввязываться в дело с настоящей колдуньей, то она конечно, не сможет уйти, не расквитавшись, и даже после смерти своей сумеет оставить неизгладимый для всего мира след. Ко всеобщей печали так оно и вышло в тот роковой раз. Умирая, безумная колдунья наслала на нашего юного короля (да будь она, прости, Боже, проклята бесконечно!) чудовищное заклятие, по вине, очевидно, которого Фридрих пятнадцатый вскоре скоропостижно и совершенно внезапно умер.

Сэр Уильям, как и ожидалось, замолчал, сжимая пальцами красную ручку, обратной стороной которой он выводил на столе непонятные узоры бесцельно, но задумчиво.

- Не было ли каких других... этих... предпосылок для такой трагичной и неожиданной... это... смерти монарха? - спросил мальчик за первой партой, смуглый, с черными, как сажа, волосами и таким же черным, маленьким, но заметным пучком под носом.

- Не было, - решительно отрезал учитель. - Ничего подобного не было!

Затем сэр Уильям по привычке глянул на часы, которые, что было нисколь не удивительно, и теперь ни о чём не могли сказать ему и все по-прежнему нервно дергались.

- Э-эх! - с досадою протянул он, зашибая на этот раз ладонью край бедного стола, который тут же застонал и затрясся будто со страху. Но уже через мгновение лицо сэра Уильяма вновь приобрело свойственное ему выражение радости и оптимизма, морщинки сожаления и тоски на нем вмиг расправились, гордость и восхищение заиграли на нём с новою силой, и за сияло оно подобно солнцу, выползшему только что из-под мрачного покрывала суровых туч и воцарившему снова на небосклоне, он мужественно распрямил спину и, вызывающе подняв голову, произнес с воодушевлением, - Но вот тут-то и началась она - великолепная эра правления прекрасной Райдмирии, первой и единственной в истории королевы Фейлардеса, которой только предстояло вспыхнуть пламенем всеобъемлющей звезды и засветиться ясным огнём надежды и справедливости, указав всему своему народу, всем своим недругам и всему миру нашему его верный путь и истинное место. На ее долю обрушилась полоса отвратных событий: восстание в Сент-Эй дель Фане, невыносимая боль от утраты близких, разногласия и ссоры с сестрой, война с тогда еще мало кому известной Тиашанией, и все, абсолютно всё это суждено по воле Божьей было ей преодолеть, и преодолела она всё это донельзя храбро и достойно, за что и прослыла на весь свет великою правительницей, - сэр Уильям остановился, чтобы перевести дыхание, блаженно разинув рот и приросши глазами к портрету той самой Райдмирии, а Сельва тем временем размышляла над тем, как же долго, наверное, он выучивал свою длинную речь. Когда же чувственный порыв уважения наконец отпустил учителя, и черты его перестали источать восторг, он, поежившись на стуле, устеленном всяким тряпьем, продолжил. - Первым же ее указом после коронации было сократить подати, взимаемые с граждан, дабы облегчить тяготы крестьян и даровать им большую свободу...

- Однако же тут вы ошибаетесь, господин Уильям. Первым указом Райдмирии было выдать свою сестру замуж за того самого сэра Альтона Гилберта, принадлежащего к фейлардесским графам - дерзко заметила Сельва, сама испугавшись своей смелости, и доли которой ранее она при всем желании не смогла бы отыскать, будто кто-то нарочно выдавил или, вернее, выплеснул из нее это язвительное замечание.

- Вот не привидилось бы мне в самых моих снах, - укоризненно отозвался пораженный учитель, - что учащиеся вашего класса, которые между прочим выдают очень даже отличные результаты и преуспевают во многом, обладают до жути несдержанным поведением и неподобающими манерами. Не по-божески, однако, это!Впредь знай, милая Сельва, что учителя - это те достопочтеннейшие люди, которых перебивать, спорить да ко всему сомневаться в чьих знаниях школьникам не дозволено, и престыжены должны быть те, кто полагает иначе! Уже сколько мы, рабы науки, сотворили для вас, неотесанных детишек, добра и благодеяний, сколько сил и преданной души своей мы в вас вложили, сколько старании, какое здоровье мы на вас истратили! Эх! Тут уж никакими богатствами, никакими сокровищами труда нашего не измерить!.. - сэр Уильям с неподдельной тоской посмотрел на Сельву и вздохнул изнуренно. - А что же до Райдмирии... Гм... Что же до Райдмирии и ее указов, то принцесса Франциска и сэр Альтон искренне любили друг друга, и она из своего великодушия, удовлетворившись счастьем сестры, не в силах была им отказать... Ну да ничего! Нам-то с вами, собственно, какая забота до того, за кого вышла принцесса Франциска, и на ком женился сэр Альтон? Заботы-то нам с вами никакой! Предметом вашего восхищения и умиления неизменно и при любых обстоятельствах должна служить благородная Райдмирия Хокесфлейм да все доблестные короли Фейлардеса да один лишь всемогущий Бог, - перечислил сэр Уильям, как бы невзначай обратив взгляд свой к портрету нынешнего монарха, Фридриха двадцать первого. - Вскоре, освоившись и свыкшись с новыми обязанностями, королева Райдмирия решает отправиться в путешествие по своей огромной стране с целью повидать мир, посмотреть, как устроен быт и традиции крестьян и разузнать, наконец, то, чем живет и отчего страдает народ фейлардесский, вместе с возвышенным её отцом графом Драгосом Дувелересом и его сестрой, поэтессой по имени Мая-Фресса, да простит ей Боженька её грешную душу и порочное творчество! - учитель снова сложил руки у груди и поклонился невесть кому. - Гвардия западных наместников на тот момент была столь слаба и неопытна, что ни один здравомыслящий человек не утрудился бы задержать на ней свое внимание. Внимание, скажу я вам, следовало бы задержать на вероломстве и подлости самих так называемых западных владык, потому как, стоило лишь только королеве со своими приближенными съехать из столицы, как князь Кристофер Стоунарм, бесцеремонно выказав свою неблагодарность и показав во всей красе свое истинное лицо, отдал приказ своим... Гм!.. - сэр Уильям задумчиво кашлянул, - щеглам напасть на столичный продовольственный обоз и разграбить его до последней, как говорится, капли, о чем Райдмирия узнала в поездке из письма своей матери, оставшейся в Дрегсвилле, которая в свою очередь получила сие отвратительнейшее известие от доверенных личностей из Сент-эй дель Фаны. Уведомившись об этом ужаснейшем замешательстве, огорченная и, не станем скрывать, обиженная (еще бы ей не обидеться, ведь ее кровные родственнички так, можно сказать, низко и подло ее обманули, а вернее, предали! Никому из вас, никому даже из самых злейших врагов своих между прочим не желаю я пережить подобного!) королева незамедлительно прервала своё путешествие и лучшими фрейлардесскими дорогами воротилась в столицу, - Сельва на минуту задумалась, прикидывая или во всяком случае пытаясь прикинуть в уме, сколько же у добродушного и податливого сэра Уильяма отыщется злейших врагов, и сколько же во всём могущественном и процветающем Фейлардесе отыщется таких уж замечательных дорог. - В Дрегсвилле её встретили с восторгом и ликованием...

- И в каком же состоянии пребывала к тому времени армия королевы? - с участием спросила Нина, озарив класс взглядом своих ясных глаз, любознательность и застенчивость которых премного очаровывали сэра Уильяма и заставляли его тотчас расплываться в широкой и приятной улыбке.

- В пре-вос-ход-ней-шем! - торжественно заверил учитель, твёрдо и без запинки, поднатужив однако весь свой слух, каким он только обладал к своим годам, чтобы уловить как всегда чуть слышимый вопрос Нины. - Возвратившись в столицу, королева, не мешкая, выслала в провинцию полк самых доблестных и отважных бойцов на усмирения нерадивых князей...

- Будь я Райдмирией, я бы, честное даю слово, не осмелилась выезжать из столицы в столь мятежное время! - с жаром воскликнула Сельва, ловя на себе одним глазом презрительные и ехидные взгляды ухмыляющейся Маргаритки, а вторым - насмешливо игривое лицо Инессы, что-то несдержанно шепчущей на ухо Глории, пребывающей по обыкновению в недоумении. - Слишком уж это было неразумно и неосторожно с той даже точки зрения, что Райдмирия ведь была королевой, а не...

Сельва не договорила. Ей помешал резкий, глухой, но неистово громкий хлопок, такой точно, который бывает обыкновенно при ударе плётки о деревянную мебель. Мгновением позже раздался слабый треск, скрип и, казалось, едва различимый всхлип. В ту же секунду учительский стол ненадежно зашатался, так же как и человек нередко шатается спьяну, и невольному зрителю начинает мерещится, что вот-вот он необратимо упадёт ничком, но он, вопреки ожиданиям, все не падает, хотя и держится с трудом на ослабленных ногах. Так же и стол, который год держался необъяснимо на своих потрепанных боках. Сельва робко посмотрела на сэра Уильяма. Сэр Уильям тоже посмотрел на Сельву, и она против воли вздрогнула. Физиономия его сконфуженно искривилась, будто увидал он пред собою самого дьявола. Глаза его вспыхнули и презрительно сощурились. Губы сузились и до боли вцепились друг в друга так плотно, что вокруг его рта мелкими полосками выступило множество морщинок, похожих издалека на россыпь извилистых трещинок. Щёки загорелись с новой силой, помалиновели, а лучши сказать, побагровели, и лицо его теперь сделалось подобно отнюдь не помидору, а самому настоящему свежему гранату. Насупившиеся брови сблизились так устрашающе и так тесно, что над глазами и у самой переносицы, казалось, вытянулась сплошная пушистая линия. Сэр Уильям угрожающе поднял трясущийся очевидно от гнева палец, негодующе топнул ногою, отставив её, точно напоказ, да так и замер в эдаком положение, силясь, по-видимому, что-то сказать, но ничего абсолютно не решаясь вымолвить. Его подбородок нервно и безобразно задёргался.

- Да как же это... Да как же это ты только смеешь помышлять! - зверем заревел сэр Уильям, так, что весь класс чуть ли не подскочил со своих мест, и тон его удивительно равномерно возвышался с каждым последующим словом, как лавина, будто бы Сельва со зла нанесла непростительное оскорбление всей его семье самыми непристойными выражениями, - Да как это тебе только не стыдно ставить себя, не научившуюся уму-разуму девчонку вровень с самой Райдмирией Хокесфлейм! (сэр Уильям возвел очи горе) С самой владычицей Фейлардеса! С той, что посвятила жизнь свою усмирению Непокорного Запада! С той, что была Богом послана укротить и поставить на колени целый наш необъятный мир! С той, смелость и решимость которой позволили однажды тебe... и всем нам, - сэр Уильям широким движением взмахнул рукой, поспешно и, как показалось Сельве, с особенным рвением обводя кабинет и всех в нем присутствующих, - появиться на свет и иметь честь жить и гордиться нашей просторною, непокорённою и всемогущею Родиною!..

Сельва ужасно сконфузилась, побледнев пуще прежнего, но почувствовав однако, как горячо и немилосердно сильно уши наливаются кровью. Пот выступил у нее на лбу и струйкой покатился по виску, школьная рубашка полностью взмокла и прилипла к телу.

- Извините... - пролепетала она слабым голоском, до боли сжимая ручку, тоже достаточно взмокревшую и достаточно липкую.

- Молчать! - рявкнул сэр Уильям тем басом, которым, нужно полагать, командиры награждают своих подчинённых за какой бы то ни было проступок или досадную оплошность, - Государство обеспечило вас всем, оно дало вам всё и даже более того!.. А вы?.. Эх вы!.. Вместо того, чтобы выказать должную благодарность, вы сравниваете себя, вы, недоученные смертные отродья, сравниваете себя с величайшими личностями величайшего прошлого нашей страны!.. (Одержимый патриотическим припадком, сэр Уильям забыл назвать страну величайшей) Чего же вы уразумели за всю свою жизнь? Чему мы только вас ни пытались научить! Выучили вас, что называется, на свою голову! Вот ты! Ты, вижу я, смеёшься, а? Хихикаешь себе, а? - учитель, в край разозлившись, обратился к омертвевшей Сельве, губы которой болезненно расползлись в неправильную дугу и поминутно судорожно подрагивали, но ничуть и не пытались улыбнуться или, чего лучше, захихикать. Сэр Уильям был вне себя от ярости. И более всего опасалась Сельва того, что вместе с этим рассудок покинет его, и слепое безумство возымеет над ним власть, такую нерушимо крепкую власть, какую некто возымел над ним много лет назад...

Сельва нервно и как-то странно взглотнула, так, что жёсткий ком встал вдруг поперёк её горла и на мгновение, как ей самой почудилось, сдавил её дыхание. О голову ей будто что-то разбили: в виске остро кольнуло, в ушах шумно зазвенело, перед глазами её кругами и бесформенными пятнами поплыли и запрыгали тёмные облики, с какими Сельве доводилось сталкиваться, резко вскакивая с места.

- Извините-с... - пробормотала она почти шепотом и сама испугалась своего голоса: таким уж сиплым и низким он ей показался.

- Будешь же ты мне ещё оправдываться! - завопил сэр Уильям, - Как могла ты вообразить (хотя бы, знаешь ли, вообразить!) себя членом королевской семьи и тем самым вознести себя к небесам! К самим звёздам! Не по-божески это! Нет, не по-божески! - повторял учитель усердно, с таким жаром и с такой страстью, будто в этом-то повторении и заключалась вся суть его преподавания и вся прелесть науки истории. И тут он растерянно замолчал, обрываясь на полуслове, сражённый словно какою-нибудь очень резкою и не приятною для него самого мыслью. В изумлении разинув рот и озадаченно вытаращив глаза, таким образом, что они превратились в два половника без ручек, сэр Уильям ожесточенно стукнул кулаком на этот раз, однако, по ближайшей парте, отчего оба мальчика, сидящие за ней, поспешили притихнуть и, затаившись, начать что-то старательно записывать. Даже брови его удивленно распрямились и вздумали полезть в обратном направлении. Он шагнул ближе к Сельве и пристально заметил. - Али ты встала на иную дорожку? Али избрала ты неправедный путь грешников и подлецов, какими в сущности и являлись западные князья? А? Кто же это затуманил твой юный взор и взбаламутил твой ясный разум? А? Кто посмеел пошатнуть твой рассудок, твоё мировоззрение, обезобразить всю красоту твоего ума и свести тебя во тьму и невежество? А? Уж не иноагенты ли или, еще чего доброго, западные шпионы?..

- Государство... - почти в беспамятстве ответила Сельва твердо и, не колеблясь, леденея однако тут же от ужаса.

- Как!? - взревел сэр Уильям и, казалось, чуть было не начал в бешенстве топать ногами, биться головой о стены, царапать их ногтями и кидать о пол стулья и парты. - Чего это ты там мямлишь? А? а? Всё ясно с тобою, все понятно... с эдакой-то мошенницей! Вот и вижу я теперь, кто ты взаправду будешь такая! Сегодня, что говорится, она уподобляет себя Райдмирии Хокесфлейм, завтра - читает зарубежные книги и слушает иностранную музыку, а после, (вот и погляжу я, как это случится, после-то!) а после она сговорится с западными извергами и Родину свою продаст!.. - сэр Уильям снова сделал обворожительно широкий шаг в сторону Сельвы. Во взгляде его даже отразилось некоторое злорадство и азарт. Он произнес растянуто, спокойнее, впрочем, прежнего, но всё еще по-своему ядовито свирепо. - Записываем, господа, записываем! Считаю своим святейшим долгом уведомить вас, а вашим в соответствии долгом - выслушать меня и запомнить на всю жизнь, что же свершилось далее. Так-с, значит... А далее-то вот, как оно всё свершилось-то. Князь-то, Кристофер Стоунарм (хотя, зачем, впрочем, вам знать его по имени, если же лжецы и лицемеры должны оставаться безымянными?) изволил писать письмо заокеанскому тогдашнему королю Агласа с жалкою просьбою о помощи, на что тот очень скоро велел послать положительный ответ, узря, как вам известно, в поддержке необученной армии некую для себя выгоду. Именно и только лишь благодаря такой вот кой-как склеенной дружбе и поддержке, наместнички сумели дать королевской армии какой-никакой отпор при осаде Вилл'óреса-на-Жандерме, позорный, разумеется, до абсурда, - сэр Уильям мучительно вздохнул и с досады развел руками так, словно желал кого-то обнять, но в тот же миг руки его безвольно и неделикатно плюхнулись на его бока. - Фейлардесский, конечно, полк (чего уж тут собственно утаивать?) претерпел некоторые весьма щекотливые неудобства и столкнулся с весьма не простыми... гм... конфузами, если же вы позволите мне так выразиться, (класс позволил) и нелепыми замешательствами. (какими, однако, замешательствами, сэр Уильям так и не потрудился растолковать) Но! - выплеснул учитель с такой четкостью и решительностью, будто возгласом своим готовился повлиять на ход самой истории. Оба мальчика за первой партой вздрогнули, - Благодаря неотразимой доблести наших солдат, острому уму и находчивости наших генералов и конечно же качественно продуманной стратегии нашей святой королевою и ее лучшими военачальниками, нам, - сэр Уильям сделал сильный акцент на последнее слово, - удалось одержать сокрушительную победу и раскрошить врага, как говорится, в пух и прах.

Лицо сэра Уильяма вновь приобрело чрезвычайно довольное выражение. А Сельва почувствовала внезапно, как голова её перестаёт кружиться и заунывно гудеть, как смертельная бледность, о коей лишь блеклая кожа теперь могла служить напоминанием, отхлынула от ее лица, как тело ее прекратило дрожать, и как жалкое чувство стыда и безысходности покидает наконец ее. Учитель же, придя в совершенное умиротворение, успокоившись окончательно и как будто позабыв уже и дерзкую на язык ученицу, и грозную перепалку с нею, деловито расхаживал по кабинету, из угла в угол, приняв вид серьезный и нравоучительный, с каким обычно расхаживают профессора и ученые, в высшей степени образованные, чем приводил весь класс в некоторое замешательство и смущение.

- Победа, победа-то, - говорил он вдохновенно, страстно жестикулируя, - каким трудом, какими страданиями досталась нам эта победа! Благодарите за нее нашу величайшую королеву Райдмирию, молите Бога за нее и... и за святейшего монарха нашего, Фридриха. (добавил сэр Уильям совершенно осознанно, расплываясь в блаженной улыбке и переводя свой заворожённый взгляд с портрета Райдмирии на портрет Фридриха) Ибо без их драгоценнейшего участия мы бы вовеки не прочли, не прочувствовали и самую малость, хоть бы даже привкуса победы и никогда не имели бы честь помнить и гордиться... Молите вы Бога и за то, что бесчестный князь Кристофер во время осады Вилл'óреса-на-Жандерме получил, как вам известно, пулю в лоб и, хвала всему святому, покинул этот мир. По сей день он, нахал и безбожник, мучается, разрываясь от криков, в аду. Дети же его после позорного поражения провинции были разлучены и лишены каких бы то ни было титулов и наследства: мальчишку продали в рабство, в Бладорию, за сущие гроши, а девчонку... об этом история и вовсе умалчивает.

Сэр Уильям заложил руки за спину и все с тем же заносчивым выражением высокообразованности принялся, что в сущности своей было более, нежели ожидаемо, расписывать отменные преимущества фейлардесской армии перед необъединенными армиями всех правителей Непокорного Запада, в рядах которых, как он сам изволил разъяснить, царил полнейший беспорядок, а дисциплина и вовсе отсутствовала. В мельчайших подробностях поведал он о том, как рушился и бедствовал военный промысел Запада: рассказал о том, что у западных наместников в казне не было и монетки на содержание своего войска, о том, что фейлардесское обмундирование и по наружности своей смотрелось красивее и благороднее западных лохмотьев, и отличалось, со слов самих генералов, удобством и надежностью, о том, что рыцарские доспехи, выкованные фейлардесскими кузнецами, были гораздо крепче и выглядели куда устрашающе легких, как перина, западных ржавых и хрупких, как фарфор. Не забыл он упомянуть и фейлардесское оружие, как известно, не имеющие аналогов по всему свету: фейлардесские мечи, как выяснилось, ударяли и рубили насмерть с первого раза, с безумною силой и со скоростью молнии, стрелы и пули во всех случаях попадали точно в цель, без промаху. К оружию, надо отметить, сэр Уильям питал особенную страсть и не упускал ни единой возможности, как только таковая перед ним представлялась, рассказать о нем всё, что когда-то он сам узнал, такое даже, что и к уроку-то не имело ни малейшего отношения и о чем детям рассказывать совсем и не следовало бы, а в иное время сочлось бы недопустимо. Как бывший солдат и истинный знаток военного дела не мог он не затронуть и выдающихся фейлардесских полководцев, которых на земле родной, как он заметил, была тьма немеренная, тогда как на Западе едва ли такие существовали. Тут же нескончаемым потоком посыпались повести об отважных подвигах фейлардесских генералов, полководцев и простых солдат, сопровождаемые всплескиванием рук, восторженными вздохами и умело подобранными романтическими фразами, среди которых проскальзывало мимолетно, словно падающая звезда, всего на миг искрящаяся на небе, имя нынешнего короля Фридриха. Не мог сэр Уильям сдержаться и от того, чтобы не напомнить ученикам о своем военном прошлом, о том, как десять лет назад он в период кровавой войны с Агласом бок о бок со своими боевыми товарищами, ратными воинами, вытеснял неприятеля с фейлардесских границ, прорывал оборону врага, разделывался с безжалостными западными наёмниками и насмерть стоял за свободу и независимость своей Родины, причисляя при этом без умолку армии Фейлардеса такие достоинства и такие невиданные вещи, о коих, вероятно, не подозревал ни единый чиновник, ни главнейшие военачальники, ни верховные министры, ни даже сам король Фридрих. И так увлечённо он всё это рассказывал и припоминал, с таким счастливым блеском в глазах, с такою гордостью, какая присуща одним лишь яростным и слепым патриотам, с таким нескрываемым удовольствием, отражающимся ва лице его, что, казалось, готов был посвятить этому весь оставшийся урок и пожертвовать на это целую перемену Быть может, так бы всё оно и вышло, если бы в ту минуту, когда сэр Уильям со своим полком штурмовал агласскую крепость Остермонд, имеющую стратегическое значение для хода всей войны, Стэнли не перебил его весьма учтиво, и почти стыдясь.

- Разве же это не правда, - спросил он, вновь краснея, - что в век Райдмирии Хокесфлейм на наших землях обитали гигантские ястребы, которых ей удалось приручить диковинными чарами? Разве же это не правда, что она и дети её летали на них под самыми облаками? Разве же не правда, что одни только перья ястребов ее величества были размером с человека и градом осыпались на землю, пронзая насквозь сердца невинных людей и в пепел истребляя целые города и провинции? Разве не ястребы оказали королеве помощь в покорении Сент-эй дель Фаны?... - лепетал Стэнли с каждым словом всё тише и тише, будто кто-то постепенно закапывал его бархатистый голос.

Но вместо ответа сэр Уильям прыснул, как сочная спелая вишня и залился таким истошным смехом, словно не смеялся три года, словно выдернули из него незримую пробку и позволили ему наконец прыснуть. Он заходился такими истерическими воплями и издавал порою до того не человеческие звуки, что бедные ученики, в особенности Стэнли, малиновый, как жареный рак, не знали, что и думать. Однако следом за неистовым припадком, окончившимся скоро столь же внезапно, как и начался, последовали лишь премудрые советы о том, что меньше нужно распускать уши на каждом углу и верить мифам, преданиям и сплетням, разносимым, разумеется, необразованными иноагентами и глупейшими отсталыми от мира людьми.

- Чего это только не выдумают глупцы и народные враги, - говорил он, - чтобы всячески принизить фейлардесское государство, украсть долю его могущества и приписать великие заслуги и победы наших королей перьям, клювам и лапам каких-то там еще неродивых ястребов. А сами-то! Хех! А сами-то все они кто?

Оказавшись вновь у доски, сэр Уильям решительно кашлянул в кулак, как бы подтверждая тем свою выше изложенную реплику,  припоминая, что давалось ему с большим трудом, на каком эпизоде и при котором настроении он кончил завораживающий рассказ о военном деле. Припомнив тут всё до мельчайшей подробности, сэр Уильям засиял, как вновь зажженная лучина, но, осознав сейчас же, что находится на своем же уроке истории, а не в своем несокрушимом полку, что окружают его обыкновенные ученики, а не доблестные солдаты, и, вспомнив, видно, в конце концов, о том, что взятие крепости Остермонд в период Семилетней войны обернулось провалом, решив, что уж об этом ученикам лучше не рассказывать, потому как выйти это у него могло совершенно нелепо, неуместно или, что тревожило его более всего, неинтересно, замялся, захмыкал, задергался неспокойно, а потом с концами отказался продолжить военную тему, притворившись, что по старости забыл, о чём шла речь. "Подвиги, - рассуждал он про себя, - подвиги! Вот что нужно молодому поколению! Подвиги! А разве же есть подвиг там, где поражение? Уж этого-то им, этим любопытным детям, услышать и не захочется, уж об этом-то им и вовсе лучше не знать". Подумав так, сэр Уильям вдруг вернулся к теме урока, так же резко и бесцеремонно, как и отступился от неё.

- Спустя долгие пятнадцать лет после разорения взбунтовавшейся провинции, - начал учитель, вновь зашагав из угла в угол перед доской, - королева Райдмирия с тремя своими детьми и двоюродным братом Джеффри Хокесфлеймом, за которого она вышла замуж по расчёту, приезжает в западную провинцию Мауриэл, что ныне считается независимой страной в объединении Союза, - сэр Уильям едва заметно поморщился. - в гости к своей сестре, сделавшейся одной из самых влиятельных на ту пору графинь во всем Фейлардесе. Но ничего, как вам известно, не может пройти бесследно, так и излишняя, пагубная близость принцессы Франциски к Западу, его культуре и обычаям, его сподвижникам и пропагандистам, распространяющим ложные слухи о нашем государстве и народе, отпечаталась на её судьбе неизгладимым следом. Охваченная неблагоприятным влиянием поверженных князей Сент-эй дель Фаны, имевшая семерых, прошу заметить, детей принцесса вскоре совершенно обезумела и бездушно отреклась от своей сестры, что привело королеву в непостижимое отчаяние и тоску. Райдмирия, как вам известно, обладала отнюдь не скверным характером и, не лишенная человеческих чувств, горячо любила свою сестру тем самым сердцем и тем самым разумом, над которым, вопреки всемирному расположению и предпочтениям, не смогло одержать победу вульгарное Западное общество...

- Позвольте, сэр Уильям... - смущаясь и как бы издалека к нему вновь обратилась волнующаяся отчего-то еще сильнее Сельва, не заботясь однако уже ни о своём не в меру смелом поведении, ни о том, что учитель, вероятно, все еще не успел позабыть и недавнюю оплошность, приведшую его в полнейшее негодование, и о том, что он, быть может, напротив хранит теперь в себе глубочайшую по этому поводу обиду. - Позвольте задать вам всего один вопрос. Вы обвиняете соседей во всех недугах: в болезни, в измене, в предательстве, в колдовстве, в смерти, - говорите о том, что враги были слабы, побеждая нас, о том, что сам Бог послал Райдмирию на землю, когда жители Сент-Эй дель Фаны объявляли о своих князьях ровно то же, говорите о семье как о великой королевской ценности, когда сама королева отослала свою горячо любимую сестру далеко на север, позабыв о ней на долгие пятнадцать лет и не навестив ее ни разу, встретившись с ней лишь только для того, (о чем вы впрочем и не говорите) чтобы помолвить своего старшего сына Фоланда, будущего короля Фейлардеса, с одной из её дочерей, и после всего Франциска отреклась от сестры по причинам, которые вы не потрудились объяснить, но и здесь, по вашим словам, кроется вина Запада, так в чем же она?

Невозможно не упомянуть того, как сильно сэр Уильям был поражен прямотой и смелостью Селовы, смотревшей всё это время ему в глаза так честно и искренне, будто стремясь взглядом своим выдавить из него ответ. Но сэр Уильям молчал. В полнейшей растерянности забегал он глазами, не излучавшими теперь ни теплоты, ни миролюбия, а лишь жалкую безысходность, по всему классу, словно пытаясь отыскать верный ответ на потолке, стенах или на лицах еще более озадаченных учеников. Ответ, вопреки надеждам учителя, всё не приходил, а нетерпение, как ему казалось, Сельвы не могло оставить его в покое.

- И всё-то вам надо знать! - сказал он наконец раздражительно. - А ведь, как вам известно, чем меньше знаешь, тем крепче спишь! Неужель вам недостает того, что преподносят вам мудрейшие образованные люди? Неблагодарные дети! Ах, какие неблагодарные!

- Извините, - обиделась Сельва, - Если вас это утешит, я не буду больше задавать вопросы.

- Хе-хе! А вот тут-то ты и ошибаешься, любезная Сельва. Вопросы на уроке задавать следует и даже в высшей степени необходимо. Вот только речь-то идет о вопросах правильных. А неправильные что ж? На неправильные и учитель ответить не сумеет!

Высказавшись таким образом, сэр Ульям вновь принялся объяснять тему урока, и вновь то и дело восхвалял он фейлардесских монархов, чиновников и доблестную фейлардесскую армию, не обращаясь больше к Сельве и не удостаивая ее даже мимолетным взглядом, позабыв словно о ее присутствии и об их неприятных разговорах. Сельва была тому рада. Убог и омерзителен вдруг сделался для нее урок. Жалкими и уродливыми вмиг показались ей все, кто окружали ее сейчас в кабинете истории. Низость и безумство обступили ее со всех сторон, тяжким бременем склонившись над необъятным Фейлардесом, обманчивые хитрые голоса зашипели, застонали, засмеялись, наперебой заговорили в ее голове, обезображенные нечистью руки потянулись к ней из-под земли, силясь ухватить ее за что попало, утащив с собою на дно глубочайшей пропасти, оскверненной лживостью и лицемерием, схоронившей в недрах своих несметное множество тех, кто способен был ценою, быть может, собственной жизни изменить уставы окаменевшего мира, искоренив его нелепые, неосознанно утвердившиеся пороки... Лишь тоненький луч померкшего солнца, единственный спутник живого рассудка, с трудом пробился сквозь занавес тьмы и неведения, осветив путь человеку, в коем все ещё билось доброе сердце, и чистый разум всё ещё не был помутнен мерзостями жизни.

Учитель говорил беспрерывно. Но из рассказа его, сумбурного и несвязанного, следовало лишь, что спустя многие годы после отречения Франциски, долгой и изнурительной войны с Тиашанией, после десятков кровавых междоусобиц и интриг, неугомонные князья Сент-эй дель Фаны силой вынудили бедную королеву уступить и провозгласить провинцию независимою страной со своими порядками и устоями, экономикой и политикой и, что самое главное, со своей монархией. Действия королевы сэр Уильям пояснил тем, что у нее, ввиду неудачно сложившихся обстоятельств, не имелось иного выбора, и что шаг этот был тщательно обдуман и предусмотрен, а кроме того являлся важною частью безымянного королевского плана.

Но Сельва его уже не слушала. Впервые ее объяло то гнетущее чувство, что обычно испытывает вечно одинокий странник, оказавшись вновь на чужой земле, в холодных незнакомых краях. В очередной раз она посмотрела в окно. Там, на остывшей сырой улице, всё еще подметали промокшие листья, собирали разбросанный ветром мусор, мыли запотевшие стекла и всё ещё, однако, не понимали, к чему весь этот долгий неблагодарный труд.

А впрочем, и вправду, для чего же это понимать?..

✨Продолжение следует ✨